Энн Райс 
Мэйфейрские ведьмы

Жизнь Мэйфейрских ведьм – 1

Издательский текст http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=8738827
«Мэйфейрские ведьмы»: Азбука, Азбука-Аттикус; СПб.; 2015
ISBN 978-5-389-09344-7
Аннотация

Какая связь между сожженной на костре в XVII веке неграмотной знахаркой из затерянной в горах шотландской деревни и молодой женщиной-нейрохирургом, спасающей жизни в одной из самых современных клиник Сан-Франциско? Между энергичной красавицей – владелицей плантации на экзотическом острове Сан-Доминго – и несчастной полубезумной калекой, много лет не покидающей стен старого особняка в Новом Орлеане?
Ответ может шокировать! Все эти женщины принадлежат к одному клану, и имя им – Мэйфейрские ведьмы…
Роман открывает знаменитую сагу о семейном клане Мэйфейрских ведьм, которая имеет тысячи поклонников во всем читающем мире.

Энн Райс
Мэйфейрские ведьмы

© И. Иванов, гл. 1–14, перевод, 2014
© И. Шефановская, гл. 20–39, перевод, 2014
© Е. Коротнян, гл. 15–19, 40–52, перевод, 2014
© ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2015
Издательство АЗБУКА®

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав. 

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

С любовью Стэну Райсу и Кристоферу Райсу, Джону Престону, Элис О’Брайен Борчардт, Тамаре О’Брайен Тинкер, Карен О’Брайен и Микки О’Брайен Коллинзу, а также Дороти Ван Бевер О’Брайен, которая в 1959 году купила мне первую в моей жизни пишущую машинку, не пожалев при этом времени и сил, чтобы найти хорошую модель. 

И дождь окрашен в цвет мозга. И раскаты грома словно нечто, вспоминающее о чем-то.
Стэн Райс 

Часть 1
Пойдем со мной

1

Доктор проснулся в испуге. Ему вновь приснился тот старый дом в Новом Орлеане. Он видел женщину в кресле-качалке. И мужчину с карими глазами.
Даже сейчас, в своем тихом номере на одном из верхних этажей нью-йоркского отеля, доктор испытывал давнее чувство неопределенности. Он снова говорил с кареглазым мужчиной. О том, что ей следует помочь.
«Нет, это всего лишь сон, и я хочу из него выбраться».
Доктор сел на постели. Ни звука, кроме слабого гудения кондиционера. Тогда почему же в эту ночь в номере «Паркер Меридиен» его голова забита всем этим? Некоторое время доктору не удавалось отделаться от всплывшего в памяти видения – образа старого дома. Перед глазами вновь возникала женщина: ее склоненная голова и бессмысленный взгляд. Он почти слышал жужжание мух за сеткой, натянутой по периметру старой террасы. А кареглазый мужчина говорил, почти не размыкая губ, словно восковая кукла, в которую вдохнули жизнь…
Все! С него хватит!
Доктор встал с кровати и по устланному ковром полу прошлепал босиком к окну с прозрачными белыми занавесками. Он вглядывался в черные, точно сажа, крыши окрестных домов и неяркие неоновые огни, мерцающие на кирпичных стенах. Над унылым бетонным зданием напротив где-то за облаками занимался рассвет. Как хорошо, что здесь нет изнуряющей жары. И доводящего до дурноты запаха роз и гардений.
Постепенно в голове у доктора прояснилось.
Ему вновь вспомнилась встреча с англичанином в баре вестибюля. Так вот с чего все началось! С беседы англичанина с барменом и с упоминания о том, что незнакомец совсем недавно приехал из Нового Орлеана и что это воистину город призраков. В облегающем костюме из полосатой льняной ткани, с золотой цепочкой от часов, свисавшей из кармана жилета, этот весьма любезный господин производил впечатление истинного джентльмена Старого Света. Редко теперь можно встретить человека, обладающего столь отчетливыми мелодичными интонациями голоса, свойственными британскому актеру, и блестящими, неподвластными возрасту голубыми глазами.
– Да, насчет Нового Орлеана вы правы, вы совершенно правы, – обратился к нему тогда доктор. – Я сам видел в Новом Орлеане призрака, причем не так уж и давно.
Потом доктор, будто смутившись, умолк и уставился в стоявший перед ним бокал с бурбоном, в хрустальном донышке которого резко преломлялся свет.
Опять жужжание летних мух, запах лекарства. Такая доза торазина? Нет ли здесь ошибки?
Англичанин проявил вежливое любопытство. Он пригласил доктора вместе пообедать, сказав, что коллекционирует такого рода свидетельства. Какое-то время доктор боролся с искушением. Предложение было заманчивым, к тому же доктору понравился этот человек и он сразу проникся к нему доверием. Да и приятный интерьер наполненного светом вестибюля «Паркер Меридиен», где царила людская суета, представлял собой полную противоположность тому мрачному району Нового Орлеана – старого, унылого, исполненного таинственности города, полыхавшего нескончаемым карибским зноем.
Но доктор не мог рассказать свою историю.
– Если вы все же передумаете, позвоните мне, – сказал ему англичанин. – Меня зовут Эрон Лайтнер.
Он подал доктору визитную карточку с названием какой-то организации.
– Мы, если можно так выразиться, собираем рассказы о призраках – правдивые, разумеется.

ТАЛАМАСКА.
Мы бдим.
И мы всегда рядом.

Любопытный девиз.
Ну вот, все встало на свои места. Именно англичанин с его забавной визитной карточкой, где были указаны европейские телефонные номера, заставил его вновь окунуться в воспоминания. Англичанин собирался отправиться на Западное побережье, чтобы увидеться с одним человеком из Калифорнии, который недавно утонул, но был возвращен к жизни. Доктор читал об этом происшествии в нью-йоркских газетах – один из тех случаев, когда в момент клинической смерти человек видит некий свет.
– Знаете ли, теперь он утверждает, что обрел экстрасенсорные способности, – сказал англичанин, – и нас это, естественно, заинтересовало. Дотрагиваясь до предметов руками, он якобы видит образы. Мы называем это психометрией.
Доктор был заинтригован. Он сам слышал о нескольких подобных пациентах, жертвах сердечных заболеваний. И если он правильно помнит, вернувшиеся к жизни утверждали, что видели будущее. «Побывавшие на грани смерти» – в последнее время в медицинских журналах попадалось все больше статей об этом феномене.
– Да, – отозвался Лайтнер, – лучшие исследования на эту тему были проведены врачами-кардиологами.
– По-моему, несколько лет назад был даже снят фильм, – припомнил доктор. – О женщине, которая, вернувшись к жизни, обрела дар целительства. На удивление впечатляющая история.
– О, да у вас непредвзятое отношение к этому феномену, – с довольной улыбкой произнес англичанин. – Вы и в самом деле уверены, что не хотите рассказать мне о своем призраке? Я улетаю только завтра, ближе к полудню, и готов выполнить любые ваши условия, лишь бы услышать эту историю!
Нет, только не эту. Ни сейчас, ни когда-либо.
Оставшись один в полутемном гостиничном номере, доктор вновь ощутил страх. Там, в Новом Орлеане, в длинном пыльном зале тикали часы. Он слышал шарканье ног своей пациентки, прогуливавшейся в сопровождении сиделки. До него вновь доносились запахи новоорлеанского дома: раскаленной летней жарой пыли и старого дерева. С ним опять говорил тот мужчина…

До той весны доктору не доводилось бывать в старинных новоорлеанских особняках, построенных еще до Гражданской войны. С фасада дом украшали традиционные белые колонны с каннелюрами, но краска на них давно облупилась. Дом в стиле так называемого греческого ренессанса – длинное городское строение фиолетово-серого цвета – стоял в мрачном, тенистом углу Садового квартала. Два громадных дуба у входа словно сторожили его покой. Выполненный в виде роз узор ажурной железной ограды был едва различим за обильно увивавшими ее плющами: пурпурной вистерией, желтой виргинской «ползучкой» и пламенной темно-красной бугенвиллеей.
Остановившись на мраморных ступенях, доктор любовался дорическими колоннами. Растения, их оплетавшие, источали пьянящий аромат. Сквозь густые ветви солнце с трудом пробивалось к их пыльным стеблям. Под облупившимися карнизами в лабиринтах зеленых блестящих листьев жужжали пчелы. Их не волновало, что здесь слишком темно и влажно.
Доктора будоражил даже сам проход по пустынным улицам. Он медленно шел по щербатым и неровным тротуарам, выложенным кирпичом «в елочку» или серыми плитами. Над головой арками изгибались дубовые ветви. Свет на этих улицах всегда оставался приглушенным, а небо скрывалось за зеленым пологом. Возле самого крупного дерева, подпиравшего своими толстыми жилистыми корнями железную ограду, доктор всегда останавливался, чтобы передохнуть. Ствол этого дерева, занимавшего практически все пространство от тротуара до самого дома, был поистине необъятным, а скрюченные ветви, словно когти, цеплялись за перила балконов и оконные ставни, переплетаясь с цветущим плющом.
И все же царившее здесь запустение тревожило доктора. В кружевных розах ограды соткали свои тонкие замысловатые сети пауки. В некоторых местах железо настолько проржавело, что при малейшем прикосновении рассыпалось в прах. А дерево балконов прогнило насквозь.
В дальнем углу сада когда-то располагался плавательный бассейн – обширный длинный восьмиугольник, окаймленный плитняком. С течением времени он постепенно превратился в болото с темной водой и дикими ирисами. Даже запах, исходивший оттуда, будил в душе страх. Теперь полноправными обитателями болота стали лягушки – их отвратительные монотонные песни слышались в сумерках. Грустно было видеть, как маленькие фонтанчики, устроенные в противоположных стенках бывшего бассейна, по-прежнему посылают изогнутые струйки в вонючее месиво. Доктору страстно хотелось ликвидировать мерзкое болото, вычистить его, собственными руками, если понадобится, отдраить стенки. Столь же сильным было желание залатать разбитую балюстраду и вырвать сорняки, заполонившие цветочные вазы.
Даже от престарелых теток его пациентки – мисс Карл, мисс Милли и мисс Нэнси – исходил дух гнилости и запустения. И виной тому вовсе не седые волосы или очки в проволочной оправе. Дело было в их манерах. И еще – в запахе камфары, пропитавшем их одежду.
Как-то доктор забрел в библиотеку и взял с полки книгу. Из нее высыпались маленькие черные жучки. Он в испуге поставил книгу на место.
Будь здесь кондиционеры, все выглядело бы по-другому. Но старый дом был слишком обширен для подобных устройств – по крайней мере, так тогда говорили его обитатели. Высота потолков достигала четырнадцати футов, а ленивый ветерок повсюду распространял запах плесени.
Однако следует признать, что за его пациенткой ухаживали хорошо. Миловидная черная сиделка по имени Виола по утрам выводила ее на террасу, затянутую сеткой от насекомых, а вечером уводила в дом. Время от времени Виола вытаскивала свою подопечную из кресла и заставляла двигаться, терпеливо, шаг за шагом подталкивая ее.
– Она совсем не доставляет мне хлопот, – уверяла она и ласково подбадривала больную: – Ну же, мисс Дейрдре, покажите доктору, как вы ходите. Я с нею уже семь лет, – вновь обращалась Виола к доктору. – Это моя сладкая девочка.
Семь лет в таком состоянии! Стоит ли удивляться, что у этой женщины ноги подворачиваются в лодыжках и руки норовят крепко прижаться к груди, если сиделка силой не заставляет больную опустить их на колени.
Обычно Виола вела свою подопечную вдоль длинного двухсветного зала, мимо арфы и рояля фирмы «Бёзендорф», покрытых толстым слоем пыли. Оттуда – в такую же просторную столовую с поблекшими фресками, на которых были изображены замшелые дубы и возделанные поля.
Ноги, обутые в шлепанцы, шаркали по вытертому обюссоновскому ковру. Пациентке доктора был сорок один год, однако она казалась одновременно и старой, и юной – этакое спотыкающееся бледное дитя, не тронутое ни заботой, ни страстью взрослого мира. Так и хотелось спросить: «Дейрдре, у вас когда-нибудь был возлюбленный? Вы когда-нибудь танцевали в этом зале?»
Полки библиотеки были заполнены внушительного вида книгами в кожаных переплетах, на корешках которых сохранились выведенные выцветшими красными чернилами даты: «1756», «1757», «1758»… На каждом томе золотом вытиснено родовое имя: «Мэйфейр».
Ах, эти старые семьи Юга! Доктор искренне завидовал присущей им преемственности поколений. Недопустимо, чтобы история семейств со столь богатым наследием завершалась подобным запустением. Надо признаться, сам доктор не знал ни всех имен собственных предков, ни того, где они родились.
Мэйфейры – старинный колониальный клан. С портретов, украшавших стены особняка, на доктора смотрели мужчины и женщины в нарядах восемнадцатого века; были здесь и более поздние изображения: дагеротипы, ферротипы и первые фотографии. В холле висела пожелтевшая карта Сан-Доминго в грязной раме. Обратил внимание доктор и на потемневшее полотно, изображающее большой плантаторский дом.
А драгоценности на его пациентке! Они, несомненно, фамильные – достаточно взглянуть на старинные оправы. Но какой смысл нацеплять все это на женщину, которая вот уже семь лет как не произнесла ни слова и не сделала самостоятельно ни одного движения?
Сиделка рассказывала, что она никогда не снимает цепочку с изумрудным кулоном, даже когда купает мисс Дейрдре.
– Позвольте мне открыть вам маленький секрет, доктор: не вздумайте когда-либо дотронуться до этого кулона!
«Это почему?» – хотел было спросить доктор, но промолчал. С тяжелым чувством он следил за тем, как сиделка надевает на его пациентку рубиновые серьги и бриллиантовое кольцо.
Точно покойницу наряжает, подумалось ему. А за стенами дома темные дубы хлестали ветвями по пыльным оконным сеткам. И сад шелестел на отупляющей жаре.
– Взгляните-ка на ее волосы, – с нежностью говорила сиделка. – Вы когда-нибудь видели такие прекрасные волосы?
Действительно, длинные, на удивление красивые волосы – темные, густые, вьющиеся. Сиделка любила расчесывать их, наблюдая, как под гребнем они закручиваются в завитки. А глаза пациентки, при полной бессмысленности взгляда, были ясно-голубыми. Но из уголка рта мисс Дейрдре почти постоянно сочилась тонкая серебряная струйка слюны, отчего на груди ее белой ночной рубашки темнело не просыхающее пятно влаги.
– Поразительно, что никто не попытался украсть эти драгоценности, – сказал доктор, обращаясь больше к самому себе. – Ведь она совершенно беспомощна.
Сиделка одарила его надменной, понимающей улыбкой.
– Никто из работающих здесь не стал бы и пытаться.
– Но ведь она часами сидит одна на боковой террасе. Ее можно увидеть с улицы.
Сиделка засмеялась.
– Не беспокойтесь об этом, доктор. Люди вокруг не настолько глупы, чтобы войти в эти ворота. Разве что только старый Ронни приходил подстригать лужайку, но он всегда это делал, целых тридцать лет. Правда вот в последнее время у старика не все в порядке с головой.
– Тем не менее… – пробормотал доктор, но тут же прикусил язык.
В самом деле, как он может говорить об этом в присутствии безмолвной женщины, способной лишь слегка поводить глазами, несчастной, чьи руки остаются в той позе, в какой их сложит сиделка, а ноги безжизненно касаются истертого пола? Как легко можно забыться, перестать думать об уважении к этому бедному созданию! Кто знает, до какой степени она способна понимать смысл ведущихся в ее присутствии разговоров.
– Можно было бы иногда выводить ее на солнце, – переменил тему доктор. – У нее такая бледная кожа.
Но он сознавал, что гулять в саду невозможно, даже вдалеке от зловония бывшего бассейна. Из-под дикой лавровишни пробивались заросли колючих бугенвиллей. Статуи пухленьких херувимчиков, заляпанные осклизлой грязью, точно призраки, выглядывали из разросшихся кустов лантаны.
А когда-то здесь играли дети.
Кто-то из них – мальчик или девочка? – вырезал на толстом стволе гигантского миртового дерева, растущего у забора, слово «Лэшер». Буквы врезались настолько глубоко, что теперь белели на фоне восковой коры. Странное, надо сказать, слово. И странно, что с ветки стоящего в отдалении дуба до сих пор свисают всеми забытые деревянные качели.
Доктор направился к одинокому дереву, присел на качели и оттолкнулся ногами от примятой травы – качели дернулись, заскрипели проржавевшие цепи…
Отсюда южный фасад дома показался доктору громадным и потрясающе красивым. Цветущие лианы карабкались, минуя закрытые зелеными ставнями окна, до самой крыши, до двойных труб над верхним этажом. Колеблемые легким ветром ветви бамбука ударяли по оштукатуренным каменным стенам. Банановые деревья с блестящими листьями настолько разрослись вширь и ввысь, что образовали возле кирпичной стены настоящие джунгли.
Эта старая усадьба чем-то напоминала его пациентку: такая же прекрасная, но потерянная во времени и никому не нужная.
Лицо мисс Дейрдре можно было бы назвать очаровательным, не будь оно совершенно безжизненным. Видела ли она подрагивающие за окнами тонкие пурпурные завитки вистерии и удивительное разнообразие всех остальных цветов? Способны ли ее глаза разглядеть за деревьями белый дом с колоннами, стоящий на другой стороне улицы?
Однажды доктор поднимался вместе с мисс Дейрдре и сиделкой в диковинном, но исправно работающем лифте с медными дверцами и вытертым ковриком внутри. Когда кабинка тронулась, выражение лица Дейрдре ничуть не изменилось. Звук лифтового мотора, похожий на грохот маслобойки, встревожил доктора. В его воображении этот механизм рисовался как нечто древнее, покрытое толстым слоем пыли, черное и липкое от грязи.
В санатории, где работал доктор, он, естественно, забросал вопросами пожилого психиатра, своего непосредственного начальника.
– Я вспоминаю себя в вашем возрасте, – сказал старик. – Тогда я намеревался вылечить всех своих пациентов. Я собирался разубеждать параноиков, возвращать шизофреников в реальный мир и заставлять кататоников пробудиться. Вы, сынок, ежедневно устраиваете ей такую же встряску. Но в этой женщине не осталось ничего от нормального человека. Мы просто делаем все, что в наших силах, дабы удержать ее от любых крайних проявлений… Я имею в виду возбуждение.
Возбуждение? Вот, значит, в чем причина введения его пациентке сильнодействующего лекарства? Ведь даже если завтра прекратить делать ей уколы, пройдет не меньше месяца, прежде чем действие препарата полностью прекратится. Дозы были настолько велики, что другого пациента они попросту убили бы. До такого лекарства надо «дорасти».
Но если ее столько времени держат на лекарствах, разве можно с уверенностью судить об истинном состоянии здоровья этой женщины? Если бы ему удалось сделать ей электроэнцефалограмму…
Приблизительно через месяц после первого посещения дома мисс Дейрдре доктор попросил разрешения ознакомиться с ее историей болезни. Просьба была вполне обычной, и никто ничего не заподозрил. Доктор просидел в санатории за письменным столом целый день, разбирая каракули десятков его коллег и читая их туманные и противоречивые диагнозы: мания, паранойя, полное истощение, бредовое состояние, психический срыв, депрессия, попытка самоубийства… Доктор двигался назад во времени, к подростковым годам Дейрдре. Нет, даже дальше: когда девочке было десять лет, какой-то врач осматривал ее в связи с подозрением на «слабоумие».
Скрывалось ли за этими рассуждениями хоть что-то стоящее? Где-то в дебрях чужой врачебной писанины доктор обнаружил сведения о том, что в восемнадцать лет его пациентка родила девочку и отказалась от ребенка, находясь в «тяжелом параноидальном состоянии».
Так, значит, поэтому к его пациентке применяли то шоковую терапию, то инсулиновую блокаду? И что она вытворяла с сиделками, если те без конца уходили, жалуясь на «физические нападения»?
Одна из записей сообщала, что Дейрдре «сбежала», другая свидетельствовала о ее «насильственном водворении» обратно. Доктор обнаружил, что дальше в истории болезни недостает страниц. Что происходило с Дейрдре на протяжении нескольких последующих лет, оставалось загадкой. В 1976 году чьей-то рукой было написано: «Необратимое повреждение мозга. Пациентка отправлена домой. Для предотвращения паралича и маниакальных состояний предписаны инъекции торазина».
История болезни Дейрдре не содержала ровным счетом никаких ценных сведений, способных пролить свет на истинное положение вещей. Доктор почувствовал себя обескураженным. Интересно, хоть кто-то из этого легиона эскулапов разговаривал с Дейрдре, как это делал сейчас он сам, сидя рядом с ней на боковой террасе?
– Сегодня прекрасный день, не правда ли, Дейрдре?
И действительно, легкий ветерок наполнен множеством восхитительных ароматов. Запах гардений вдруг сделался дурманящим, однако не стал от этого менее приятным. На мгновение доктор закрыл глаза.
Интересно, какие чувства она испытывает к нему? Ненавидит? Смеется над ним? Или вообще не осознает его присутствия? Только сейчас он заметил в ее волосах несколько седых прядок. Рука Дейрдре холодна как лед, и прикосновение к ней не доставляет удовольствия.
Вошла сиделка, держа в руке голубой конверт. Внутри оказалась моментальная фотография.
– Это от вашей дочери, Дейрдре. Видите? Ей уже двадцать четыре года.
Сиделка держала снимок так, чтобы его видел и доктор… Девушка стояла на палубе большой белой яхты, и ветер развевал ее белокурые волосы. Хорошенькая, очень хорошенькая. «Залив Сан-Франциско, 1983 год» – было написано на обороте снимка.
В лице Дейрдре ничто не изменилось. Сиделка откинула черные волосы со лба своей подопечной. Потом махнула снимком в сторону доктора.
– Видите эту девушку? Она тоже доктор!
Виола высокомерно кивнула.
– Пока еще она интерн, но станет настоящим врачом, как вы, это уж точно.
Возможно ли такое? Неужели эта девушка никогда не приезжала навестить собственную мать? Доктор неожиданно почувствовал неприязнь к хорошенькой блондинке. Разумеется, она «станет настоящим врачом».
Сколько же времени прошло с тех пор, как его пациентка в последний раз надевала платье и туфли? Ему вдруг нестерпимо захотелось включить для нее радио. Быть может, ей было бы приятно послушать музыку. Сама сиделка целыми днями смотрела по телевизору мыльные оперы, устроившись на задней кухне.
Постепенно доктор перестал доверять сиделкам, равно как и теткам своей пациентки.
Та, долговязая, которая подписывала чеки на выплату ему гонорара, – мисс Карл – служила адвокатом, хотя ей, должно быть, уже перевалило за семьдесят. В свой офис на Каронделет-стрит и обратно она ездила на такси, поскольку подняться по высоким деревянным ступенькам в вагон новоорлеанского трамвая ей было уже не по силам. Как-то, встретив доктора у ворот, она рассказала ему, что в течение пятидесяти лет ездила на трамвае.
Однажды Виола, расчесывая волосы Дейрдре, как обычно медленно и осторожно водя по ним гребнем, заметила:
– Да, мисс Карл очень умна. Она работает с судьей Флемингом. Одна из первых женщин, окончивших Школу права имени Лойолы, – поступила туда в семнадцать лет. Ее отец – старый судья Макинтайр, и она всегда им гордилась.
Мисс Карл никогда не разговаривала с Дейрдре, по крайней мере в присутствии доктора. С его пациенткой общалась – и, как ему казалось, весьма неуважительно, даже грубо – другая тетка, дородная мисс Нэнси.
– Говорят, у мисс Нэнси никогда не было особых шансов получить образование, – сплетничала сиделка. – Вечно хлопоты по дому и забота о других. Такой же была здесь и старая мисс Белл.
В поведении мисс Нэнси ощущалось что-то угрюмое, почти вульгарное. Грузная, неопрятная, в своем вечном переднике, она тем не менее разговаривала с сиделкой нарочито покровительственным тоном. Когда мисс Нэнси смотрела на Дейрдре, на ее губах появлялась едва заметная глумливая усмешка.
Отношение к больной со стороны мисс Милли – самой старшей из трех теток – еще можно было назвать родственным. Классический старушечий наряд мисс Милли – черное шелковое платье и башмаки со шнуровкой – неизменно дополняли потертые перчатки и небольшая черная соломенная шляпка с вуалью, без которых доктор не видел ее ни разу. Мисс Милли приветливо улыбалась доктору и не забывала поцеловать Дейрдре.
– Милая моя бедняжечка, – с дрожью в голосе неизменно говорила она при этом.
Как-то доктор нашел мисс Милли стоящей на разбитых плитах возле бассейна.
– Все кончено, все позади, доктор, – печально произнесла она.
Доктор не имел права приставать с расспросами, но при упоминании о том, что трагическое событие действительно имело место, внутри у него что-то встрепенулось.
– А как Стелла любила здесь плавать, – продолжила мисс Милли. – Она-то и построила этот бассейн. У нее всегда было такое множество планов и мечтаний. Вы знаете, ведь именно Стелла установила в доме лифт. И таких дел она совершила множество. А какие вечеринки она устраивала! Помню, в доме собирались сотни людей, накрытые столы расставляли по всей лужайке, и оркестры играли. Вы слишком молоды, доктор, чтобы помнить ту жизнерадостную музыку. Стелла заказала драпировку для двухсветного зала. А теперь ткань слишком обветшала, чтобы ее почистить. Нам сказали, что при малейшем прикосновении она просто расползется. И опять-таки Стелла проложила дорожки из плитняка вокруг всего бассейна. Видите. Те плиты, что спереди и сбоку, – они похожи на старинные флаги…
Старуха умолкла, указывая рукой в направлении длинной стены дома, туда, где находился дальний дворик, ныне буйно заросший травами. Она словно была не в состоянии говорить дальше. Потом мисс Милли медленно подняла голову и посмотрела на видневшееся под крышей чердачное окно.
«Но кто такая Стелла?» – хотелось спросить доктору.
– Милая бедняжка Стелла.
Доктор мысленно видел бумажные фонарики, свисавшие с деревьев.
Возможно, эти женщины просто слишком стары. А та, молодая, – интерн или кто она там еще? – находится за две тысячи миль отсюда…
Мисс Нэнси часто задирала безгласную Дейрдре. Обычно она наблюдала, как сиделка ведет больную, а затем кричала несчастной прямо в ухо:
– Ну же, возьми ноги в руки! Ты же великолепно знаешь, что можешь ходить сама, когда захочешь!
– У мисс Дейрдре все в порядке со слухом, – прерывала ее выпад сиделка. – Доктор говорит, что она прекрасно слышит и видит.
Однажды, когда мисс Нэнси подметала лестницу, ведущую в зал, доктор попытался задать ей вопрос. Быть может, думал он, в состоянии гнева она прольет хоть немного света на эту историю.
– Вы когда-либо замечали хоть малейшие перемены в ее состоянии? Она когда-нибудь разговаривает… произносит хотя бы слово?
Женщина, сощурившись, долго глядела на доктора. Пот струился по ее круглому лицу. Переносица болезненно покраснела от тяжести сидевших на ней очков.
– Я скажу вам, что интересует меня! – ответила мисс Нэнси. – Кто будет ухаживать за ней, когда нас не станет? Думаете, ее избалованная доченька, что сидит себе в Калифорнии, вернется и возьмет на себя все заботы? Эта девчонка даже имени своей матери не знает. Снимки сюда присылает Элли Мэйфейр. – Мисс Нэнси презрительно фыркнула. – Нога Элли Мэйфейр не ступала в этот дом с того самого дня, когда девчонка появилась на свет. Она и приходила лишь затем, чтобы забрать ребенка. Все, что она хотела, это взять новорожденную девчонку, ибо она не могла иметь детей и до смерти боялась, что муж ее бросит. Там, где они живут, он большая юридическая шишка. Вам известно, что Карл заплатила Элли? Заплатила за то, чтобы девчонка никогда не возвращалась домой. Точнее, чтобы убрать ее из дома, – таков был замысел. Она заставила Элли подписать бумагу.
Толстуха горько усмехнулась и вытерла руки о передник.
– Ее отвезли в Калифорнию, к Элли и Грэму, чтобы она жила в шикарном доме на берегу залива Сан-Франциско и каталась на большой яхте. Вот что случилось с дочерью Дейрдре.
Значит, девушка ничего не знает, подумал доктор, но вслух не произнес ни слова.
– Пусть Карл и Нэнси остаются здесь и обо всем заботятся! – продолжала толстуха. – Знакомая семейная песенка. Пусть Карл подписывает чеки, а Нэнси стряпает и драит дом. Интересно знать, какого черта здесь ошивается Милли и чем она занимается? Милли всего-навсего ходит в церковь и молится за всех нас. Ну разве не великое занятие? Тетушка Милли еще более бесполезна, чем была когда-то тетушка Белл. Я вам скажу, что лучше всего умеет тетушка Милли. Срезать цветы. Тетушка Милли без конца срезает розы, а потом кусты дичают. – Мисс Нэнси громко засмеялась (и смех ее едва ли можно было назвать приятным), а затем прошествовала мимо доктора в спальню пациентки, вцепившись в засаленную ручку швабры. – Нельзя попросить сиделку подмести пол! Нет, как же, они теперь не унижаются до этого! Скажите на милость, почему какая-то там сиделка не может подмести пол?
В спальне Дейрдре царили чистота и порядок. Скорее всего, эта большая, полная воздуха комната, выходящая на северную сторону, была хозяйской спальней. В мраморном камине лежал пепел. А такие массивные кровати, как та, на которой спала Дейрдре, – с высоким балдахином из орехового дерева и стеганого шелка, – делали в конце прошлого века.
Доктору понравился запах мастики и свежего белья. Однако расставленные по всей комнате религиозные предметы производили весьма устрашающее впечатление. На мраморном туалетном столике он увидел статую Святой Девы с обнаженным красным сердцем в груди – зрелище зловещее и отталкивающее. Чуть поодаль – распятие с фигуркой истерзанного, скорчившегося Христа, натуралистично раскрашенной, вплоть до темных струек крови, вытекавших из-под пронзивших руки гвоздей. В красных бокалах, возле которых лежал высохший кусочек пальмы, горели свечи.
– Она уделяет внимание всем этим штучкам? – спросил доктор.
– Черта с два, – ответила мисс Нэнси, наводя порядок в ящиках туалетного столика, откуда резко пахнуло камфарой. – Как же, великое благо сотворят эти святые под здешней крышей!
Сквозь выгоревшие атласные абажуры виднелись четки, свешивавшиеся с медных, украшенных гравировкой ламп. Казалось, в этой комнате десятилетиями ничто не менялось. Неподвижно замерли желтые кружевные занавеси, успевшие кое-где истлеть. Они словно ловили в плен бившие в окна солнечные лучи, а вместо них посылали в комнату свой собственный свет – тусклый и мрачный.
На мраморной крышке столика возле кровати стояла шкатулка с драгоценностями. Крышка была откинута, словно внутри лежали дешевые стекляшки, а не настоящие камни. Даже доктор, слабо разбиравшийся в таких вещах, не сомневался в их огромной ценности.
Возле шкатулки стояла фотография дочери-блондинки. А за ней – более старый, выцветший от времени снимок той же девушки: она и в детстве была весьма миленькой. Под снимком было что-то нацарапано. Доктору удалось разобрать лишь часть надписи: «…Школа Пасифик-Хейтс, 1966…»
Едва доктор дотронулся до бархатной обивки шкатулки с драгоценностями, мисс Нэнси резко обернулась и крикнула:
– Доктор, не трогайте там ничего!
– Боже мой, неужели вы думаете, что я вор?
– Вы многого не знаете об этом доме и о своей пациентке. Как вы думаете, доктор, почему здесь поломаны все ставни? Почему они готовы вот-вот сорваться с петель? А почему отвалилась с кирпичей штукатурка? – Мисс Нэнси замотала головой, отчего затряслись ее дряблые щеки и искривился бесцветный рот. – Только позвольте кому-нибудь попытаться починить эти ставни. Или попросите кого-нибудь приставить к стене лестницу и попробовать покрасить этот дом…
– Я не понимаю, о чем вы, – пробормотал доктор.
– Никогда не прикасайтесь к ее камешкам, доктор, вот о чем я говорю. Не трогайте ни в доме, ни вокруг него ни одной вещи, если они не связаны с вашей работой. Взять, например, бассейн. Ведь он весь забит листьями и грязью, но надо же – старые фонтаны по-прежнему действуют. Вы когда-нибудь задумывались об этом? Только попробуйте закрыть их краны, доктор!
– Но кто…
– Оставьте в покое ее драгоценности, доктор. Вот вам мой совет.
– А что, перемена в окружающей обстановке способна заставить ее заговорить? – в лоб спросил доктор. Терпению его пришел конец, да и перед этой тетушкой он не испытывал такого страха, как перед мисс Карл.
Мисс Нэнси засмеялась.
– Нет, ее это не заставит что-либо сделать, – с презрительной усмешкой ответила она.
Мисс Нэнси с шумом задвинула ящик обратно. Задребезжали стеклянные бусины четок, ударяясь о небольшую статую Иисуса.
– А теперь извините, мне нужно убрать еще и в ванной.
Доктор посмотрел на бородатого Иисуса, указывавшего пальцем на терновый венец вокруг своего сердца.
Быть может, они здесь все не в своем уме? А если он не уберется из этого дома, то, вероятно, и сам лишится рассудка.

Как-то днем, когда доктор находился в столовой один, он вновь увидел то же слово – «Лэшер», – выведенное на покрытом густым слоем пыли столе. Писали как будто кончиком пальца. Начертание заглавной буквы было на удивление затейливым. Что же все-таки могло означать это слово? На следующий день надпись исчезла – оказалась стертой вместе с пылью. На его памяти это было первым и последним вторжением в пыльное царство столовой. Серебряный чайный сервиз, стоявший в буфете, давно уже почернел от грязи. Фрески на стенах потускнели, но если бы доктор внимательно вгляделся в них, то увидел бы тот же самый плантаторский дом, что был изображен на картине, висевшей в холле. Долго и внимательно рассматривая люстру, доктор вдруг понял, что ее никогда не переделывали под электричество. Подсвечники по-прежнему сохраняли следы воска. Какой же грустью веяло от всей окружающей обстановки!
Даже ночью, в собственной, вполне современной квартире, выходившей окнами на озеро, доктор не мог избавиться от невеселых мыслей о своей пациентке. Неужели она и спит с открытыми глазами?
– Быть может, это мой долг?.. – вслух произнес доктор.
Но в чем состоит этот долг? Ее врач имел репутацию прекрасного психиатра. Бесполезно оспаривать его диагноз. Бесполезно пытаться провести какой-нибудь дурацкий эксперимент – скажем, вывезти ее за город или принести на террасу приемник. Или… прекратить введение седативных препаратов и посмотреть, к чему это приведет…
Или… снять трубку и связаться с ее дочерью, будущим медиком. «Заставила Элли подписать бумагу…» – вспомнил он. Двадцать четыре года – девочка уже вполне взрослая, чтобы узнать правду о своей матери.
Здравый смысл настойчиво советовал доктору сократить число инъекций. А что касается полного пересмотра диагноза… Он должен был хотя бы предложить это.
– Вам нужно лишь вводить ей лекарство в предписанных дозах, – сказал старый врач, и на сей раз в его голосе ощущалась холодность. – Проводите возле нее по часу в день. Это все, что от вас требуется.
Старый болван!
Неудивительно, что доктор очень обрадовался, впервые встретив у Дейрдре посетителя.
Начался сентябрь, но было по-прежнему жарко. Войдя в ворота, доктор увидел сквозь сетку террасы мужчину, беседовавшего с больной.
Высокий худощавый брюнет.
Доктора разбирало любопытство. Кто же этот неизвестный? Нужно с ним познакомиться, – быть может, он сумеет пролить свет на то, о чем не желают говорить женщины. В самой позе незнакомца – в том, как близко он стоит, склонившись к Дейрдре, – ощущалось нечто интимное. Определенно это давний друг его пациентки.
Однако, когда доктор вошел на террасу, посетителя там не было. Никого не оказалось и в передних комнатах.
– Знаете, я только что видел здесь какого-то мужчину, – сказал доктор вошедшей сиделке. – Он разговаривал с мисс Дейрдре.
– Я его не видела, – отрезала Виола.
Мисс Нэнси лущила горох в кухне. В ответ на вопрос доктора она смерила его долгим взглядом, а затем так резко мотнула головой, что подбородок ее затрясся.
– Не слышала, чтобы кто-то входил.
Что за чертовщина! Да, действительно, незнакомец лишь мелькнул за сетками террасы, но доктор был совершенно уверен, что видел на террасе человека.
– Ну почему, почему вы не можете поговорить со мной?! – обратился доктор к Дейрдре, когда они остались одни и он готовился сделать ей укол. – Если бы только вы могли сказать… хотите ли вы, чтобы вас навещали, если для вас это важно…
Рука женщины была совсем тонкой. Держа наготове шприц, доктор повернулся к пациентке и вдруг увидел, что она пристально смотрит на него!
– Дейрдре?
У доктора заколотилось сердце.
Ее глаза закатились влево и уставились в пространство – перед доктором была все та же немая и равнодушная ко всему женщина… И жара, которая уже начала нравиться доктору, вдруг показалась ему гнетущей. Все поплыло перед глазами, он чувствовал, что вот-вот упадет в обморок. Лужайка за пыльной и грязной сеткой словно сдвинулась с места…
Доктор ни разу в жизни не падал в обморок, и, когда он задумался о происходящем, вернее, когда он попытался задуматься, он вдруг понял, что беседует с мужчиной. Да, тот человек здесь… точнее, в данный момент его здесь нет… Но он только что стоял на террасе! Их беседа находилась в самом разгаре, а сейчас он утерял ее нить. Или нет, это было не так. Доктор неожиданно для себя не мог вспомнить, как долго продолжался их разговор. Странно: столько времени проговорить с человеком и не вспомнить, с чего все началось.
Доктор вдруг осознал, что пытается привести в порядок мысли и получше разглядеть незнакомца. Что тот сказал? Все происходящее совершенно сбивало с толку, поскольку рядом никого не было – никого, кроме Дейрдре, – а значит, и беседовать он ни с кем не мог. Однако он только что сказал брюнету:
– Конечно, следует немедленно прекратить инъекции…
Столь безапелляционную точку зрения, несомненно, следовало бы выслушать старому врачу.
– Да, он глуп! – отозвался брюнет.
В общем, жуть какая-то… И ее дочка, живущая в Калифорнии…
Доктор вздрогнул. Потом вскочил на ноги. Что это было? Он уснул в плетеном стуле на террасе. И видел сон. Жужжание пчел сделалось раздражающе громким, а аромат гардений одурманивал, словно наркотическое зелье. Доктор перегнулся через перила и окинул взглядом дворик по левую руку. Кажется, там что-то промелькнуло?
Ничего… Только ветви деревьев, в которых шелестел ветер. Доктор тысячи раз наблюдал в Новом Орлеане этот грациозный танец деревьев – они словно перебрасывали друг другу ветер. Какое приятное, ласковое тепло. «Прекратить инъекции! Она проснется».
По сетке медленно и неуклюже ползла бабочка-монарх. Величественные крылья. Постепенно доктор сосредоточил взгляд на теле этого существа – маленьком, черном и блестящем. Бабочка исчезла. Перед ним было какое-то отвратительное насекомое.
– Я должен пойти домой, – ни к кому не обращаясь, вслух произнес доктор. – Что-то мне нехорошо. Наверное, следует полежать.
Имя того мужчины… Как его звали?.. Доктор только что знал это… такое звучное имя… да, каково значение слова, тем ты и являешься… Но имя действительно было прекрасным… Стоп. Опять начинается. Хватит! Больше он не допустит ничего подобного!
– Мисс Нэнси! – вскакивая со стула, позвал доктор.
Его пациентка по-прежнему смотрела в пространство; на фоне халата сияло изумрудное колье. Весь мир наполнился зеленым светом, дрожащими листьями, неясными очертаниями бугенвиллей.
– Виной всему жара, – прошептал доктор. – А сделал ли я ей укол?
Господи! Да он же уронил шприц, и тот разбился!
– Вы звали меня, доктор? – Мисс Нэнси, на ходу вытирая руки о передник, появилась в дверях в сопровождении темнокожей женщины и сиделки.
– Ничего страшного, просто жара, – пробормотал доктор. – Понимаете, я уронил шприц. Но у меня, разумеется, есть другой.
Устремленные на него взгляды женщин были пристальными, изучающими.
«Думаете, я тоже схожу с ума?»
Но в пятницу доктор снова увидел того мужчину.
В тот день он немного запоздал – был срочный вызов в санатории – и теперь, в час ранних осенних сумерек, торопливо шел по Первой улице, не желая мешать семейному обеду. К воротам он уже не подошел, а подбежал.
Мужчина стоял в тени террасы, скрестив руки и опершись плечом о столб. Его темные, широко раскрытые глаза были устремлены на доктора, но взгляд их свидетельствовал о том, что незнакомец погружен в размышления. Высокий, худощавый, в безупречно скроенной одежде.
– Ага, значит, вы все же существуете, – со вздохом облегчения пробормотал доктор. Поднявшись по ступенькам, он протянул незнакомцу руку. – Разрешите представиться: доктор Петри.
Но… Как передать это словами? На крыльце не было ни души.
– Теперь я точно знаю, что не ошибся, – входя в кухню, обратился доктор к мисс Карл. – Я видел его на террасе, а потом он просто растаял в воздухе.
– А какое нам дело до того, что вы видели, доктор? – вопросом ответила ему старуха.
Весьма странные слова… До чего же все-таки резка эта женщина! Про нее не скажешь: дряхлая старуха. В своем извечном синем габардиновом платье мисс Карл стояла очень прямо, глаза ее за стеклами очков в проволочной оправе свирепо взирали на доктора, а сомкнутые губы сжались в тонкую линию.
– Мисс Карл, я уже видел этого мужчину возле моей пациентки. Ни для кого не секрет, что в настоящее время она совершенно беспомощна. И если неизвестный человек появляется здесь, когда ему заблагорассудится, и столь же беспрепятственно исчезает…
Впрочем, его мнение никого не интересовало. Мисс Карл либо не поверила ему, либо ей было все равно. А мисс Нэнси даже не подняла головы от тарелки и продолжала ковырять вилкой еду. Однако, как заметил доктор, глаза мисс Милли встревоженно перебегали с него на мисс Карл и обратно.
Ну и семейка!
Охваченный раздражением, доктор вошел в пыльную кабинку лифта и нажал черную кнопку на медном пульте.
Бархатные портьеры были задернуты, и в спальне царил почти полный мрак – лишь маленькие свечки потрескивали в красных бокалах. Статуя Святой Девы отбрасывала на стену причудливую тень. Доктору не сразу удалось отыскать выключатель, а когда он его наконец нашел и повернул, зажглась лишь маленькая лампа возле кровати. Рядом с лампой стояла раскрытая шкатулка для драгоценностей. Да-а… впечатляющая вещица.
При виде пациентки у доктора перехватило горло. Она лежала с открытыми глазами, черные волосы разметались по несвежей, в пятнах, подушке, на щеках играл непривычный румянец.
Что это? Кажется, ее губы шевелятся?..
– Лэшер…
Что она прошептала? Какое слово произнесла? Она ведь сказала: «Лэшер» – именно это слово. То самое, которое было вырезано на дереве и которое доктор увидел начертанным на пыльном обеденном столе. К тому же… где-то он уже слышал это слово… И поэтому знал, что это имя. По спине поползли мурашки: его пациентка, находящаяся в состоянии кататонии, заговорила! Нет, хватит! Все это, конечно же, лишь плод его воображения! Причиной всему непомерное желание, чтобы нечто подобное когда-нибудь случилось, чтобы с нею произошла чудесная перемена. Дейрдре, как обычно, лежала в состоянии транса. Любого другого такая доза торазина непременно убила бы…
Доктор поставил свой чемоданчик сбоку от кровати. В то время как он аккуратно наполнял шприц лекарством, в голову снова пришла все та же мысль: что, если ввести пациентке лишь половину дозы, или четверть, или вообще не делать укол, а просто посидеть подле нее и понаблюдать?.. И вдруг доктор отчетливо увидел, как он поднимает Дейрдре на руки и выносит из дома… как везет ее на машине за город… Вот они бредут рука об руку по тропинке, вьющейся среди травы до самой дамбы над рекой. Дейрдре улыбается, и ветер треплет ее волосы…
Что за ерунда! Уже половина седьмого, он изрядно запоздал с уколом. Ну вот, шприц готов.
В этот момент его словно что-то толкнуло. Доктор был уверен, что именно так и было, хотя и не мог разобрать, куда пришелся толчок. Он качнулся, ноги подкосились, и шприц полетел на пол.
Придя в себя, доктор обнаружил, что стоит на коленях и внимательно разглядывает густую бахрому пыли, скопившейся на полу под кроватью.
– Что за чертовщина!
Восклицание вырвалось прежде, чем ему удалось совладать с собой. Шприц для подкожных инъекций куда-то запропастился. Наконец он увидел его в нескольких ярдах от себя, за комодом. Но шприц был сломан, нет, даже раздавлен, словно кто-то на него наступил. Весь торазин вытек из сплющенного пластмассового цилиндрика прямо на дощатый пол.
– Что происходит? – прошептал доктор, поднимая с пола изуродованный шприц.
Конечно же, у него были с собой запасные шприцы – дело не в этом. А в том, что сейчас повторилась та же история, что и на террасе… Доктор подошел к постели и стал вглядываться в лежащую на ней женщину, снова и снова задавая себе все тот же вопрос: «Боже милостивый, что же здесь творится?»
На доктора вдруг пахнуло жаром. Легкий шелест… Какое-то движение в комнате… Лишь бусины четок, висевших на медной лампе, вздрогнули. Доктор отер пот со лба. Он продолжал всматриваться в лицо Дейрдре, но до его сознания постепенно дошло, что по другую сторону кровати стоит темная фигура: темная жилетка, пиджак с темными пуговицами… Доктор поднял голову и увидел, что это мужчина.
В доли секунды удивление сменилось ужасом: происходящее не было ни галлюцинацией, ни сном. Мужчина находился здесь, и мягкий, внимательный взгляд его карих глаз был устремлен прямо на доктора. В следующее мгновение человек исчез. В комнате стало холодно. Ветер теребил портьеры. Доктор услышал собственный крик, точнее, если быть до конца честным, вопль.

В тот же вечер, в десять часов, доктор был поставлен в известность о прекращении его визитов к Дейрдре. Старый психиатр лично явился в его квартиру. Они спустились вниз, к озеру, и медленно пошли по бетонной набережной.
– Ох эти старинные кланы, с ними не повоюешь. Не думаю, что вы захотите ввязаться в дело против Карлотты Мэйфейр. Эта женщина всех знает. Вы и представить себе не можете, сколько людей по тем или иным причинам считают себя обязанными ей или судье Флемингу. А этим людям принадлежит в городе едва ли не все. И если вы только…
– Говорю вам, я это видел, – упрямо твердил доктор.
Однако старый психиатр не обращал внимания на его слова. Старик не сводил со своего молодого коллеги цепкого взгляда, и в его глазах читалось плохо скрываемое подозрение, хотя тон беседы неизменно оставался вполне дружеским.
– Да, знаете ли, эти старинные кланы…
Впредь доктору запрещено появляться в этом доме.
Он больше ничего не сказал старому психиатру. Честно говоря, доктор чувствовал себя в дурацком положении. Ведь он ни в коем случае не принадлежал к тем, кто верит в привидения! Но в данный момент он не мог привести старику ни единого разумного довода относительно Дейрдре, ее состояния и необходимости пересмотра доз вводимого ей препарата. Его уверенность куда-то пропала.
Да, доктор не сомневался, что видел мужскую фигуру. Трижды! И до конца своих дней не сможет забыть тот неясный, воображаемый разговор. Незнакомец действительно присутствовал, но в бестелесной форме! И доктор знал его имя: мужчину звали… Лэшер!
Но даже если не принимать во внимание эту похожую на сон беседу, если обвинить во всем странную тишину усадьбы и адскую жару, если допустить, что имя было подсказано вырезанной на стволе надписью… есть то, что невозможно отбросить: ведь он своими глазами отчетливо видел человеческую фигуру. И никто не заставит его поверить, что этого не было.
Проходили недели, но работа в санатории не смогла заставить доктора забыть о том, что произошло. Тогда он попытался описать увиденное, стараясь вспомнить все подробности, не упустить ни одной детали… Темные волосы незнакомца были слегка вьющимися. Глаза большие. Бледная кожа, такая же, как у несчастной Дейрдре. Молодой человек, на вид – не более двадцати пяти. Невыразительное лицо. Доктор вспомнил даже его руки – тоже ничего примечательного: просто красивые руки. Удивительно, но, несмотря на худобу, мужчина был пропорционально сложен. Необычной казалась лишь его одежда: не покрой костюма, который был достаточно распространенным, а сама текстура ткани, столь же гладкая, как и лицо незнакомца. Казалось, что одежда, тело и лицо были из одного и того же материала.
Однажды утром доктор проснулся с поразительно четкой мыслью: тот таинственный человек не хотел, чтобы Дейрдре вводили седативные препараты! Он знал об их разрушительном действии. А больная, естественно, была беспомощна и не могла выступить в свою защиту. Призрак ее оберегал!
«Ну кто, ей-богу, поверит во все это?» – думал доктор. Ему захотелось вернуться в родной дом в штате Мэн и работать в отцовской клинике, а не в этом сыром, чужом городе. Отец сумел бы понять. Впрочем, нет. Его это лишь встревожило бы.
Доктор попытался было «окунуться с головой в работу». Но санаторий, по правде говоря, был местом скучным. Работа не отнимала много времени. Старый психиатр поручил ему нескольких новых пациентов, однако их заболевания не представляли особого интереса. Тем не менее доктор понимал, что необходимо работать и вести себя как ни в чем не бывало, дабы развеять все подозрения старика на его счет.
Когда осень сменилась зимой, доктору стала сниться Дейрдре – здоровая, жизнерадостная: вот она стремительно идет по городской улице и ветер развевает ее волосы. Всякий раз, просыпаясь после подобного сна, доктор гадал, жива ли еще несчастная женщина. Вполне могло случиться, что она умерла.
Наступила весна. Доктор уже целый год прожил в Новом Орлеане. Ощутив однажды нестерпимую потребность вновь увидеть тот дом, он доехал в старом такси до Джексон-авеню и оттуда, как всегда прежде, пошел пешком.
Ничего не изменилось: террасы все так же скрывались за пышно цветущими колючими бугенвиллеями, в запущенном саду мелькали маленькие белокрылые бабочки, сквозь черную металлическую решетку пробивались оранжевые цветки лантаны.
И Дейрдре все так же сидела в кресле-качалке на боковой террасе, затянутой ржавой сеткой от насекомых.
Доктор испытал нестерпимую душевную боль. Пожалуй, такого беспокойства он еще не чувствовал в своей жизни. Хоть кто-нибудь должен как-то помочь этой женщине!
Потом доктор бесцельно бродил по городу и в конце концов очутился на незнакомой грязной и людной улице. На глаза ему попался захудалый кабачок. Внутри заведения царили приятная прохлада – спасибо кондиционерам! – и относительная тишина. Лишь несколько стариков негромко беседовали за стойкой бара. Доктор взял пиво и отправился в самый дальний угол зала.
То состояние, в котором по-прежнему пребывала Дейрдре Мэйфейр, вызывало в его душе мучительную боль. А тайна мужчины-призрака лишь усугубляла терзания. Доктор вспомнил о живущей в Калифорнии дочери Дейрдре. Набраться смелости и позвонить ей? Поговорить как врач с врачом… Но он даже не знает ее имени!
– К тому же у тебя нет права вмешиваться, – шепотом убеждал он себя, с удовольствием потягивая холодное пиво и время от времени вслух произнося странное имя: – Лэшер…
Что это за имя – Лэшер? Дочь Дейрдре непременно примет его за сумасшедшего! Доктор сделал еще один большой глоток.
Ему вдруг показалось, что в зале стало чересчур жарко, словно кто-то открыл дверь и впустил раскаленный ветер пустыни. Даже старики, восседавшие за стойкой со своим пивом, заметили это. Доктор видел, как один из них вдруг вытер лицо грязным носовым платком, а потом вернулся к прерванному спору.
Поднося к губам кружку, доктор увидел прямо перед собой все того же таинственного человека: тот сидел за столиком у входной двери.
То же восковое лицо. Карие глаза. Та же безупречная одежда из необычной ткани, настолько гладкой, что в полумраке кабачка казалось, будто она слегка светится.
Старики за стойкой продолжали беседовать как ни в чем не бывало, а доктор ощутил нарастающий внутри неподдельный ужас, знакомый ему с того вечера в полутемной спальне Дейрдре Мэйфейр.
Мужчина сидел не шелохнувшись и пристально смотрел на доктора. Их разделяло менее двадцати футов. Яркий дневной свет, проникавший сквозь окно, освещал сбоку его лицо и четко очерчивал линию плеча.
Он здесь! Рот доктора наполнился слюной, к горлу подступила тошнота. Казалось, он вот-вот потеряет сознание. Люди подумают, что он перепил. Одному богу известно, что случится в следующий момент… Доктор изо всех сил старался удержать в руке кружку. Только не дать панике завладеть им, как это случилось в спальне Дейрдре!
Но произошло другое: мужчина задрожал, словно изображение на экране, и исчез прямо на глазах у доктора. По залу пронесся холодный ветер.
Бармен обернулся и схватил грязную салфетку, не давая ей улететь. Где-то громко хлопнула дверь. Казалось, разговор за стойкой сделался громче. В висках у доктора застучало.
– Схожу с ума! – прошептал он.
Никакая сила на земле не уговорит его еще раз пройти мимо дома Дейрдре Мэйфейр.
Возвращаясь домой вечером следующего дня, доктор снова увидел странного незнакомца. Это произошло возле кладбища в районе Кэнел-бульвара. Мужчина стоял под фонарем, в желтом свете которого фигура совершенно отчетливо выделялась на фоне белой как мел кладбищенской стены.
Видение было сиюсекундным, но доктор знал, что не ошибся. Его охватила непреодолимая дрожь. На какое-то время он словно забыл, как управлять машиной, а потом ринулся вперед, нарушая все правила и не думая о последствиях, как будто брюнет гнался за ним. Лишь оказавшись в собственной квартире, доктор почувствовал себя в безопасности.
Еще через день, в пятницу, он увидел этого человека при ярком дневном свете на Джексон-сквер – тот неподвижно стоял на траве. Проходившая мимо женщина обернулась и бросила мимолетный взгляд на стройного брюнета. Да, он, несомненно, был там, как, впрочем, до этого и в других местах! Доктор пустился бежать по улицам Французского квартала. У подъезда какой-то гостиницы он прыгнул в такси и приказал водителю ехать как можно быстрее. Не важно куда, только бы выбраться отсюда!
В последующие дни страх доктора сменился ужасом. Он не мог ни есть, ни спать. Не в силах был на чем-либо сосредоточиться. В крайне подавленном состоянии он бродил из угла в угол. Встречаясь со старым психиатром, доктор неизменно взирал на него с немой яростью.
Да разве мог он вести себя иначе с этим монстром, которого и близко нельзя было подпускать к несчастной женщине? Хватит уколов и шприцев! Довольно лекарств, получаемых из рук этого чудовища!
«Неужели вы не видите, что я перестал быть вашим врагом?»
Доктор сознавал: просить кого-либо о помощи или понимании рискованно для его репутации и даже для всей его будущей карьеры. Психиатр столь же безумный, как и его пациенты?.. Доктор был в отчаянии. Нужно бежать от призрака. Кто знает, когда тот может явиться снова? А что, если он способен проникнуть даже в его квартиру?
В понедельник утром у доктора окончательно сдали нервы. Входя с трясущимися руками в кабинет старого психиатра, он не раздумывал над тем, что скажет. Все! Он больше не в состоянии выдерживать такое напряжение. Вскоре он поймал себя на том, что несет старику какую-то чушь насчет тропической жары, головных болей, бессонных ночей и необходимости побыстрее оформить его увольнение.
В тот же день он уехал из Нового Орлеана.
Только очутившись в Портленде и чувствуя себя в полной безопасности за стенами отцовского кабинета, доктор наконец нашел в себе силы рассказать всю историю от начала до конца.
– Его лицо никогда не выражало угрозу, – объяснял он отцу. – Скорее оно было каким-то странным, совершенно без морщин. И ласковым… Как образ Христа, висевший на стене в ее комнате. Он просто внимательно смотрел на меня. Но этот призрак стремился помешать мне делать ей уколы! И он пытался меня напугать.
Отец терпеливо выслушал доктора, но не спешил с ответом. Наконец он стал неторопливо рассказывать о странных событиях, свидетелем которых ему довелось быть за годы работы в психиатрических клиниках. Бывали случаи, когда врачи словно заражались неврозами и психозами от своих пациентов. Один его знакомый врач, лечивший кататоников, сам впал в кататоническое состояние.
– Самое главное для тебя сейчас, Ларри, это хороший отдых, – сказал отец. – Он избавит тебя от всех последствий пережитого потрясения. И больше никому не рассказывай об этом.

Прошло несколько лет. Доктор успешно работал в своем родном городе в штате Мэн. Постепенно у него создалась собственная обширная частная практика.
Что касается того призрака, он остался в Новом Орлеане, вместе с воспоминаниями о Дейрдре Мэйфейр, неподвижно сидящей в своем кресле.
И все же доктору не давал покоя страх, что рано или поздно он вновь столкнется с таинственным существом. Ведь если такая встреча произошла однажды, она может повториться при совершенно иных обстоятельствах. Время, проведенное в сыром и мрачном Новом Орлеане, не прошло даром: тот ужас, который пришлось пережить доктору, навсегда изменил его восприятие мира.

И вот теперь, стоя у окна в полутемном номере нью-йоркского отеля, доктор чувствовал, как минувшие события снова завладевают им. И он прибегнул к уже старому, тысячи раз испытанному способу: стал анализировать эту странную историю, пытаясь отыскать и постичь ее глубинный смысл.
Действительно ли это привидение охотилось за ним в Новом Орлеане, или же он неправильно истолковал действия молчаливого призрака?
Возможно, тот мужчина вовсе и не стремился его напугать. А что, если он всего лишь просил доктора позаботиться о несчастной женщине? Вполне вероятно и такое объяснение: появление призрака было результатом странной и необъяснимой проекции отчаянных мыслей самой Дейрдре, разум которой, лишенный каких-либо иных способов общения, посылал окружающим неясные образы.
Но и эта идея не приносила успокоения. Слишком жутко вообразить, чтобы беспомощная женщина просила его о чем-то через посредничество… призрака, который к тому же по каким-то неведомым причинам не мог разговаривать, а лишь на несколько мгновений возникал перед доктором.
Но кто способен постичь истинный смысл этой странной головоломки? Кто отважится подтвердить правоту доктора?
Может, этот англичанин, Эрон Лайтнер, коллекционирующий истории о привидениях, который дал ему визитную карточку со словом «Таламаска»? Он говорил, что хочет помочь тому спасенному утопленнику из Калифорнии. Доктор вспомнил его слова: «Возможно, этот человек не знает, что подобное происходило и с другими. Быть может, мне необходимо рассказать ему, что и другие люди возвращались с порога смерти, обладая аналогичными способностями».
Да, действительно. Вполне вероятно, что, узнав о встречах других людей с призраками, он испытает облегчение.
Но увидеть призрака – это еще не самое худшее. Нечто гораздо более ужасное, чем страх, заставляло доктора вновь и вновь возвращаться на террасу с проржавевшими сетками, к неподвижной фигуре женщины в кресле-качалке. Этим нечто было чувство вины – непростительной вины в том, что он не предпринял более энергичных усилий, не сделал всего, что было в его силах, чтобы помочь Дейрдре, – он даже не позвонил на Западное побережье ее дочери.
Над городом вставал новый день. Доктор долго наблюдал, как меняется небо, как тускнеет свет реклам на грязных стенах окрестных домов. Наконец он направился к гардеробу и достал из кармана пиджака визитку англичанина:

ТАЛАМАСКА.
Мы бдим.
И мы всегда рядом.

Доктор поднял телефонную трубку…

К удивлению самого доктора, его рассказ длился уже целый час: он старался воскресить в памяти малейшие детали минувших событий. Он не возражал против включенного маленького магнитофона, подмигивавшего красным глазком, – в конце концов, он не называл ни конкретных имен, ни номеров домов, ни даже дат. Речь шла просто об одном из старых домов в Новом Орлеане. Доктор все говорил и говорил… И только завершив свое повествование, он сообразил, что за все это время не притронулся к завтраку, однако успел опустошить несметное число чашек кофе.
Лайтнер оказался превосходным слушателем. Он ни разу не прервал рассказчика и лишь слегка кивал, словно подбадривая. Однако, закончив свой рассказ и наблюдая, как Лайтнер убирает в портфель магнитофон, доктор не испытал облегчения – напротив, он чувствовал себя весьма глупо и даже не удосужился попросить копию записи.
Первым молчание нарушил Лайтнер.
– Я должен вам кое-что объяснить, – начал он, кладя поверх чека несколько купюр. – Надеюсь, мои слова в какой-то мере помогут вам излечить свой разум.
– Что именно?
– Помните, я говорил вам, что собираю свидетельства о встречах с привидениями? – спросил Лайтнер.
– Да.
– Так вот, я знаю тот старый дом в Новом Орлеане. Я видел его. У меня есть записи свидетельств многих людей, видевших мужчину, о котором вы говорили.
Доктор буквально онемел от удивления, услышав, с какой убежденностью произнес эти слова Лайтнер – столь авторитетно и уверенно, что в их правдивости не оставалось никаких сомнений. Доктор внимательно всмотрелся в Лайтнера, словно видел его впервые: англичанин был старше, чем показалось при первой встрече, – возможно, лет шестидесяти пяти или даже семидесяти, – а выражение его лица было столь любезным и благожелательным, что невольно располагало к ответному доверию.
– Многих?.. – прошептал доктор. – Вы уверены?
– Я слышал рассказы других людей, и некоторые из них имеют весьма много общего с вашим. Я пытаюсь убедить вас в том, что произошедшая история отнюдь не плод вашего воображения. А следовательно, у вас нет причин для беспокойства. Кстати, помочь Дейрдре Мэйфейр невозможно: Карлотта Мэйфейр не позволит. А потому лучше всего начисто выбросить эту историю из головы и никогда больше о ней не вспоминать.
Доктор почувствовал вдруг невероятное облегчение, словно побывал на исповеди и получил от священника полное отпущение грехов. Однако ощущение длилось недолго: понадобилось лишь несколько мгновений, чтобы до него в полной мере дошел смысл сказанного Лайтнером.
– Вы знаете этих людей! – в полнейшем замешательстве прошептал доктор, и краска бросилась ему в лицо. Ведь женщина, о которой он рассказал Лайтнеру, была его пациенткой!
– Нет. Но я знаю о них. И, будьте уверены, сохраню полную конфиденциальность в отношении вашего рассказа. Как вы помните, при записи мы не упоминали никаких имен. И даже свои имена не назвали.
– Тем не менее я настоятельно прошу вас отдать мне пленку, – возбужденно проговорил доктор. – Я нарушил конфиденциальность. Мне и в голову не могло прийти, что вы с ними знакомы.
С совершенно невозмутимым видом Лайтнер тут же вытащил кассету и отдал ее доктору.
– Разумеется, это ваше право, – сказал он. – Я понимаю.
Доктор пробормотал слова благодарности, но его замешательство лишь усилилось. Однако и чувство облегчения не исчезло окончательно. Итак, другие люди тоже видели этого призрака. И англичанину об этом известно – он не лжет. Выходит, доктор не сошел с ума и никогда не терял рассудка. Внезапно его охватила грусть, он испытывал горечь по отношению к своему новоорлеанскому начальству, к Карлотте Мэйфейр, к горластой мисс Нэнси…
– Важно, чтобы все случившееся отныне перестало вас тревожить, – негромко заметил Лайтнер.
– Да, конечно, – отозвался доктор. – Ужасно все это… та женщина… лекарства… – Все, хватит об этом! Доктор вдруг замер и уставился на кассету, потом медленно перевел взгляд на пустую кофейную чашку. – А эта женщина, она по-прежнему…
– Да, все такая же. Я был там в прошлом году. Ваш главный недруг, мисс Нэнси, умерла. Мисс Милли покинула этот мир еще раньше. А со слов местных жителей и из отчета мне известно, что состояние Дейрдре не изменилось.
Доктор вздохнул:
– Да, вы действительно все о них знаете… все имена…
– Поэтому очень прошу поверить мне: другие тоже видели этого призрака, – сказал Лайтнер. – И вы не должны страдать от безосновательного беспокойства о состоянии своего разума – никакого помешательства не было.
Доктор вновь медленно, изучающе оглядел Лайтнера. Англичанин застегнул портфель, проверил авиабилет, убедился, что все в порядке, и опустил его в карман пиджака.
– Мне пора на самолет, но прежде позвольте мне дать вам совет, – сказал Лайтнер. – Никому не рассказывайте о том, что произошло, – вам не поверят. Понять и принять такого рода свидетельства может лишь тот, кто сам видел подобное. Как ни трагично, но это неопровержимый факт.
– Да, вы правы, – ответил доктор. Ему страстно хотелось задать англичанину еще один вопрос, но он не мог решиться. – Вы… – только и произнес доктор и тут же умолк.
– Да, я его видел, – сказал Лайтнер. – Зрелище воистину пугающее, как вы и описывали.
Он встал, готовясь выходить.
– Кто он? Дух? Призрак?
– Честное слово, я не знаю. Все истории очень похожи. Там все остается без изменений, все повторяется, год за годом… А теперь я должен идти. Позвольте мне еще раз выразить свою благодарность, а если у вас возникнет желание снова побеседовать со мной, вы знаете, куда обратиться. У вас есть моя визитная карточка.
Лайтнер протянул руку.
– До свидания.
– Подождите. А дочь, что стало с нею? Я имею в виду ту женщину с Западного побережья. Тогда она была интерном.
– Ну, теперь она хирург, – ответил Лайтнер, бросая взгляд на часы. – Нейрохирург, кажется. Недавно сдала экзамены. Дипломированный специалист – по-моему, это так называется? Однако в то время я не был знаком с нею. Я лишь иногда слышал о ней. Наши пути пересеклись только однажды.
Англичанин замолчал, и на лице его промелькнуло некое подобие почти официальной улыбки.
– Всего хорошего, доктор, и еще раз спасибо.
После ухода Лайтнера доктор долго сидел в задумчивости, ничуть, однако, не раскаиваясь в своем решении рассказать обо всем. Нельзя отрицать, что беседа с этим необычным человеком из Таламаски принесла ему невероятное облегчение. Фактически неожиданную встречу с англичанином можно воспринимать как подарок, как милость судьбы, позволившую снять с души самое тяжкое бремя из всех когда-либо выпавших на его долю. Лайтнер знал и понимал ход событий в этой истории. Лайтнер знал и дочь Дейрдре.
Наверное, англичанин сообщит молодому нейрохирургу все, что той следует знать, если уже не сообщил… Да, с него сняли ношу, ее больше нет. А ощущает ли ее Лайтнер, его не волнует.
И вдруг доктору пришла в голову мысль, не посещавшая его вот уже много лет, – одна весьма любопытная деталь. Ему никогда не доводилось очутиться в Садовом квартале и в том доме во время ливня. А наверное, здорово было бы наблюдать, как хлещет за массивными окнами дождь, слушать, как тяжело стучат капли по крышам террас. Скверно, что он упустил такую возможность. Тогда он часто думал об этом, но никогда не попадал в дом Мэйфейров во время дождя. А дожди в Новом Орлеане были так прекрасны.
Ну что ж, воспоминания наконец-то покидают его навсегда. Доктор снова поймал себя на том, что воспринимает заверения Лайтнера как непререкаемую истину, провозглашенную в стенах церкви, так, словно они действительно обладали некой религиозной силой. Все, хватит! Пора выбросить все это из головы!
Доктор подозвал официантку. Он вдруг осознал, что голоден, и решил, что хороший завтрак ему отнюдь не повредит. Достав из кармана визитку Лайтнера, он рассеянно пробежал глазами по списку телефонных номеров – тех, по которым он может позвонить в случае необходимости, но по которым никогда не позвонит, – а затем разорвал карточку на мелкие кусочки, сложил их в пепельницу и поджег спичкой.

2

Девять часов вечера. В комнате темно, если не считать голубоватого сияния телевизионного экрана. На экране – мисс Хэвишем из его любимого романа «Большие надежды». Разумеется, это она, женщина-призрак в подвенечном платье.
Сквозь широкие, ничем не прикрытые окна видны огни центральной части Сан-Франциско. Целые мириады огоньков перемигиваются сквозь пелену легкого тумана. А чуть ниже виднеются островерхие крыши выстроившихся вдоль противоположной стороны Либерти-стрит невысоких домов, построенных в стиле эпохи королевы Анны. Как он раньше любил эту улицу! Его красивый дом, судя по всему задуманный проектировщиками как особняк, величественно возвышался над всеми остальными строениями квартала. Шум и суета района Кастро его словно не касались.
Он восстановил этот дом собственными руками и знал здесь каждый гвоздь, каждую балку и карниз. Он сам крыл крышу черепицей, работая на солнце без рубашки, и даже сам заливал бетонный тротуар.
Теперь он чувствовал себя в безопасности только здесь и вот уже четыре недели никуда не выходил из этой комнаты, разве что в примыкавшую к ней небольшую ванную.
Он часами лежал в постели, уставившись на призрачный черно-белый телеэкран. Рукам было нестерпимо жарко в черных кожаных перчатках, которые он не мог и не хотел снимать. Кассеты с записью любимых фильмов, на которые когда-то ходил вместе с матерью, – а их у него было великое множество – помогали воочию увидеть мечту. Это были «фильмы о домах», поскольку они рассказывали не только об удивительных судьбах прекрасных людей – его любимых героев и героинь, – но и позволяли лицезреть прекрасные здания. В «Ребекке» был Мандерли. В «Больших надеждах» – гибнущий в запустении особняк мисс Хэвишем. «Газовый свет» дарил возможность побывать в уютном городском доме, стоящем на лондонской площади. В «Красных туфельках» грациозная танцовщица отправляется в дом на самом берегу моря, чтобы именно там узнать о том, что вскоре станет прима-балериной труппы.
Да, фильмы о домах, фильмы о детских мечтах, о людях, столь же величественных, как и те здания… Глядя на экран, он беспрестанно пил пиво, время от времени погружаясь в сон и вновь просыпаясь. Руки, закованные в перчатки, саднило. Он не отвечал на телефонные звонки и не выходил к посетителям. Этим занималась его тетя – Вивиан.
Она часто заходила к нему в комнату. Приносила новую порцию пива и еду.
Ел он редко, а в ответ на привычную уже просьбу тети: «Майкл, поешь, прошу тебя» – лишь улыбался:
– Потом, тетя Вив.
Он ни с кем не виделся, за исключением доктора Морриса. Однако доктор Моррис не в силах был ему помочь. Равно как и друзья. Теперь им даже разговаривать с ним не хотелось – они устали выслушивать монологи о том, как он в течение часа находился за порогом смерти, а затем вернулся к жизни. Сам же Майкл не испытывал ни малейшего желания общаться с сотнями жаждущих увидеть демонстрацию его паранормальных способностей.
Эти способности уже невероятно утомили его. Странно, что никто этого не понимает. Самый заурядный балаганный трюк: снять перчатки, дотронуться до какого-то предмета и увидеть нечто банальное и малоинтересное, а затем с важным видом произнести что-нибудь вроде: «Этот карандаш вы получили вчера от вашей сослуживицы по имени Герта». Или, например: «Сегодня утром вы надели этот медальон, хотя на самом деле хотели надеть жемчужное ожерелье, но не могли его отыскать».
Чисто физическое действие – он словно живая антенна. Возможно, тысячи лет назад все люди обладали такими способностями.
Неужели так трудно постичь, в чем состоит подлинная трагедия? Да в том, что он не может вспомнить то, что видел, когда утонул! Сколько раз он пытался рассказать об этом тете:
– Тетя Вив, там, наверху, я действительно видел людей. Мы были мертвы, все! У меня был выбор: возвращаться обратно или нет. Меня послали сюда с какой-то целью.
Тетя Вивиан, бледная копия его покойной матери, лишь кивала:
– Я понимаю, дорогой. Возможно, со временем ты вспомнишь.
Со временем…
Его друзья высказывались куда более резко:
– Майкл, это бред сумасшедшего. Да, случается, что люди тонут и их возвращают к жизни. О какой еще особой цели ты говоришь?
– Майкл, да по тебе психушка плачет!
Тереза лишь причитала сквозь слезы:
– Майкл, ну какой смысл мне оставаться здесь? Ты стал другим человеком.
Да. Другим человеком. Прежний Майкл утонул. Он снова и снова пытался вспомнить детали своего спасения: ту женщину, которая вытащила его из воды и привела в чувство. Если бы он мог поговорить с нею еще раз, если бы только доктор Моррис разыскал ее… Майклу хотелось услышать из ее собственных уст, что тогда он ничего не сказал. Ему хотелось снять перчатки и взять женщину за руку – кто знает, вдруг он таким образом сумеет вспомнить…
Доктор Моррис настаивал на дальнейшем обследовании, но Майкл решительно отказывался:
– Оставьте меня в покое! Только разыщите эту женщину – уверен, вы можете ее найти. Вы же говорили, что она вам звонила и сказала, как ее зовут.
Хватит с него больничных палат, сканирования мозга, электроэнцефалограмм, уколов и пилюль.
Пиво – совсем другое дело. Майкл понимал в нем толк. И иногда пиво здорово помогало ему вспомнить…
…Там был целый мир. И великое множество людей. Но все виделось словно сквозь легкую дымку. И там была она… Но кто? Она сказала… А потом все исчезло…
«Я это сделаю! Даже если это вновь будет стоить мне жизни, я все равно сделаю!»
Неужели он действительно так говорил? Но разве можно выдумать подобное – выдумать мир, столь сильно отличающийся от его настоящего мира, плотного и реального? И откуда эти странные мимолетные образы, будто он находится далеко отсюда, будто он вернулся домой, в город своего детства?
Он не знал. Теперь он вообще практически ничего не знал.
Он помнил, что его зовут Майкл Карри, что ему сорок восемь лет, что его состояние насчитывает пару миллионов долларов и он владеет собственностью примерно на такую же сумму, и это весьма кстати, поскольку его строительная компания прекратила свое существование. Майкл был более не в силах управлять ею. Его лучшие плотники и маляры ушли работать в другие компании. Он потерял важный заказ, который в свое время так много для него значил, – на реставрацию старого отеля на Юнион-стрит.
Майкл знал: если бы он снял перчатки и начал касаться окружающих предметов – стен, пола, жестянки с пивом, раскрытых страниц «Давида Копперфильда», – поток бесполезной информации немедленно свел бы его с ума. Если, конечно, он уже не лишился разума.
Майкл знал: до того как утонуть, он был счастлив. Не сказать чтобы полностью, но счастлив. И жить ему было хорошо.

Утром того дня, когда все это случилось, Майкл проснулся поздно. Он нуждался в отдыхе, а начинавшийся день вполне подходил для этого. Его люди прекрасно работали самостоятельно, и сегодня их можно не проверять. Было первое мая. Майкл вдруг вспомнил эпизод далекого детства: долгую поездку на машине из Нового Орлеана во Флориду вдоль побережья. Должно быть, то были пасхальные каникулы. Сказать наверняка он не мог, а те, кто мог бы – родители, дед, бабушка, – уже умерли.
Он отчетливо запомнил прозрачную зеленую воду и белый пляж: день был очень теплым, а песок под ногами походил на сахарный.
Майкл вспомнил, как на закате они отправились поплавать в волнах. Ни одного холодного дуновения ветра. И хотя большое оранжевое солнце все еще висело в западной части неба, прямо над головой сияла полная луна.
«Смотри, Майкл, как чудесно!» – воскликнула мама, указывая на представшее их глазам зрелище. Даже отец, который вообще не обращал внимания на подобные вещи, негромко заметил, что это красивое место.
Воспоминания вызывали в душе боль. Холод был единственной особенностью Сан-Франциско, которую Майкл ненавидел всей душой. Впоследствии он так и не мог объяснить, почему воспоминание о южном тепле побудило его отправиться в тот день в Оушен-Бич – по мнению многих, самое холодное место на всем побережье залива Сан-Франциско. Уж он-то знал, как отвратительно плещется вода под белесым угрюмым небом. Знал, как пробирает до костей ледяной ветер, от которого не спасет никакая одежда.
Тем не менее в этот бесцветный, унылый день желание побыть наедине с воспоминаниями о южном море, о том, как когда-то он ехал в старом «паккарде» с поднятым верхом, подставив лицо нежному, ласкающему южному ветру, заставило Майкла отправиться в Оушен-Бич.
Выезжая из города, Майкл не стал включать в машине радио и потому не слышал предупреждения о высоком приливе. А если бы и слышал? Он и без того знал, что Оушен-Бич – место опасное. Каждый год волны там уносили в пучину и местных жителей, и туристов.
Возможно, мысль об опасности и мелькнула у него в голове, когда он шел к прибрежным скалам, над которыми возвышался ресторан «Клифф-Хауз». Что ж, там всегда скользко, и потому следует быть очень осторожным. Однако Майкл не боялся упасть. Его не пугало ни море, ни что-либо другое. Он снова думал о юге, о летних вечерах в Новом Орлеане, когда цветет жасмин. Он снова вспоминал запах цветов ялапы, которая росла в бабушкином дворе, и ее другое, более привычное, название: «четыре часа».
Должно быть, от удара волны он потерял сознание, поскольку совершенно не помнил, как его смыло. Он лишь ясно сознавал, как поднимается в пространство и с высоты видит собственное тело, качающееся на приливной волне, как указывают на него и размахивают руками люди, как кто-то бросается в ресторан за помощью. Да, Майкл отчетливо видел, что делают все эти люди. Он не то чтобы наблюдал за ними откуда-то с высоты – он словно знал о них все. И до чего же радостно и безопасно было ему находиться там, в вышине! Впрочем, слово «безопасно» даже приблизительно не определяет его ощущения в тот момент. Майкл чувствовал себя свободным – настолько свободным, что не мог понять, отчего те люди на берегу так суетятся, почему их столь заботит его тело, ставшее игрушкой волн.
Последовавшее затем продолжение, скорее всего, относилось ко времени, когда Майкл уже умер и оказался в окружении других умерших… Сколько удивительного довелось ему увидеть! И он вдруг обрел понимание – понимание всего: как самых простых, так и самых сложных вещей. Он понимал, зачем ему нужно вернуться назад. Он понимал, что такое портал и в чем смысл обещания… А потом он, невесомый, вдруг вновь оказался в своем теле, лежавшем на палубе яхты, в теле утопленника, которое в течение часа оставалось мертвым. Он ощутил все оттенки боли и вернулся в мир живых, оглядываясь по сторонам, знающий все и готовый делать именно то, ради чего его послали обратно. Какими невероятными знаниями он обладал!
В первые несколько мгновений Майкл безуспешно пытался рассказать, где побывал и что видел, поведать о своем долгом странствии. Да, конечно, он пытался это сделать! Однако сейчас он помнил лишь неимоверную боль в груди, во всем теле, а также неясную фигуру склонившейся над ним женщины – хрупкой, с тонким бледным лицом; ее волосы скрывала темная шапочка, а серые глаза на один только миг вспыхнули перед ним, точно два огня. Тихим голосом она попросила его лежать спокойно и пообещала, что о нем позаботятся.
Невозможно представить, чтобы эта миниатюрная незнакомка вытащила его из залива и откачала воду из легких. Но в тот момент Майкл не понимал, что именно она его спасительница.
Потом какие-то мужчины уложили его переполненное болью тело на носилки и пристегнули ремнями. Ветер хлестал в лицо. Майклу было трудно держать глаза открытыми. Немного погодя он почувствовал, как носилки подняли.
Что происходило дальше, он не помнил. Неужели опять потерял сознание? Быть может, именно тот момент стал рубежом полного забвения? Кажется, никто не мог с уверенностью сказать, что случилось – или не случилось – за этот короткий отрезок времени. Все говорили, что Майкла спешно доставили на берег, где его уже ждали машина «скорой помощи» и репортеры.
Он помнил щелчки и вспышки фотоаппаратов, многократное повторение своего имени. Он помнил саму машину и то, как кто-то пытался всадить иглу ему в вену. Кажется, до него донесся голос тети Вивиан. Он просил их прекратить все это и пытался сесть. Нет, он не позволит снова привязать себя к носилкам!
– Успокойтесь, мистер Карри, прошу вас, успокойтесь… Кто-нибудь, помогите мне справиться с этим парнем!
И все-таки они вновь пристегнули его ремнями к носилкам. И при этом обращались с ним словно с преступником. Майкл отчаянно сопротивлялся, но все его попытки не привели к успеху. Он почувствовал, как ему сделали укол в руку. И на него надвинулась тьма…
Он вновь увидел перед собой тех, с кем недавно встретился наверху. Они что-то говорили ему…
– Я понимаю, – ответил им Майкл. – Я не позволю этому случиться. Я поеду домой. Я знаю, где это. Я помню…
Когда он пришел в себя, все вокруг было залито ярким светом… Больничная палата. Майкл бросил взгляд на медицинскую аппаратуру. Возле кровати сидел его лучший друг Джимми Барнс. Майкл попытался заговорить с Джимми, но кровать окружили врачи и медсестры.
Они без конца ощупывали его тело, руки, ноги, задавали вопросы. Но Майкл был не в состоянии сосредоточиться и дать им вразумительные ответы. Перед его глазами проносились самые разные видения: мелькали лица медсестер и санитарок, больничные коридоры. Что все это значит? Майкл знал, что врача зовут Рэнди Моррис и что перед уходом из дома он поцеловал свою жену Дини. А Майклу-то что до этого? Образы и сведения буквально сыпались в его голову. Невыносимо! Он словно пребывал на границе сна и яви, в каком-то беспокойном, лихорадочном состоянии.
Майкл вздрогнул, силясь выбросить все это из головы.
– Послушайте, я ведь стараюсь, – сказал он. В конце концов, он ведь прекрасно понимал, зачем его ощупывают: после всего, что с ним произошло, врачи хотят убедиться в отсутствии нарушений функционирования головного мозга.
– Не волнуйтесь, я в отличной форме. Мне нужно выбраться отсюда, уложить вещи и как можно скорее вернуться домой…
Заказ билетов на самолет, закрытие компании… Портал, обещание и его цель, исключительно важная…
Но в чем она состояла? Почему ему было так необходимо вернуться домой? Хлынул новый поток образов: санитарки, убирающие в его палате… кто-то вытирает хромированную спинку кровати, пока он спит… Хватит! Нужно вернуться к самому главному, к цели, которая…
И тут до него наконец дошло: он никак не может вспомнить, в чем состоит эта цель! Он не помнил того, что видел, когда был мертв! Он вообще ничего не помнил оттуда: ни людей, ни мест, ни того, что ему говорили… Невероятно! Ведь все казалось предельно понятным. И там на него рассчитывали. Там ему говорили: «Майкл, ты же знаешь, что вовсе не обязан возвращаться, – ты можешь отказаться». Но он заявил, что непременно вернется и сделает… Что? Озарение обязательно придет – подобно вспышке… как сон, который был забыт и вдруг вспомнился целиком!
Майкл сел, вытащил одну из иголок, вставленных в его руку, и попросил ручку и бумагу.
– Вам следует лежать спокойно, – ответила сиделка.
– Успеется. Прежде мне нужно кое-что записать.
Однако записывать было нечего! Он помнил, как стоял на скале, думая о давно прошедшем лете во Флориде, о теплом море… И вдруг… он лежит на носилках, мокрый, окоченевший, и боль во всем теле.
Все исчезло.
Майкл закрыл глаза, пытаясь не обращать внимания на странное тепло в ладонях и на усилия сиделки вновь уложить его на подушку. Кто-то просил Джимми покинуть палату… Тот не хотел уходить… Почему он видит все эти странные и ненужные картины: снова мелькают лица санитарок, лицо мужа этой сиделки, имена. Зачем ему их имена?
– Перестаньте вбивать мне в голову разную чушь, – потребовал Майкл.
Важно было лишь то, что произошло там, над океаном!
Неожиданно у него в руках оказалась ручка.
– Если вы будете вести себя очень тихо…
Едва он коснулся ручки, опять всплыл образ: сиделка достает эту ручку из ящика стола на посту дежурного в коридоре. Майкл коснулся бумаги: какой-то мужчина кладет блокнот в металлический шкафчик. А тумбочка у кровати? Появилось лицо женщины, которая недавно вытирала ее тряпкой; на тряпке полно микробов, принесенных из другой палаты. Потом мимолетный образ какого-то мужчины, возящегося с приемником.
А сама кровать? Последней, кто на ней лежал, была миссис Уна Патрик, умершая вчера в одиннадцать часов утра, раньше, чем он решил отправиться в Оушен-Бич. Нет! Выбросить все это из головы! И вновь мимолетная картина: ее тело в больничном морге.
– Я больше так не могу!
– Что случилось, Майкл? – спросил доктор Моррис. – Расскажите мне.
В коридоре Джимми о чем-то спорил. Майкл услышал голос Стейси. Стейси и Джимми были его лучшими друзьями.
Майкла била дрожь.
– Да, конечно, – шепотом ответил он доктору. – Я расскажу вам, но только в том случае, если вы не будете мять и ощупывать меня.
Майкл в отчаянии поднес руки к голове и провел пальцами по волосам. К счастью, он ничего не ощутил. Он снова погружался в сон. «Хорошо, – думал он, – это произойдет так же, как и раньше: она окажется здесь и тогда я пойму». Но даже в состоянии дремы Майкл отчетливо сознавал, что не знает, кто она.
Но ему необходимо вернуться домой. Да, домой, после всех этих долгих лет, в течение которых «домой» успело превратиться в некую фантазию.
– Вернуться туда, где я родился, – шептал Майкл. До чего трудно ему сейчас говорить. Непреодолимо клонит в сон… – Если вы будете и дальше пичкать меня лекарствами, клянусь, я вас убью.

Не кто иной, как его друг Джимми, принес ему на следующий день эти кожаные перчатки. Майкл сомневался, что они помогут, но решил попробовать. Его возбужденное состояние граничило с помешательством. Он без умолку говорил, обращаясь ко всем подряд.
Когда журналисты звонили ему в больницу, он торопливо описывал им «происходящее». Когда же они прорвались к нему в палату, Майкла было не остановить. Он говорил без остановки, снова и снова подробно излагая свою историю, и при этом снова и снова повторял:
– Я не могу вспомнить!
Ему давали различные предметы и просили коснуться их. Майкл прикасался и рассказывал, что видит.
– Это не имеет никакого смысла, – добавлял он.
Потом камеры выключили, и одновременно смолкли мириады электронных звуков. Больничная администрация выпроводила журналистов. Майкл боялся дотронуться даже до вилки или ножа. Он перестал есть. Персонал больницы валом валил в палату, чтобы сунуть ему в руки тот или иной предмет.
Принимая душ, Майкл коснулся стены и опять увидел ту недавно умершую женщину. Она провела в палате три недели. Майкл слышал, как она убеждала невестку: «Я не хочу идти в душ. Неужели ты не понимаешь, что я больна?»
Но невестка все-таки заставила ее встать под душ… Вон из душевой кабины, и поскорее! Изможденный, Майкл повалился на кровать и засунул руки под подушку.
Когда он впервые натянул черные кожаные перчатки, перед глазами вспыхнуло несколько картин. Тогда он медленно потер руки одну о другую, надеясь, что образы потускнеют. Какое-то время видения еще проносились перед глазами, но уже не были четкими. В мозгу звенело от многочисленных имен. Затем наступила тишина.
Майкл медленно потянулся к подносу с ужином и осторожно взял нож. Что-то на миг возникло, но образ был бледный, немой, а вскоре и вовсе исчез. Майкл поднес ко рту стакан, выпил молока. Только легкое мерцание перед глазами. Прекрасно! Значит, фокус с перчатками удался! Задача лишь в том, чтобы все движения были по возможности быстрыми.
И еще в том, чтобы поскорее убраться отсюда! Однако врачи не отпускали его.
– Хватит с меня сканирования мозга, – настойчиво твердил Майкл. – Мой мозг в превосходном состоянии. Это руки сводят меня с ума.
Все, кто его окружал, старались помочь: и доктор Моррис, и главный врач, и друзья, и тетя Вивиан, которая часами сидела возле его постели. По настоянию Майкла доктор Моррис связался с бригадой «скорой помощи», береговой охраной, службой по чрезвычайным ситуациям, а также с той женщиной, которая возвращала Майкла к жизни, пока люди из береговой охраны искали ее яхту. Словом, со всеми, кто мог помнить, говорил ли Майкл тогда что-либо важное. Одного-единственного слова достаточно, чтобы взломать замки его памяти.
Но оказалось, что никаких слов Майкл не произносил. Владелица яхты сообщила: открыв глаза, он что-то пробормотал, но она не расслышала. По мнению женщины, слово начиналось на букву «л». Возможно, чье-то имя. Вскоре его забрала береговая охрана. В машине «скорой помощи» он стал буянить – пришлось сделать ему успокоительный укол.
Майкл все равно хотел поговорить со всеми этими людьми, особенно с женщиной, приводившей его в чувство. Об этом он сказал тележурналистам, пришедшим брать интервью.
Каждый вечер Джимми и Стейси засиживались в его палате допоздна. Каждое утро приходила тетя Вивиан. Наконец пришла и Тереза, робкая, испуганная. Она, видите ли, не выносит больничную обстановку и не может находиться среди больных людей!
Майкл рассмеялся. Это же надо договориться до такого! Затем, поддавшись импульсу, он не удержался: стянул перчатки и схватил Терезу за руку.
«Боюсь… не люблю тебя, ты теперь стал центром внимания… послать бы все это подальше… не верю, что ты там утонул, это смешно… я хочу отсюда уйти… прежде чем туда ехать, ты должен был мне позвонить…»
– Поезжай-ка домой, голубушка, – сказал ей Майкл.
Однажды во время тихого часа одна из сиделок сунула ему в руку авторучку в серебряном корпусе. Майкл только что очнулся от крепкого сна. Перчатки лежали на тумбочке.
– Назовите мне ее имя, – попросила сиделка.
– Я не знаю ее имени. Я вижу письменный стол.
– Постарайтесь.
– Красивый письменный стол из красного дерева, столешница обтянута зеленым сукном.
– Но как зовут женщину, которая пользовалась этой ручкой?
– Эллисон.
– Правильно. А где она находится?
– Не знаю.
– Попробуйте еще раз.
– Говорю вам, я не знаю. Женщина дала вам эту ручку, вы положили ее в сумочку, а сегодня утром достали. Это всего лишь образы, картинки. Я не знаю, где эта женщина. Вы сидите в кафе и что-то рисуете этой ручкой на бумажной салфетке. Вы думаете о том, чтобы показать ручку мне.
– Она умерла, не так ли?
– Говорю вам, я не знаю. Не вижу. Эллисон – это все, что я могу сказать. Она писала этой ручкой список продуктов. Ради бога, неужели вы хотите, чтобы я перечислил вам, что туда входило?
– Вы должны видеть больше.
– А я не вижу!
Майкл натянул перчатки. Теперь ничто не заставит его снять их снова.
На другой день Майкл покинул больницу.
Три следующие недели были сплошным мучением. Майклу позвонили двое служащих береговой охраны, а также один из водителей «скорой помощи», но никто из них не смог ему помочь. Что касается его спасительницы, то женщина не желала, чтобы где-либо упоминали ее имя. Доктор Моррис обещал выполнить эту просьбу. Между тем береговая охрана сообщила прессе, что они не успели записать ни название судна, ни его регистрационный номер. Один из журналистов утверждал, что это прогулочная океанская яхта. Если так, сейчас она вполне может находиться в другом полушарии.
К этому времени Майкл понял, что рассказал свою историю уже слишком большому числу людей. Каждый популярный журнал в стране стремился напечатать на своих страницах интервью с ним. Куда бы Майкл ни пошел, он повсюду сталкивался с газетчиками или просто любопытными, норовившими сунуть ему в руки бумажник или фотографию. Телефон звонил беспрерывно. У входной двери громоздились груды писем. Хотя Майкл все это время «собирал чемоданы», он никак не мог решиться на отъезд – вместо этого целыми днями пил ледяное пиво, а когда оно недостаточно замораживало мысли, брался за бурбон.
Друзья Майкла старались не оставлять его в беде. Они по очереди пытались успокоить его и отвлечь от выпивки, но все их усилия оказывались безрезультатными. Стейси даже читала Майклу вслух, поскольку он не мог читать сам… Майкл понимал, что уже довел всех до ручки.
А дело было в том, что мозг его лихорадочно работал, пытаясь все расставить по полочкам. Если он не может вспомнить, то должен хотя бы разобраться во всем, что связано с этим ужасным, потрясшим его до глубины души происшествием. Но Майкл сознавал, что его мысли постоянно крутятся вокруг «жизни и смерти», возвращаются к тому, что случилось «там». Он размышлял о разрушении барьеров между жизнью и смертью как в популярном, так и в серьезном искусстве. Неужели этого никто не замечает? Фильмы и книги всегда рассказывают людям о происходящем. Чтобы понять, достаточно лишь внимательно читать и смотреть. Сам он понял это еще до того, как все случилось.
Взять, например, фильм Бергмана «Фанни и Александр». Там мертвые запросто приходят, гуляют и разговаривают с живыми. То же происходит в «Чертополохе». И в драме «Шепоты и крик», где разговаривают восставшие мертвецы. Есть даже какая-то комедия с подобным сюжетом. Да и вообще, в фильмах легкого жанра такое случается весьма и весьма часто. Взять хотя бы «Женщину в белом», где мертвая девочка появляется в спальне маленького мальчика. А в «Джулии» с Миа Фэрроу героиню преследует мертвый ребенок, гоняясь за ней по всему Лондону.
– Майкл, ты просто чокнутый, – говорили ему друзья.
– А вы разве не видите, что речь об этом идет не только в фильмах ужасов? Это происходит во всем нашем искусстве. Кто-нибудь из вас читал «Белый отель»? Так вот, повествование там продолжается и после смерти героини, события происходят уже в загробном мире… Говорю вам, что-то должно случиться. Барьер рушится. Я сам говорил с мертвыми и потом вернулся. На каком-то подсознательном уровне мы все понимаем, что барьер трещит.
– Майкл, тебе нужно успокоиться. Эта история с твоими руками…
– Да оставьте вы в покое мои руки!
Но что греха таить, Майкл действительно чокнутый. И таковым намерен оставаться. Ему нравится быть чокнутым… Майкл позвонил и заказал очередную упаковку пива. Тете Вив не придется ни за чем выходить. К тому же у него припрятан неплохой запас «Гленливет Скотч» и еще больший запас «Джека Дэниелса». Так что он может не просыхать до самой смерти. Никаких проблем.
По телефону Майкл ликвидировал в конце концов и свою компанию. Когда он попытался вновь заняться делом, сотрудники без обиняков велели ему отправляться домой. Они не смогли работать под его нескончаемую болтовню. Майкл перескакивал с темы на тему. Вдобавок там же болтался репортер, упрашивавший Майкла продемонстрировать свои способности ради какой-то женщины из округа Сонома… Существовала еще одна особенность, которая тоже мучила его и о которой он не мог никому рассказать. Майкл ощущал эмоциональное воздействие людей независимо от того, касался он их или нет.
Нечто похожее на спонтанную телепатию. Не нужно было даже снимать перчатки. Майкл получал не информацию – просто сильное эмоциональное впечатление, говорившее о симпатии, антипатии, правде или лжи. Иногда он так глубоко погружался в этот поток, что видел лишь движение губ человека – а слов не слышал вообще.
Столь тесная близость – если это подходящее название для такого рода явления – угнетала его до глубины души.
Майкл отказался от всех контрактов, в один день передав их другим фирмам, проследил за тем, чтобы все его сотрудники получили другую работу, и закрыл свой небольшой магазин на Кастро-стрит, торговавший предметами Викторианской эпохи для оформления интерьеров.
Теперь можно было оставаться дома, лежать в комнате с задернутыми шторами и пить. Тетя Вив готовила в кухне, что-то напевая, но есть Майклу не хотелось. Пытаясь отвлечься от тяжелых мыслей, он время от времени брал в руки «Давида Копперфильда». В самые худшие моменты своей жизни Майкл всегда отправлялся в какой-нибудь дальний уголок земного шара и читал «Давида Копперфильда». Этот роман был легче и по стилю, и по содержанию, чем «Большие надежды» – самое любимое его произведение. Но сейчас Майкл понимал прочитанное лишь потому, что знал роман практически наизусть.
Тереза отправилась на юг Калифорнии, навестить брата. Майкл знал, что это ложь. Он не подходил к телефону, просто прослушал ее сообщение на автоответчике. Что ж, прекрасно. Всего наилучшего.
Когда из Нью-Йорка позвонила Элизабет, его прежняя подруга, он говорил с ней, пока не вырубился. На следующее утро она позвонила снова и заявила, что он должен обратиться к психиатру, пригрозив, что бросит работу и немедленно прилетит, если он откажется пойти к врачу. Майкл согласился. Солгал, чтобы она отстала. Никуда он не пойдет.
Ему не хотелось ни с кем откровенничать – объяснять, насколько обострены сейчас все его чувства, а тем более рассказывать о руках. Единственное, о чем ему хотелось говорить, так это о видениях. Но разговоры о падающем занавесе, разделяющем живых и мертвых, никого не интересовали.
Как только тетя Вив отправлялась в постель, Майкл приступал к изучению обретенной им силы прикосновения. Неторопливо прикасаясь к тому или иному предмету, он уже мог рассказать о нем многое. А если Майкла интересовал конкретный вопрос, то есть он придавал своей силе направленность, полученная информация была поистине исчерпывающей. Но возникающие при этом ощущения, все эти внезапно вспыхивающие в мозгу образы вызывали лишь раздражение. Если и существовала причина, по которой ему была дарована такая восприимчивость, эта причина позабылась вместе с видением и осознанием цели, обусловившей его возвращение в жизнь.
Стейси принесла ему книги о людях, которые, как и он, однажды тоже умерли, но потом вернулись к жизни. В больнице доктор Моррис рассказывал Майклу о трудах на эту тему – классических исследованиях «опыта на грани смерти», проводимых Муди, Ролингсом, Сэйбомом и Рингом. Преодолевая пьяное оцепенение, возбуждение, полную неспособность надолго сосредоточиться на чем-либо, Майкл заставил себя прочитать некоторые из работ.
Да, все очень знакомо! Все правда! Да, он тоже поднимался высоко над телом, и это не было сном. Только он не видел прекрасного света, его не встречали дорогие сердцу люди, отошедшие в мир иной. Он не был допущен в рай небесный, полный цветов и удивительных красок. С Майклом происходило нечто совершенно иное. Его перехватили на полпути и заставили осознать, что ему предначертано выполнить некую весьма трудную, но чрезвычайно важную задачу и что от результата его миссии зависит очень многое.
Рай… Единственный рай, который когда-либо видел Майкл, располагался в городе, где он вырос и откуда уехал в семнадцать лет, – в Новом Орлеане. Этот рай представлял собой обширную территорию с приблизительно тремя десятками домов и назывался Садовым кварталом.
Да, вернуться туда, где все начиналось! В Новый Орлеан, который не видел с семнадцати лет. И что самое забавное: когда перед его мысленным взором проносилась вся жизнь – говорят, это происходит со всеми тонущими, – первое, что отчетливо вспомнилось Майклу, это вечер, открывший ему, шестилетнему ребенку, волшебство классической музыки… Сидя на задней веранде бабушкиного дома, он дышал пряным ароматом сумерек и слушал старый ламповый приемник. В темноте сияли лепестки ялапы. В листве деревьев звенели цикады. Дед с любимой сигарой в зубах устроился на ступеньках… Именно тогда в душу Майкла вошла божественная музыка…

Почему же он так полюбил классическую музыку, когда никого вокруг она не трогала? Но так уж случилось, что Майкл с самого рождения отличался от других. И своей любовью к музыке обязан был отнюдь не матери и семейному воспитанию. Для матери, по ее собственному признанию, любая музыка была не более чем шумом. И тем не менее Майкл до такой степени увлекся классикой, что его нередко заставали за малопонятным для остальных занятием: стоя в темноте, он едва слышно напевал себе под нос какую-либо мелодию и дирижировал, широко размахивая палочкой.
Семейство усердных работяг Карри обитало в районе Ирландского канала. Отец Майкла принадлежал к третьему поколению семьи, занимавшей половину небольшого дома в прибрежном квартале, где селились многие ирландцы. Спасаясь от голода, вызванного катастрофическим неурожаем картофеля, его предки отправились в Америку в пустом трюме одного из кораблей, перевозивших хлопок. Такие суда регулярно отплывали из Ливерпуля к берегам американского Юга за прибыльным товаром, увозя на далекий континент все новых и новых беженцев.
Достигнув наконец вожделенных берегов Америки, переселенцы оказались в «сырой могиле» – иного определения условия их существования не заслуживали. Едва живые от голода, одетые в большинстве своем в лохмотья, они хватались за любую работу и сотнями умирали от желтой лихорадки, чахотки и холеры. Оставшиеся в живых копали городские каналы – рассадники комаров, кидали уголь в топки больших пароходов, грузили хлопок на корабли и работали на железной дороге. Некоторые становились полицейскими и пожарными.
То была порода сильных людей, и именно от них Майкл унаследовал крепкое телосложение и решимость. Он них же исходила и его любовь к работе руками, которая в конце концов взяла в нем верх, несмотря на годы учебы.
Он рос, слушая рассказы о тех далеких днях: о том, как рабочие-ирландцы сами построили большую приходскую церковь Святого Альфонса, как они вытаскивали из реки камни и делали кладку, как собирали деньги, чтобы заказать в Европе прекрасные статуи.
«Мы должны превзойти немцев, – говорили эти люди. – Вы же знаете, что на другой стороне улицы они строят церковь Святой Марии. Ничто не заставит нас ходить вместе с ними к мессе».
Вот почему в этом квартале вместо одной выросли две великолепные приходские церкви, где каждое утро служили мессу одни и те же священники.
Дед Майкла служил в портовой полиции. На этих же причалах прадед мальчика когда-то грузил тюки с хлопком. Дед водил внука смотреть, как приходят корабли с грузом бананов, как тысячи бананов движутся по лентам конвейеров и исчезают в недрах складов. Он рассказывал, что иногда в связках плодов прячутся большие черные змеи, которых зачастую удается обнаружить, лишь когда бананы попадают на рынок.
Отец Майкла был пожарным и оставался им до конца своих дней – он погиб во время пожара на Чупитулас-стрит. Майклу тогда было семнадцать. Потеря отца стала поворотным пунктом в жизни юноши – к тому времени его дед и бабушка уже умерли, и Майкл с матерью уехали в ее родной Сан-Франциско.
В сознании Майкла никогда не возникало ни малейшего сомнения в том, что Калифорния отнеслась к нему по-доброму. Да и двадцатый век отнесся к нему по-доброму. Майкл оказался первым из членов старинного ирландского клана, кто окончил университетский колледж и получил возможность жить в мире книг, картин и красивых зданий.
Даже будь отец жив, Майкл все равно не пошел бы по его стопам. Майкла интересовали такие вещи, о которых едва ли задумывались его предки.
И речь в данном случае не о музыке, которую он открыл для себя тем летним вечером, но прежде всего о его страсти к книгам. Майкл полюбил их, как только научился складывать буквы. В девять лет он запоем прочел Диккенса, и с тех пор «Большие надежды» навсегда остались для него самым любимым романом.
В Сан-Франциско Майкл так и назвал свою строительную компанию: «Большие надежды».
В школьной библиотеке, где остальные мальчишки стреляли друг в друга шариками из жеваной бумаги, он брал «Большие надежды» или «Давида Копперфильда» и забывал обо всем на свете. Сверстники дергали его за руку и грозились поколотить, если он не перестанет корчить из себя «тихоню» – этим словом жители Ирландского канала называли любого, у кого недоставало здравого смысла быть крепким, грубым и презирать все, что недоступно мгновенному пониманию.
И тем не менее поколотить Майкла не удавалось никому. У него хватало унаследованной от отца здоровой злости, чтобы отомстить каждому, кто осмелится поднять на него руку. Даже в детстве Майкл был крепким и не по годам сильным. Физические действия, пусть и жестокие, были для него совершенно естественными. К тому же Майкл любил драться. И мальчишки пришли к выводу, что его лучше не задевать, а сам он научился надежно скрывать потаенные уголки своей души. Поэтому ребята прощали ему некоторые странности и, можно сказать, любили его.
Однако пристрастие Майкла к длинным пешим прогулкам оставалось непонятным для сверстников, равно как впоследствии и для его подружек. Рита Мей Двайер смеялась над ним. Мария Луиза называла его повернутым. «Ну что ты находишь в этой ходьбе?» – недоумевала она.
Но Майкл с раннего возраста увлекался ходьбой. Ему нравилось пересекать Мэгазин-стрит – своего рода разделительную черту между скоплением узких, опаленных солнцем улочек, на которых он вырос, и величественным, исполненным спокойного достоинства Садовым кварталом.
В Садовом квартале находились самые старые аристократические особняки. Скрываясь в тени садов, они словно дремали под неусыпной охраной вековых дубов. Засунув руки в карманы, Майкл бродил по кирпичным тротуарам, насвистывая какой-нибудь мотивчик и мечтая о том, что когда-нибудь и у него здесь будет собственный особняк. Обычно он рисовал в своем воображении дом с белыми колоннами и выложенные плитами дорожки. У него будет рояль – вроде тех, что он видел мельком за широкими, во всю стену, окнами. У него будут кружевные занавеси и люстры. И тогда он целыми днями станет читать Диккенса, сидя в прохладе библиотеки, где шкафы с книгами доходят до потолка, а по решеткам террасы вьются кроваво-красные азалии.
А пока Майкл лишь украдкой смотрел на то, чем, по его мнению, непременно должен владеть, пусть и в отдаленном будущем, и испытывал те же чувства, что и диккенсовский Пип.
Надо сказать, что в своем пристрастии к прогулкам Майкл не был одинок: его мать тоже любила подолгу ходить. Возможно, это был один из нескольких важных даров, которые она передала сыну.
Как и Майкл, его мать любила дома и понимала в них толк. С самого раннего детства он приходил с ней в этот заповедник старинных особняков, и она показывала сыну свои любимые уголки и большие ухоженные лужайки, скрывавшиеся за кустами камелии, учила слушать пение птиц в листве деревьев и музыку невидимых фонтанов.
Особенно ей нравилось одно здание, которое Майкл никогда не забудет: большой, мрачноватого вида особняк с увитыми бугенвиллеей боковыми террасами. Когда они проходили мимо этого дома, Майкл часто видел какого-то странного человека, одиноко стоявшего среди высоких неухоженных кустов в самом конце заброшенного сада. Казалось, он так безнадежно затерялся и запутался меж зеленых ветвей, настолько тесно слился с темной листвой, что какой-нибудь другой прохожий вряд ли сумел бы его заметить.
У них с матерью даже было что-то вроде игры, связанной с тем человеком. Обычно мать говорила, что не видит его.
– Ну как же, мама, он ведь там стоит, – каждый раз возражал ей Майкл.
– Хорошо, тогда расскажи мне, как он выглядит.
– У него темные волосы и карие глаза, и он нарядно одет, словно собирается в гости. Но, мама, он следит за нами, и нам не стоит здесь стоять и разглядывать его.
– Майкл, да нет же там никакого человека, – упорно твердила мать.
– Ты что, смеешься надо мной?
Но однажды мать действительно увидела того мужчину, и он ей не понравился. Однако произошло это не в запущенном саду красивого дома.
В канун Рождества – Майкл был тогда еще ребенком – в боковом алтаре церкви Святого Альфонса поставили ясли с лежащей в них фигуркой младенца Иисуса. Майкл пришел вместе с матерью преклонить колени перед алтарем и в восхищении застыл перед статуями Марии и Иосифа. А младенец Иисус улыбался и протягивал к нему свои пухлые ручонки. Везде ярко сияли огни, на фоне которых пламя свечей казалось особенно нежным и мягким. Церковь наполняли приглушенные звуки шагов и тихие голоса.
Наверное, это было первое Рождество, которое Майкл запомнил. Так или иначе, тот человек стоял в полумраке алтарной части храма и спокойно оглядывал прихожан, а увидев Майкла, по обыкновению, слегка улыбнулся. На нем был костюм. Выражение лица мужчины казалось совершенно невозмутимым, но сомкнутые ладони оставались крепко сжатыми. В целом выглядел он точно так же, как в саду того дома на Первой улице.
– Мама, смотри, это он! – воскликнул Майкл. – Тот человек из сада!
Бросив на незнакомца быстрый взгляд, мать тут же испуганно отвела глаза и прошептала:
– Вижу. Не смотри больше на него.
Уже выходя из церкви, мать еще раз обернулась.
– Мама, это же человек из сада, – повторил Майкл.
– О чем ты болтаешь? Из какого сада?
Через некоторое время, прогуливаясь вместе с матерью по Первой улице, Майкл опять увидел все того же странного мужчину. Но в ответ на попытку мальчика привлечь внимание матери к незнакомцу она почему-то вновь затеяла прежнюю игру, со смехом заявив, что в саду никого нет.
Нет так нет. Тогда это не имело значения. Но Майкл не забыл об увиденном.
Гораздо важнее существовавшая между Майклом и его матерью крепкая дружба – им всегда было хорошо вместе.
Когда Майкл подрос, мать преподнесла ему еще один подарок: кино. По субботам они садились в трамвай и ехали в центр города на дневной сеанс. Отец называл фильмы сентиментальным дерьмом и заявлял, что никто не затащит его на такие дурацкие картины.
Майкл навсегда запомнил «Ребекку», «Красные туфельки», «Сказки Гофмана» и итальянский фильм-оперу «Аида». Чуть позже он узнал удивительную историю пианиста в фильме «Незабываемая песня», навсегда полюбил «Цезаря и Клеопатру» с Клодом Рейнсом и Вивьен Ли, а также «Покойного Джорджа Эпли» с Роналдом Колменом, у которого был самый красивый голос, какой Майклу доводилось когда-либо слышать.
Досадно, что порою он не понимал содержания фильмов, а иногда не успевал расслышать даже реплики актеров. В иностранных фильмах субтитры сменялись прежде, чем Майкл успевал их прочесть, а в английских лентах актеры говорили слишком быстро, и он не улавливал смысл их отрывистой речи.
На обратном пути мать кое-что ему объясняла. Они проезжали мимо своей остановки – до самой Кэрролтон-авеню, где было так приятно побродить вдвоем. Им обоим нравилось разглядывать внушительного вида здания на этой улице. В большинстве своем они были построены после Гражданской войны и не отличались вкусом и изысканностью, свойственными старинным особнякам Садового квартала. Тем не менее исполненная великолепия и помпезности архитектура этих домов привлекала к себе внимание и вызывала интерес.
Тихая боль охватывала Майкла при воспоминании о тех неспешных поездках, о времени, когда хочешь так много, а понимаешь так мало. Ему нравилось срывать цветки ползучего мирта, высунув руку из открытого трамвайного окошка. Он мечтал походить на Максима де Винтера. Он старался выяснить и запомнить названия классических пьес, которые слышал по радио, и радовался, когда удавалось выучить и правильно произнести вслед за дикторами малопонятные иностранные слова.
Ему казалось странным, что в старых фильмах ужасов, демонстрировавшихся по соседству – в грязной киношке «Счастливый час» на Мэгазин-стрит, он зачастую видел все тот же изысканный мир и элегантных людей. Отделанные деревянными панелями библиотеки, мужчины в смокингах и миловидные сладкоречивые женщины соседствовали с чудовищным Франкенштейном или дочерью Дракулы. Наиболее элегантным мужчиной был некий доктор ван Хельсинг, а Клод Рейнс, некогда игравший Цезаря, заливался безумным смехом в «Человеке-невидимке».
Сам того не желая, Майкл постепенно проникся презрением к Ирландскому каналу. Он любил своих родителей, деда и бабушку. Он в достаточной мере любил своих друзей. Но он ненавидел невзрачного вида двухквартирные домики, вытянувшиеся по двадцать кряду на целый квартал, с крошечными передними двориками и низенькими заборчиками из колышков. Он ненавидел бар на углу, где в задней комнате гремел музыкальный автомат и постоянно лязгала затянутая сеткой входная дверь. Майклу было противно смотреть на толстых женщин в цветастых платьях, которые прямо на улице нашлепывали своих детей, а иногда даже лупили их ремнем.
Он презирал толпы, которые ранними субботними вечерами болтались по Мэгазин-стрит. Ему казалось, что дети этих людей всегда ходят в грязной одежде и с чумазыми лицами. Продавщицы в универмаге, торговавшем разного рода дешевым товаром, грубили. Тротуары воняли прокисшим пивом. Из убогих квартир над магазинами, принадлежавших железной дороге, неслись отвратительные запахи. Несколько его друзей – из самых бедных семей – вынуждены были довольствоваться именно таким жильем. Зловоние ощущалось в старых обувных лавках, в мастерских по ремонту приемников и даже в зале «Счастливого часа». Зловоние стало неотъемлемой частью Мэгазин-стрит. Коврики на ступенях домов напоминали бинты. Все вокруг покрывал толстый слой грязи. Мать Майкла не ходила на Мэгазин-стрит даже за катушкой ниток. Она шла пешком через Садовый квартал, потом садилась в трамвай и ехала в район Кэнал-стрит.
Майклу было совестно за свою ненависть. Он стыдился ее так же, как стыдился своей ненависти Пип в «Больших надеждах». Однако чем больше видел, узнавал и понимал Майкл, тем сильнее становилось презрение.
Но ничто не вызывало в нем такого раздражения, как люди – да, именно люди. Он стыдился явно выраженного акцента, который сразу выдавал в человеке жителя Ирландского канала. Говорили, что такой акцент можно слышать и в нью-йоркском Бруклине, и в Бостоне, и в любом другом месте, где селились выходцы из Ирландии и Германии. Обитатели аристократических кварталов города обычно пренебрежительно говорили:
– Знаем, знаем, откуда ты. Из приходской школы. По выговору ясно.
Майкл терпеть не мог даже монахинь, преподававших в этой школе: голосистых грубых «сестриц», которые без каких-либо на то оснований – только лишь по собственной прихоти или по причине плохого настроения – пороли и всячески унижали мальчишек.
Особенно Майкл возненавидел монахинь после одного случая, свидетелем которого ему довелось стать в шестилетнем возрасте. Одного мальчишку-первоклассника, «нарушителя спокойствия», монахини выволокли из их класса и потащили к учительнице другого первого класса, в школу для девочек. Только потом ребята узнали, что там этого беднягу заставили влезть в мусорную корзину. Красный от стыда, он стоял перед девчонками и плакал. Монахини без конца толкали и пинали его, приговаривая: «Марш обратно в помойку! Пошел!» Девчонки видели все это своими глазами и позже рассказали обо всем, что тогда происходило.
От их рассказа у Майкла похолодело внутри. Его охватил немой, неизъяснимый ужас: а что, если нечто подобное случится и с ним? Ведь он знал, что не позволит так с собой обращаться. Он сумеет постоять за себя, и тогда отец его выпорет. Отец часто грозил Майклу расправой, но до сих пор дальше пары ударов веревкой дело не шло. Жестокость, которую Майкл всегда ощущал в себе и которая так или иначе проявлялась в его отце, деде и во всех знакомых ему мужчинах, могла неожиданно вспыхнуть, выйти из-под контроля и втянуть его в этот хаос. Сколько раз на его глазах пороли других ребят. Сколько раз Майкл слышал полные холодной иронии шутки своего отца насчет порки, которую задавал ему его отец. Майкл боялся, и его немой, всеобъемлющий и парализующий страх не поддавался словесному выражению. Это был ужас перед зловещим, неотступно надвигающимся моментом, когда на него посыплются удары.
Несмотря на присущие ему от природы непоседливость и упрямство, Майкл стал вести себя в школе воистину по-ангельски примерно задолго до того, как действительно осознал, что для осуществления мечтаний ему необходимо усердно учиться. А тогда он сделался тихим мальчиком, прилежным учеником, всегда выполняющим домашнее задание. Страх перед невежеством, страх перед наказанием и унижением подхлестывал его не в меньшей степени, чем впоследствии честолюбие.
Майкл уже никогда не узнает, почему этот страх не повлиял на других ребят, учившихся вместе с ним. Но если оглянуться назад, несомненно одно: он с самого начала отличался высокой приспособляемостью. Она-то и сыграла в его судьбе ключевую роль. Майкл учился у самой жизни, извлекал уроки из всего, что видел вокруг, и соответственно менялся сам.
Его родители не обладали такой гибкостью. Да, мать Майкла была терпеливой и сдержанной женщиной, со временем она научилась скрывать то отвращение, которое вызывали у нее нравы окружающих. Но она не мечтала, не строила грандиозных планов, поскольку не обладала необходимой для этого созидательной силой. Она не умела меняться, приспосабливаться и не добилась больших успехов ни в чем.
Что касается отца – тот был милым, добрым, хотя иногда резковатым и не слишком хорошо воспитанным человеком. Отважный огнеборец, он получил множество наград. Отец погиб, пытаясь спасти чужие жизни, и это было вполне в его натуре. Но в его натуре было и стремление отгородиться от всего, чего он не знал или не понимал. Глубоко спрятанное в душе тщеславие заставляло его в присутствии по-настоящему образованных людей ощущать себя «человеком маленьким».
Он постоянно напоминал Майклу о необходимости выполнять домашнее задание, но только потому, что считал это непреложной родительской обязанностью. Отцу и в голову не приходило, что Майкл вытягивал из приходской школы все знания, какие только мог, что в переполненных классах под руководством усталых, чрезмерно загруженных работой монахинь его сын получал прекрасное образование.
Какими бы ужасными ни были условия в той школе, монахини превосходно обучали ребят чтению и письму, даже если необходимые знания приходилось вбивать в них палкой. Благодаря монахиням ученики писали не только красиво, но и грамотно. В школе преподавали арифметику, а также латынь, историю и в какой-то мере – литературу. Наставницам удавалось призвать к порядку самых отъявленных шалунов и драчунов. И хотя Майкл всем сердцем ненавидел «сестриц» и не переставал ненавидеть их еще много лет после окончания школы, он не мог не признать, что монахини – пусть по-своему – проповедовали духовные ценности и порождали в своих подопечных стремление к достойной жизни.
Когда Майклу исполнилось одиннадцать, произошли три события, решительным образом повлиявшие на всю его дальнейшую жизнь. Первое из них – приезд из Сан-Франциско тети Вивиан.
Визит тети Вивиан – сестры матери – был кратким. Она приехала поездом на вокзал Юнион и остановилась в отеле «Поншатрен» на Сент-Чарльз-авеню. На следующий вечер она пригласила родителей Майкла и его самого на обед в «Карибский зал». Так назывался изысканный ресторан в этой гостинице. Отец отказался, заявив, что ему нечего делать в подобных местах. К тому же его костюм находился в чистке.
Майкл, приодетый, настоящий маленький мужчина, отправился вдвоем с матерью. Как всегда, они шли пешком через Садовый квартал.
«Карибский зал» буквально потряс мальчика. Это был почти лишенный звуков призрачный мир горящих свечей, белых скатертей и похожих на привидения официантов. Нет, в своих черных пиджаках и белых накрахмаленных рубашках они скорее напоминали вампиров из фильмов ужасов.
Но подлинным откровением для Майкла стало то, что и мать, и тетя чувствовали себя здесь как дома: непринужденно беседуя, они негромко смеялись, задавали официанту всевозможные вопросы насчет черепахового супа, шерри и белого вина, поданного к обеду.
Уважение мальчика к матери возросло. Майкл понял, что она не делала вид, а действительно была хорошо знакома с этой жизнью. Теперь ему стало ясно, почему она иногда плакала и говорила, что хочет вернуться домой, в Сан-Франциско.
После отъезда сестры мать надолго слегла. Она не вставала с постели и отказывалась от всего, кроме вина, которое называла своим лекарством. Майкл сидел рядом и время от времени читал ей вслух. Если в течение часа мать не произносила ни слова, его охватывал непреодолимый страх. Постепенно состояние ее улучшилось, и в конце концов она встала на ноги – жизнь пошла привычным чередом.
Однако Майкл часто вспоминал обед в «Карибском зале» и то, как легко и непринужденно мать и тетя общались между собой. Он часто проходил мимо отеля «Поншатрен», с тихой завистью разглядывая богато одетых людей, стоявших на улице под навесом в ожидании такси или лимузина. Разве его желание жить в их мире вызвано лишь алчностью? Разве вся эта красота лишена духовности? Майкл ломал голову над множеством непонятных вещей. Его распирало от желания учиться, постигать и иметь. Но до сих пор все заканчивалось в расположенной по соседству аптеке Смита, куда он ходил читать комиксы ужасов.
Вторым важным событием того времени стало знакомство с публичной библиотекой. Майкл лишь незадолго до этого узнал о существовании библиотек – и вдруг такое открытие!
В детском читальном зале Майкл бродил между стеллажами, выискивая что-нибудь легкое и занимательное. Неожиданно на одной из полок он увидел новенькую книжку в твердом переплете. В ней рассказывалось о шахматной игре и о том, как научиться играть.
Шахматы всегда привлекали Майкла и казались чем-то романтичным. Но почему – он толком не мог сказать. Настоящих шахмат он никогда не видел. Майкл принес книгу домой и начал читать. Застав его за этим занятием, отец засмеялся. Сам он постоянно играл в шахматы во время дежурств в пожарной части, но считал, что научиться играть по учебнику невозможно – бессмысленно даже пытаться.
Майкл решительно с ним не согласился и заявил, что непременно освоит все премудрости игры именно по книжке и что уже многое понял.
– Ну, давай учись, – ухмыльнулся отец. – А потом я с тобой сыграю.
Здорово! Оказывается, его отец умеет играть в шахматы. Может, у них даже появится шахматная доска… Майкл одолел книгу менее чем за неделю. Теперь он знал о шахматах все и в течение часа обстоятельно отвечал на отцовские вопросы.
– Невероятно, но ты действительно знаешь, как играть в шахматы, – удивился отец. – Не хватает лишь доски и фигур.
Отец поехал в центр города и вернулся с таким шахматным набором, о каком Майкл и помыслить не мог. Фигуры представляли собой не просто символические изображения, скажем, лошадиной головы, башни замка или королевской короны – это были настоящие произведения искусства… На коне сидел всадник в рыцарских доспехах, а сам конь стоял на задних ногах. Епископ сложил в молитве руки. У королевы из-под короны ниспадали длинные волосы. А ладья была сделана в виде замка, водруженного на спину слона.
Разумеется, шахматы были пластмассовыми. Отец купил их в универмаге Холмса. И тем не менее фигуры не шли ни в какое сравнение с теми, что были нарисованы в учебнике шахматной игры, и Майкл был не в силах отвести от них завороженный взгляд. И не важно, что отец называл рыцаря на коне «мой всадник». Они играли в шахматы!.. С тех пор их часто можно было увидеть за этим занятием.
Но великим и неожиданным открытием для Майкла было не то, что отец умеет играть в шахматы, и не отцовская доброта, побудившая купить такой великолепный набор. Все это было прекрасно и замечательно. Естественно, шахматы сблизили отца и сына… Великим и неожиданным открытием для Майкла явилось другое: оказывается, книги не только способны поведать занимательные истории, но и позволяют отвлечься от терзающей душу боли, вызванной несбыточностью желаний и мечтаний.
Из книги он узнал то, что, по мнению других, можно освоить лишь на практике, по мере обретения опыта.
После этого Майкл смелее чувствовал себя в библиотеке, не стеснялся беседовать с дежурными библиотекарями. Он узнал о существовании «предметного каталога». Одержимо, наугад Майкл принялся изучать целый круг предметов.
Начал он с автомобилей – о них в библиотеке было множество книг, из которых Майкл получил самую полную информацию об устройстве двигателя, марках и моделях машин. Отец и дед были буквально потрясены его знаниями.
Затем Майкл нашел по каталогу книги о пожарных и пожарах. Он изучил историю создания пожарных команд в крупных городах, принципы устройства механических насосов и выдвижных лестниц… Он прочел все, что имелось, о крупнейших пожарах прошлого, таких как пожары в Чикаго и на фабрике «Треугольник». Теперь он мог обсуждать с отцом и дедом и эту тему.
Майкл вдруг почувствовал, что отныне обладает величайшей силой, и это открытие буквально ошеломило его. И тогда он составил тайный список тем, о котором не рассказывал никому. Первой в этом списке шла музыка.
Поначалу он выбирал самые простенькие, рассчитанные на малышей книжки – слишком уж непростой оказалась тема. Потом перешел к иллюстрированным изданиям для юношества. Они рассказали ему о гениальном мальчике Моцарте, о несчастном глухом Бетховене и безумце Паганини, якобы продавшем душу дьяволу. Майкл узнал, в чем состоит различие между симфонией, концертом и сонатой, о том, что такое нотный стан, четвертинки и половинки, мажор и минор… Он запомнил названия всех инструментов симфонического оркестра.
Следующую строку в его списке занимала архитектура. Майкл быстро научился распознавать стили и твердо усвоил характерные черты каждого из них, будь то греческий ренессанс, псевдоитальянский стиль или стиль поздней Викторианской эпохи. Теперь он с легкостью мог определить архитектурные особенности любого здания, отличить коринфские колонны от дорических и усадебный дом от коттеджа. Обогащенный приобретенными знаниями, Майкл бродил по Садовому кварталу, по-новому оценивая все, что видел вокруг, и все больше и больше влюбляясь в его красоту.
Образно говоря, он «выиграл джек-пот». Хватит жить в неведении. Он мог «дочитаться» до всего. По субботам Майкл просматривал десятки книг по искусству, архитектуре, греческой мифологии, естественным наукам. И даже книги, посвященные современной живописи, опере и балету. Надо признаться, чувствовал он себя при этом неловко и все время опасался, как бы отец не застал его за этим занятием и не поднял на смех.
Третьим важным событием того года был концерт в городском Концертном зале. Отец Майкла, как и многие пожарные, в свободное время подрабатывал. Тогда он продавал бутылки с содовой в фойе Концертного зала, и однажды Майкл вызвался ему помочь. Вообще-то, ему не следовало задерживаться допоздна: нужно было делать уроки, а наутро идти в школу. Но Майклу так хотелось увидеть Концертный зал и все, что там происходит, что мать в конце концов разрешила.
Помогать отцу нужно было в антракте между отделениями, по окончании которого они отправятся домой. Перед началом первого отделения Майкл зашел в зал и поднялся на балкон, где были свободные места. Ему вспомнилась сцена из фильма «Красные туфельки», где студенты вот так же сгорали от нетерпения на галерке. Вскоре партер начал заполняться нарядно одетыми обитателями аристократических кварталов Нового Орлеана. Из оркестровой ямы доносились звуки настраиваемых инструментов. Майкл заметил в партере даже странного худого человека с Первой улицы. Тот вскинул голову и смотрел наверх, словно действительно видел затаившегося на балконе мальчика.
Концерт произвел на Майкла неизгладимое впечатление. В тот вечер знаменитый скрипач Исаак Стерн исполнял концерт Бетховена для скрипки с оркестром – одно из самых удивительных и наиболее выразительных произведений классической музыки из всех когда-либо слышанных Майклом. Ничто и никогда так не будоражило его чувства. Ничто и никогда не приводило его в такой экстаз.
Впоследствии Майкл еще не раз насвистывал лейтмотив и воскрешал в памяти бередящее душу звучание оркестра и пронзительно высокий голос скрипки Исаака Стерна, от которого сжималось сердце.
Однако пережитое потрясение породило в Майкле глубокую тоску, отравлявшую жизнь, и сильнейшее, чем когда-либо, недовольство всем миром. Внешне это никак не проявлялось: Майкл научился скрывать свои чувства, как скрывал полученные в библиотеке знания. Он боялся, что эти чувства, дай он им волю, станут источником высокомерия, презрения и неприязни к дорогим для него людям.
Майкл не мог не любить своих родных – при одной только мысли о просыпавшейся в нем временами мелочной неблагодарности ему становилось невыносимо стыдно.
Совсем другое дело – ненависть к соседям по кварталу. Это нормально и объяснимо. Но он не имел права не любить тех, с кем жил под одной крышей, не ладить с ними и не сохранять верность семье.
Разве можно испытывать что-либо, кроме безграничной любви, к заботливой бабушке, чья жизнь, казалось, только и состояла из стряпни, стирки и сушки белья, которое она носила в плетеной корзине на задний двор и развешивала на веревках. А к приходу внука на плите всегда стоял горячий обед.
Майкл обожал деда – невысокого человека с маленькими темными глазами, неизменно ожидавшего его из школы на ступенях крыльца. Майклу никогда не надоедало слушать удивительные рассказы деда о давних временах.
А как он мог не любить отца – мужественного и отважного пожарного, настоящего героя? Часто вместе с другими мальчишками Майкл отправлялся к зданию пожарной части на Вашингтон-авеню, усаживался напротив и буквально сгорал от желания вкусить запретный плод: выехать со взрослыми по тревоге. Наблюдая, как стремительно вылетает из ворот пожарная машина, прислушиваясь к вою сирены и звону колокола, Майкл забывал, до какой степени пугала его мысль о том, что в один прекрасный день и ему, возможно, придется стать пожарным. Пожарным, и больше никем! Пожарным, живущим в убогом двухквартирном домишке!
Как его матери удавалось любить этих людей – тут вопрос особый, и Майклу было трудно ее понять. Он по мере сил старался уменьшить ее тихое страдание, оставаясь для нее самым близким и единственным другом. И в то же время знал, что спасти ее невозможно. Женщина, которая лучше одевается и грамотнее говорит, чем кто-либо из обитателей Ирландского канала, всегда будет чужой среди них. Мать умоляла отца позволить ей поступить на работу продавщицей в какой-нибудь универмаг, но неизменно получала отказ. Она жила в мире романов в мягких обложках: Джон Диксон Карр, Дафна дю Морье, Френсис Паркинсон Кейс… Когда в доме все засыпали, она поудобнее устраивалась на диване в гостиной, оставаясь из-за жары в одном купальнике, и читала эти книги ночи напролет, небольшими глотками потягивая вино из бутылки, обернутой в коричневую бумагу.
Отец Майкла называл жену «мисс Сан-Франциско» и часто упрекал в том, что все в доме приходится делать его матери.
Но Майкл запомнил лишь несколько случаев, когда отец глядел на мать с нескрываемым презрением. Такое случалось, когда от выпитого вина у нее начинал заплетаться язык. Однако удержать ее от выпивки отец не пытался, хотя ему не доставляло удовольствия видеть, как женщина весь вечер пьет, точно мужик, прямо из горлышка. Отец ни разу даже не заикнулся об этом, но Майкл был абсолютно уверен, что думает он именно так.
Возможно, отец опасался, что, попытайся он оказать малейшее давление на жену, она тут же уйдет. А ведь он так гордился ее красотой, ее стройным телом и даже манерой говорить. Он постоянно покупал ей вино – портвейн и шерри, – которое сам терпеть не мог и называл не иначе как «приторной и липкой бурдой для баб».
Но именно эту «бурду», насколько знал Майкл, обычно пили алкоголики.
Испытывала ли мать ненависть к мужу? Полной уверенности в этом у Майкла не было. Еще в детстве он однажды узнал, что мать на восемь лет старше отца. Однако разница в возрасте не ощущалась. Похоже, мать, как и все окружающие, считала мужа привлекательным мужчиной и хорошо к нему относилась. Впрочем, она ко всем хорошо относилась. Тем не менее Майкл отчетливо помнил частые ссоры между родителями, жуткие приглушенные перепалки за дверью родительской спальни – единственной закрытой дверью в их убогом жилище – и категоричные заявления матери, что никакая сила в мире не заставит ее забеременеть снова.
Историю знакомства родителей Майкл узнал много позже – уже после смерти матери – от тети Вивиан. Надо признаться, достоверность тетушкиной версии вызывала большие сомнения. По ее словам, родители встретились и полюбили друг друга в Сан-Франциско во время Второй мировой войны – отец служил на флоте и в морской форме был поистине неотразим, с легкостью очаровывая девушек.
– Он был похож на тебя, Майк, – говорила тетя Вив. – Темные волосы, голубые глаза, крупные и сильные руки… Ты ведь помнишь, у него был удивительный голос – глубокий, ровный; красоту его звучания не мог испортить даже акцент Ирландского канала.
Вот тогда-то мать Майкла и «втюрилась всерьез». Потом корабль снова ушел в дальние моря. Она получала от любимого нежные, поэтичные письма, которые околдовывали ее и разбивали ей сердце. Однако писал их не отец, а, как выяснилось позже, его лучший боевой товарищ, образованный парень, служивший на том же корабле. Он-то и украшал послания метафорами и цитатами, заимствованными из книг. А мать Майкла ни о чем не догадывалась.
Она буквально влюбилась в эти письма и, веря всему в них сказанному, не раздумывая отправилась на юг, как только обнаружила, что беременна Майклом. Простые и добросердечные родственники будущего мужа приняли ее сразу же и без колебаний и немедленно начали готовиться к свадьбе, чтобы по возвращении Майкла совершить бракосочетание в церкви Святого Альфонса.
Каким потрясением, должно быть, оказались для нее улочка, где не росло ни деревца, тесный дом со смежными комнатами и свекровь, преданно дожидавшаяся прихода мужчин и во время ужина никогда не садившаяся за стол.
Тетушка рассказала, что однажды, когда Майкл был еще совсем мал, отец раскрыл жене правду о письмах. Она пришла в такую ярость, что едва его не убила, а все письма сожгла на заднем дворе. Однако потом женщина успокоилась и попыталась приспособиться к обстоятельствам – ведь ей было уже за тридцать, а на руках маленький ребенок. Ее родители умерли, в Сан-Франциско из родственников живы были лишь сестра и брат, а потому не оставалось иного выбора, кроме как жить с отцом ребенка, тем более что Карри были неплохими людьми.
Особо нежные чувства мать Майкла питала к свекрови – в благодарность за то, что когда-то та без слов приняла ее, беременную. О теплых отношениях между двумя женщинами Майкл знал не понаслышке и видел, как преданно ухаживала мать за больной бабушкой до самой смерти старушки.
Бабушка умерла весной того года, когда Майкл пошел в среднюю школу, а пару месяцев спустя за ней последовал и дед. С течением времени Майклу пришлось провожать в последний путь немало родственников, но те похороны были первыми в его жизни и потому навсегда врезались в память.
Приготовления к печальному обряду, проникнутые атмосферой утонченности, которая так нравилась Майклу, остались для него незабываемыми событиями. Его глубоко поразил тот факт, что погребальные церемонии и все, что с ними связано: обстановка похоронной конторы «Лониган и сыновья», лимузины с серой бархатной обивкой, даже цветы и изысканно одетые рабочие, несущие гроб, – странным образом перекликались с красивой жизнью, показанной в его любимых фильмах. Здесь присутствовало все, что так ценил Майкл: велеречивые мужчины и женщины, прекрасные ковры, резная мебель, богатство оттенков и фактуры, запах лилий и роз… Во время похорон люди словно забывали свою природную жестокость и грубые манеры.
Как будто после смерти человек оказывался в мире «Ребекки», «Красных туфелек» или «Песни на память» и, прежде чем навсегда лечь в землю, получал возможность день-другой провести в изысканной обстановке.
Такая взаимосвязь долго не давала покоя Майклу. Когда в «Счастливом часе» на Мэгазин-стрит он во второй раз смотрел «Невесту Франкенштейна», его интересовали лишь красивые здания, музыка голосов и покрой одежды персонажей фильма. Ему очень хотелось с кем-нибудь поговорить об этом, но его подружка Мария Луиза не понимала, о чем идет речь. По ее мнению, глупо было торчать в библиотеке. На иностранные фильмы с субтитрами она почти не ходила.
В глазах этой девочки Майкл увидел то же выражение, что и в глазах отца: в них читалось отвращение. А Майклу не хотелось, чтобы к нему относились с отвращением.
К тому же теперь он учился в средней школе. Жизнь кардинально менялась, и временами – при мысли о том, что в мире жестокой реальности его мечтам не суждено сбыться, – Майкла охватывал страх. Похоже, и другие думали так же. В один из вечеров отец Марии Луизы, сидевший на крыльце, бросил на него холодный взгляд и резко спросил:
– А с чего это ты взял, что поступишь в колледж? Что, у папаши деньги завелись платить за Школу имени Лойолы?
Он сплюнул на тротуар и смерил Майкла взглядом, в котором тоже читалось омерзение.
Майкл пожал плечами. В Новом Орлеане тогда не было государственных учебных заведений.
– Возможно, я поеду в Батон-Руж, в Луизианский университет, – ответил Майкл. – А может, получу стипендию.
– Чушь собачья! – проворчал отец Марии Луизы. – Почему бы тебе не стать пожарным – пусть даже не таким хорошим, как твой отец?
Возможно, окружающие были правы: настало время задуматься о будущем. Майкл вымахал почти до шести футов – замечательный рост по меркам Ирландского канала и явный рекорд для семьи Карри. Отец купил ему подержанный «паккард» и за неделю научил управлять машиной. После этого Майкл начал подрабатывать: доставлять товар в цветочный магазин на Сент-Чарльз-авеню.
Но только в предпоследний год учебы прежние мечты Майкла начали тускнеть, он увлекся футболом и стал забывать о своих амбициях. Сам того не ожидая, Майкл вошел в основной состав школьной команды и вскоре уже играл на стадионе в городском парке. Ребята на трибунах орали, поддерживая свою команду. «Гол забил Майкл Карри», – звучало из динамиков. После игры Мария Луиза позвонила ему и томным голосом сообщила, что он забил гол прямо в ее сердце и теперь она готова с ним «на что угодно».
Да, то были золотые дни для приходской школы, которая всегда считалась самой бедной из белых школ Нового Орлеана. Перед каждой игрой новая директриса собирала ребят на школьном дворе и, забравшись на скамейку с микрофоном в руках, подбадривала игроков, а потом отправляла учеников в городской парк, чтобы они поддерживали свою команду. Она организовала сбор средств на строительство спортивного зала, и школьная команда начала совершать маленькие чудеса, выигрывая одну встречу за другой благодаря, казалось, одной только силе воли. Но ребята не сдавались и не уступали даже гораздо лучше подготовленному противнику.
Несмотря на то что Майкл продолжал запоем читать книги, в тот год эмоциональным центром его жизни стали футбольные матчи. Агрессивность его характера и физическая сила находили наилучшее применение в игре. Футбол помогал даже справиться с подавленным состоянием. Майкл сделался одной из школьных звезд. Направляясь к восьмичасовой утренней мессе, он ощущал обращенные на него со всех сторон восхищенные взгляды девчонок.
И вот наконец мечта стала реальностью: команда приходской школы выиграла городской чемпионат. Удача улыбнулась тем самым «щенкам» с другой стороны Мэгазин-стрит, чья манера говорить безошибочно выдавала обитателей Ирландского канала.
Одна из крупных городских газет напечатала о них восторженную статью. Школа достигла зенита славы. Мария Луиза и Майкл пустились «во все тяжкие» и потом мучительно ломали голову над тем, что будет, если она забеременеет.
Майкл с головой погрузился в эту новую для него жизнь. Теперь ему хотелось лишь забивать голы, проводить время с Марией Луизой и зарабатывать деньги на загородные прогулки на старом «паккарде». На Марди-Гра они оба нарядились пиратами и отправились во Французский квартал, где пили пиво, а потом обнимались и тискались на скамейке на Джексон-сквер… Ближе к лету Мария Луиза стала все чаще заговаривать о свадьбе.
Майкл пребывал в полной растерянности. Его тянуло к Марии Луизе, однако говорить с ней было не о чем. Фильмы, на которые водил ее Майкл – «Жажда жизни», «Марти» или «Портовый район», – не вызывали у девушки ничего, кроме раздражения. А стоило Майклу заикнуться о колледже, она тут же заявляла, что он бредит.
Потом наступила зима – зима выпускного года. Стояли невиданные холода, и на Новый Орлеан обрушился первый в этом веке снегопад. Занятия окончились рано, и Майкл в одиночестве отправился на прогулку по Садовому кварталу, улицы которого покрыла восхитительная белая пелена. Он любовался неслышно падающим снегом и не испытывал ни малейшего желания делить эти чудесные мгновения с Марией Луизой, предпочитая наслаждаться красотой припорошенных снегом террас и ажурных оград наедине со своими любимыми домами и деревьями.
На улицах играли ребятишки. Машины медленно ползли по ледяной корке и буксовали на перекрестках, рискуя столкнуться. Величественный снежный ковер сохранялся в течение нескольких часов. Когда Майкл наконец вернулся домой, руки закоченели настолько, что он едва смог повернуть ключ…
Мать он застал плачущей: в три часа дня во время пожара, бушевавшего в складском помещении, погиб, пытаясь спасти своего коллегу, отец.
Оставаться на Ирландском канале больше не было смысла. В конце мая дом на Эннансиэйшн-стрит был продан. Перед алтарем церкви Святого Альфонса Майклу вручили аттестат об окончании школы, а через час они с матерью уже сидели в салоне междугородного автобуса, направлявшегося в Калифорнию.
Теперь у Майкла появятся «хорошие вещи», он поступит в колледж и будет жить среди людей, правильно говорящих по-английски. Мечты неожиданно становились реальностью.
Окна уютной квартиры тети Вивиан смотрели на парк Голден-Гейт. Некоторое время Майкл с матерью жили здесь, среди мебели из темного дерева и настоящих картин, написанных маслом, а потом подыскали себе жилье в нескольких кварталах от тетушкиного дома. Не откладывая в долгий ящик, Майкл подал заявление на первый курс университетского колледжа – денег, полученных по отцовской страховке, должно было хватить на все.
Несмотря на постоянный холод, пронизывающий ветер и отсутствие зелени, Майкл полюбил Сан-Франциско, его сдержанные, мрачноватые тона, особенно охристые, оливково-зеленые, кирпично-красные и темно-серые. Большие, обильно украшенные дома Викторианской эпохи напоминали ему любимые особняки Нового Орлеана.
Чтобы восполнить пробелы в математике и естественных науках, Майкл стал посещать летние подготовительные курсы в отделении колледжа, расположенном в самом центре города. Занятия поглощали все время, и ему было некогда скучать по Новому Орлеану, думать о Марии Луизе и вообще о девушках. В свободные минуты он пытался постичь особенности жизненного уклада обитателей Сан-Франциско и понять, в чем же состояло столь разительное его отличие от Нового Орлеана.
Создавалось впечатление, что обширного класса «людей второго сорта», среди которых родился и вырос Майкл, здесь просто не существует. Даже пожарные и полицейские Сан-Франциско владели правильной речью, хорошо одевались и жили в роскошных домах. По внешнему виду человека невозможно было определить, из какой он части города. Мостовые отличались удивительной чистотой, а общение между людьми даже в самых обыденных ситуациях – вежливой сдержанностью.
Во время прогулок в парке Голден-Гейт Майкла поражал тот факт, что многочисленные толпы людей, казалось, отнюдь не лишают прелести его темно-зеленый ландшафт, а, наоборот, усиливают его красоту. Посетители парка катались по дорожкам на изящных импортных велосипедах, устраивали пикники на бархатной траве или собирались у оркестровой раковины, чтобы послушать воскресный концерт. Но подлинным откровением для Майкла стали городские музеи: его удивило не только изобилие в них картин старых мастеров, но и то, что по воскресеньям залы заполняли самые обычные люди. Многие приходили с детьми и, судя по всему, принимали все это великолепие как нечто само собой разумеющееся.
По выходным Майкл урывал часы от своих занятий, чтобы побродить по залам Музея де Янга и в благоговении постоять перед полотном Эль Греко, изображавшим Франциска Ассизского – человека с нездешним выражением лица и землистыми впалыми щеками.
«Неужели все это тоже Америка?» – спрашивал себя Майкл, словно он приехал из другой страны в мир, который лишь изредка видел в кино или на телеэкране. Речь, конечно, не о старых иностранных фильмах с их роскошными особняками и мужчинами в смокингах, а о современных американских лентах и телешоу, где все представало на редкость чистеньким и цивилизованным.
Здесь Майкл впервые увидел свою мать по-настоящему счастливой, какой она никогда не выглядела в Новом Орлеане. Она вновь, как в прошлом, работала продавщицей в парфюмерном отделе крупного универмага и гордилась возможностью самостоятельно зарабатывать и класть деньги на банковский счет. По выходным она навещала сестру и иногда – старшего брата, Майкла, пьяницу со светскими манерами, который продавал «изящный фарфор» в магазине Гампса на Пост-стрит.
В один из вечеров Майкл с матерью отправились в старый театр на Гири-стрит, где давали мюзикл «Моя прекрасная леди». Майкла он восхитил. После этого они часто ходили в разного рода маленькие театрики и смотрели замечательные спектакли: «Калигулу» Камю, «На дне» Горького и еще одну пьесу – диковинную смесь монологов – по мотивам известного романа Джеймса Джойса. В сценическом варианте пьеса называлась «Улисс в ночном городе».
Майкл был буквально зачарован и не находил слов, чтобы в полной мере выразить свою благодарность, особенно когда дядя пообещал ему, что, как только начнется оперный сезон, они пойдут слушать «Богему».
Такое впечатление, что там, в Новом Орлеане, детство обошло его стороной.
А как приятно было бродить по центру Сан-Франциско с его шумными вагончиками канатной дороги, оживленными улицами и большими магазинами. В универмаге недорогих товаров на Пауэлл-энд-Маркет можно было часами стоять у лотка с книгами и читать – никто не обращал на это внимания.
Ему нравились цветочные киоски, торговавшие чудесными букетами красных роз, стоившими сущие гроши, и изысканные магазины на Юнион-сквер. Он любил маленькие кинозалы – их было не меньше дюжины, – где демонстрировали главным образом зарубежные фильмы. Именно там ему довелось посмотреть «Никогда в воскресенье» с Мелиной Меркури и «Сладкую жизнь» Феллини – самый потрясающий фильм из всех, какие только видел Майкл; комедии с Алеком Гиннесом и мрачные, малопонятные философские произведения шведа Ингмара Бергмана, а также массу других великолепных кинолент из Японии, Испании, Франции… В Сан-Франциско такие маленькие кинотеатры пользовались большой популярностью, и посещать их считалось в порядке вещей.
Майклу нравилось пить кофе вместе с другими слушателями летних курсов в залитом огнями ресторане Фостера на Саттер-стрит. Он впервые в жизни получил возможность общаться с выходцами из Азии, нью-йоркскими евреями и образованными людьми с другим цветом кожи, говорившими на превосходном английском языке. На курсах занимались не только молодые, но и вполне зрелые мужчины и женщины, которые ради удовольствия вновь почувствовать себя учениками отрывали время от работы и семейных дел.
Именно в этот период Майкл наконец постиг тайну семьи его матери. Сложив воедино обрывки сведений, он понял, что когда-то семейство было очень богатым. Однако бабушка матери с отцовской стороны промотала все состояние, оставив наследникам лишь украшенный резьбой стул да три пейзажа в массивных рамах. Тем не менее в воспоминаниях об этой потрясающей женщине, истинной богине, не слышалось ничего, кроме восхищения. Рассказывали, что она объездила весь мир, обожала икру и, прежде чем окончательно разориться, сумела-таки дать сыну прекрасное образование в Гарварде.
Что же касается ее сына – «папочки», деда Майкла с материнской стороны, – то он после смерти жены спился и умер. Его супруга происходила из американо-ирландской семьи, жившей в Сан-Франциско в Мишн-дистрикт. В памяти родственников она навсегда осталась «красоткой» и «мамочкой», однако говорили о ней неохотно, и вскоре Майкл понял почему: его вторая бабушка покончила жизнь самоубийством. «Папочка» пил не просыхая, пока его не свалил удар, и оставил троим детям скромную ренту. Мать Майкла и тетя Вивиан окончили школу при монастыре Святого Сердца, после чего нашли работу, где требовались хорошие манеры. Когда их братец, перебрав коньяка, засыпал на диване, они лишь вздыхали и соглашались друг с другом в том, что он являет собой «точную копию папочки».
Дядя Майкл был, пожалуй, единственным продавцом, способным торговать, не двигаясь с места. Изрядно захмелев после выпитого за ланчем, он с раскрасневшимся лицом возвращался в магазин Гампса, плюхался на стул и практически не покидал его до конца рабочего дня. Он просто показывал пальцем на то или иное изделие из фарфора и давал самые подробные объяснения покупателям – преимущественно молодым парочкам, готовившимся к свадьбе, – а те, выслушав его комментарии, принимали решение. При этом посетители магазина находили дядю Майкла необыкновенно очаровательным: он знал про изящный фарфор едва ли не все и действительно был на редкость обаятельным малым.
Постепенное знакомство с историей семьи и образом жизни родственников матери помогло Майклу понять многое. Он, в частности, пришел к выводу, что, сама того не подозревая, мать придерживалась тех же жизненных принципов, что и высшие слои общества. Иностранные фильмы служили для нее развлечением, а не средством расширения кругозора. Поступление сына в колледж она считала необходимым просто потому, что «так принято». По той же причине она посещала магазины молодежной моды и покупала в них Майклу свитера с узким воротом или рубашки на пуговицах, в которых он походил на мальчишку из приготовительного класса. Но ни она, ни ее сестра и брат практически ничего не знали о жизненных ценностях и стремлениях людей среднего класса. Привлекательность работы для матери состояла лишь в том, что она давала ей возможность приятного общения: универмаг считался одним из лучших в городе, и его посетители были в основном людьми с изысканным вкусом. В свободное время мать пила вино – все чаще и все больше, читала романы, навещала приятельниц и чувствовала себя вполне довольной и счастливой.
В конце концов вино ее и погубило. За несколько лет мать превратилась в алкоголичку с изысканными манерами, которая каждый вечер уединялась в своей комнате с хрустальным бокалом в руках и потягивала вино, пока не засыпала. Однажды ночью она упала в ванной и обо что-то ударилась головой. Приложив к ране полотенце, мать вернулась в постель, даже не сознавая, что медленно истекает кровью. Когда Майкл, не достучавшись, выломал дверь, тело уже остыло. Это произошло в доме на Либерти-стрит, который Майкл купил и отремонтировал для всей семьи. Правда, к тому времени дяди уже тоже не было в живых, и тоже по причине пьянства, хотя всем говорили, что дядя Майкл умер от удара.
И все же, несмотря на собственные вялость и полное безразличие ко всему миру, мать Майкла всегда гордилась целеустремленностью сына. Она понимала его желания, поскольку понимала его самого – в нем состоял единственный смысл ее жизни.
Мечты и амбиции Майкла вспыхнули неукротимым огнем, когда осенью его зачислили на первый курс одного из колледжей университета Сан-Франциско.
В обширном университетском городке Майкл ничем не выделялся среди других студентов, происходивших из всех слоев общества и отдававших учебе все время, – он ощущал в себе силы и готовность в полной мере изучить все науки. Он, как и прежде, много времени проводил в библиотеке, однако теперь чтение приносило не только радость, но и вознаграждение: Майкл пожинал плоды неуемного стремления постичь все тайны жизни, которое приносило ему столько неприятностей в прошлом, когда во избежание насмешек приходилось скрывать свою любознательность.
Майкл не мог поверить в свою удачу. Лекции профессоров и невероятно умные вопросы, которые задавали сидевшие рядом с ним студенты, приводили его в восхищение, равно как и тот факт, что, затерявшись среди громадного множества выходцев из низших слоев общества с их рюкзаками и грубыми высокими ботинками, он не привлекал к себе внимания. Плотно заполнив свой учебный график курсами по искусству, музыке, политике, сравнительному литературоведению и даже драматургии, Майкл в конце концов получил настоящее классическое гуманитарное образование.
В качестве окончательной специализации он выбрал историю, поскольку хорошо знал этот предмет и без труда мог писать по нему курсовые и сдавать экзамены. Существовала и еще одна причина такого выбора. Майкл пришел к выводу, что, как бы он ни стремился, воплотить в жизнь давнюю мечту – стать архитектором – ему не суждено. Камнем преткновения стала математика – при всех его стараниях она не позволит набрать необходимое количество баллов для поступления в Архитектурную школу, где после университета нужно учиться еще четыре года. К тому же Майкл любил историю – эта наука занималась вопросами развития общества и позволяла взглянуть на мир как бы со стороны, чтобы понять закономерности его устройства и функционирования. А именно это интересовало Майкла с самого детства.
Синтез, теория, обзор событий и обобщение выводов – все это давалось Майклу на удивление легко. Перспектива стать историком приносила умиротворение душе, поскольку мир, в котором он жил прежде, в корне отличался от того, что он видел вокруг себя в Калифорнии. Больше всего ему нравилось читать добротно написанные книги о городах и эпохах – их авторы описывали людей и события, исходя из понятий и представлений тех эпох, о которых шла речь, рассматривали происходящее с учетом современных конкретным фактам социальных и технических достижений, классовых битв, литературы, искусства.
Майкл испытывал нечто большее, чем удовлетворение. Однако деньги, полученные по отцовской страховке и за продажу дома в Новом Орлеане, были на исходе, и Майкл нашел себе работу: стал помощником плотника, реставрировавшего в Сан-Франциско прекрасные здания Викторианской эпохи. Он трудился неполный день и вновь, как когда-то, начал штудировать книги по архитектуре.
К моменту получения Майклом степени бакалавра его прежние друзья по Новому Орлеану вряд ли смогли бы его узнать. Телосложением он по-прежнему походил на футболиста, а плотницкое ремесло помогало поддерживать отличную форму: плечи стали еще более мощными, а грудная клетка раздалась вширь и окрепла. Прежними оставались лишь темные вьющиеся волосы, большие голубые глаза и россыпь веснушек на щеках. Но теперь при чтении он надевал очки в темной оправе и предпочитал носить свитер крупной вязки и твидовый пиджак со специальными заплатами на локтях, из правого кармана которого выглядывала трубка – еще одна приобретенная им новая привычка.
В двадцать один год он одинаково свободно чувствовал себя, когда забивал гвозди в деревянные стропила дома и когда лихорадочно стучал двумя пальцами по клавишам пишущей машинки, печатая курсовую работу под названием «Преследование колдовства в Германии в XVII веке».
Через два месяца после начала работы над дипломом Майкл начал параллельно готовиться к сдаче экзаменов на подрядчика. К тому времени он уже освоил малярное дело, познакомился с тонкостями работы штукатура и умел правильно уложить черепицу на крыше. Ему были под силу все виды реставрационных работ любой сложности, какие только могли входить в будущие заказы.
Глубоко скрытая неуверенность, внутреннее ощущение незащищенности не позволили Майклу бросить занятия в университете. Однако к моменту окончания учебы он уже твердо знал, что никакой кабинетный труд, сколь бы напряженным и интересным он ни был, не сможет принести ему такое удовлетворение, как возможность делать что-то своими руками, работать на свежем воздухе, лазать по лестницам, стучать молотком… Никакие кабинетные изыскания не способны заменить приятную физическую усталость во всем теле под конец рабочего дня и прекрасные здания, которые он реставрировал.
Майклу доставляло неизмеримое удовольствие видеть результаты своего труда: отремонтированные крыши и лестницы, сияющие блеском полы, еще недавно казавшиеся безвозвратно утраченными. Ему нравилось шкурить и лакировать изящные старые столбы винтовых лестниц, балюстрады и дверные коробки. Всегда готовый познавать новое, он учился у каждого рабочего, с которым доводилось вместе трудиться, а иногда удивлял архитекторов, делая для себя копии чертежей, чтобы потом детально их изучить. И при всей своей загруженности Майкл успевал прочитывать или хотя бы просматривать огромную массу книг, журналов и каталогов по реставрации и по Викторианской эпохе.
Любовь Майкла к домам была сродни любви моряков к своим кораблям – иногда казалось, что они представляют для него гораздо большую ценность, чем люди. После работы он часто в одиночестве бродил по комнатам, которым подарил новую жизнь, и с нежностью трогал подоконники, медные ручки и ровную штукатурку стен, словно ведя с ними неспешную беседу.
Через два года Майкл получил звание магистра истории. Но еще раньше он сдал экзамены на подрядчика и основал собственную компанию. Эти события в его жизни совпали по времени со студенческими беспорядками в университетских городках Америки. Молодежь активно протестовала против войны во Вьетнаме и еще более активно употребляла галлюциногенные наркотические препараты, ставшие поголовным увлечением юных обитателей сан-францисского Хейт-Эшбери.
Мир «детей цветов» – хиппи, мир политических революций и трансформации личности через наркотики никогда особо серьезно не трогал Майкла, оставался чуждым и не до конца понятным ему. Да, он танцевал в «Авалоне» под музыку «Роллинг Стоунз», пробовал курить «травку», постоянно жег ароматические палочки. Да, он крутил пластинки с записями Бисмиллы Кан и Рави Шанкара. Он даже ходил с одной своей молоденькой подружкой на «Погружение» – многолюдное сборище в парке Голден-Гейт, где Тимоти Лири призывал новообращенных «настроиться, включиться и выпасть из реальности». Но все это вызывало у него лишь сдержанное любопытство.
Майкл-историк не мог поддаться на раздававшуюся со всех сторон пустопорожнюю, а зачастую и глупую революционную риторику. Он только посмеивался втихомолку над доморощенным марксизмом своих друзей, которые, похоже, сами ничего не знали о человеке труда. А видя, как мощные галлюциногены разрушают душевное спокойствие, а иногда и вовсе лишают разума тех, кого он любил, Майкл приходил в ужас.
Однако стремление понять происходящее и в этом случае позволило ему кое-чему научиться. Галлюциногены провоцировали у людей сильную тягу к цвету и узору, к восточной музыке и восточной эстетике, и, конечно же, Майкл не мог избежать такого влияния. Впоследствии он утверждал, что переворот в сознании, вызванный «великими шестидесятыми», благотворно сказался на каждом жителе страны. Реставрация старых домов, возведение величественных общественных зданий в окружении цветников и парков и даже строительство современных торговых центров с мраморными полами, фонтанами и клумбами – все это напрямую было связано с теми поворотными годами, когда хиппи Хейт-Эшбери развешивали ветки папоротника в окнах своих квартир и украшали убогую мебель красочными индийскими покрывалами, когда девушки вплетали цветы в свои длинные волосы, а юноши сменили унылые деловые костюмы на яркие рубашки и отрастили кудри до плеч.
Майкл ни на секунду не сомневался, что тот период всеобщего смятения, повального увлечения наркотиками и экзотической музыкой самым непосредственным образом отразился на его карьере. По всей стране молодые семьи, уставшие от прямоугольной формы домиков в безликих пригородах, прониклись новой любовью к деталям, фактуре и богатству форм и начали проявлять неподдельный и активный интерес к восхитительно красивым старинным зданиям в центральных кварталах городов. В Сан-Франциско таких зданий было великое множество.
Компания «Большие надежды» никогда не испытывала недостатка в заказчиках. Ее специалисты умели обновлять, воссоздавать и строить заново буквально из ничего, а потому очередь нетерпеливо ожидающих клиентов не уменьшалась. Майклу приходилось обеспечивать реставрационные работы во всех частях города. Ничто не доставляло ему такого удовольствия, как зайти в какой-нибудь ветхий, замшелый особняк, скажем, на Дивисадеро-стрит и с гордостью произнести: «Да, я могу за полгода превратить эту развалину в дворец». Деятельность Майкла была отмечена несколькими наградами. Великолепно выполненные детальные проекты принесли ему известность и славу. Зачастую он вообще обходился без помощи архитектора.
Наконец-то исполнялись все его мечты!
В тридцать два года Майкл приобрел старинный особняк на Либерти-стрит, полностью отреставрировал его и перебрался туда вместе с матерью и тетей. Для себя он отделал комнаты верхнего этажа, откуда открывался чудесный вид на центр города. Именно о таком жилище Майкл всегда мечтал: книги, кружевные занавески, пианино, антиквариат… Специально оборудованная большая наклонная площадка позволяла вбирать в себя капризное солнце Северной Калифорнии. Постоянный туман, наползавший на город с океанского побережья, зачастую рассеивался, не успев достичь здешних холмов. Майклу казалось, что он владеет не только роскошными и изящными вещами, которые там, на Юге, лишь издали видел сквозь окна чужих домов, но и небольшой долей тепла и солнечного света. Воспоминания о жарком южном солнце оставались с ним всегда.
К тридцати пяти годам Майкл превратился в весьма благополучного образованного человека, который, как говорится, «сам себя сделал». Свой первый миллион он надежно и выгодно вложил в муниципальные ценные бумаги. Майкл любил Сан-Франциско – этот город подарил ему все, о чем он когда-либо мечтал.

Хотя Майкл, как, впрочем, и многие другие жители Калифорнии, создал сам себя и свой имидж в соответствии с общепринятыми представлениями о том, каким должен быть вполне независимый и деятельный человек, в чем-то он всегда оставался упрямым мальчишкой с Ирландского канала. Тем самым мальчишкой, который куском хлеба загонял горошину на вилку.
Майкл так и не избавился до конца от своего резкого ирландского акцента, а временами, общаясь с рабочими, вообще переходил на родной говор. Он вынужден был признать, что так и не сумел отказаться от некоторых прежних привычек и представлений.
Однако выбранный им стиль поведения превосходно подходил для Калифорнии – Майкл просто не пытался скрывать свои мелкие недостатки. В конце концов, они тоже были составляющей частью его личности. Зайдя в дорогой ресторан с изысканной новомодной кухней, он мог запросто спросить, пробежав глазами меню: «А где же у вас мясо с картошкой?» (надо сказать, он действительно любил мясо с картошкой и ел его при всяком удобном случае, предпочитая эту пищу многим другим блюдам). Иногда он разговаривал с людьми, прилепив к верхней губе сигарету, как делал его отец.
Друзья Майкла отличались широтой взглядов и были людьми без предрассудков. Ему удавалось неплохо ладить с ними – главным образом благодаря нежеланию участвовать в их спорах. Когда приятели за кружкой пива кричали до хрипоты, обсуждая положение дел в странах, которых никогда в глаза не видели и в которых никогда не побывают, Майкл рисовал на бумажных салфетках эскизы домов.
Если он и высказывал свои мысли, то делал это весьма завуалированно, в абстрактной форме, словно вынося суждение со стороны, поскольку и в самом деле чувствовал себя аутсайдером в Калифорнии, да и в Америке двадцатого столетия тоже. А потому его ничуть не удивляло, что люди обращали на него мало внимания.
Как бы то ни было, но наиболее близкие и искренние отношения складывались у Майкла с ремесленниками, художниками, музыкантами – словом, с людьми такими же страстными, как и он сам, одержимыми каким-нибудь делом или идеей. Удивительно, но в числе его друзей и любовниц было немало евреев, эмигрировавших из России. Такое впечатление, что именно они лучше всех других понимали его главное желание: прожить жизнь, исполненную смысла, внести в этот мир пусть маленькую, но свою лепту, собственные представления о жизни. Майкл мечтал о возведении громадных зданий по собственным проектам, о перестройке целых городских кварталов, о создании в старых пригородах Сан-Франциско целых районов с кафе, книжными магазинчиками и небольшими гостиницами.
Время от времени – особенно часто после смерти матери – Майкл вспоминал Новый Орлеан и свою прежнюю жизнь, но постепенно события тех лет казалась ему все более нереальными и фантастичными. Здесь, в Калифорнии, люди считают себя свободными, но до чего же они похожи друг на друга. И вот что странно: все, кто переезжает сюда, будь то из Канзаса, Детройта или Нью-Йорка, попадают под влияние местного населения, становятся приверженцами тех же либеральных идей, перенимают тот же стиль в мышлении, одежде, чувствах. Иногда подражание доходило просто до смешного. Друзья, например, вполне серьезно могли спросить: «Не тот ли он человек, которого нам на этой неделе следует бойкотировать?» или «А разве здесь нам не нужно занять отрицательную позицию?».
Фанатиков разного рода хватало и в Новом Орлеане, но и цельные натуры встречались там отнюдь не редко. Майкл отчетливо помнил легендарные истории о прошлом Ирландского канала. Дед рассказывал ему, как однажды, еще мальчишкой, он тайком пробрался в немецкую церковь только лишь потому, что ему очень хотелось услышать, как звучит немецкая латынь. Или как, стремясь ублажить бабушку Гельфанд Карри – единственную немку по происхождению во всем роду, младенцев вначале крестили в церкви Святой Марии, а затем тайком несли в церковь Святого Альфонса, чтобы теперь уже «истинно и правильно» соблюсти ирландские обычаи. Самое удивительное, что в обоих храмах обряд крещения безропотно проводил один и тот же священник.
А какими яркими личностями были дядюшки Майкла, которых он одного за другим потерял еще в юношеские годы. В его ушах до сих пор звучали рассказы о том, как они переплывали с берега на берег Миссисипи и обратно (во времена детства Майкла никто уже не отваживался на такое), как в пьяном виде ныряли с крыш пакгаузов или приделывали лопасти к педалям велосипедов и пытались прокатиться по воде.
Сейчас все эти рассказы вспоминались Майклу как легенды. Можно было ночь напролет слушать о Джеми-Джо Карри, жившем в Алжире, который сделался вдруг таким религиозным фанатиком, что пришлось приковать его цепью к столбу. Или о дядюшке Тимоти, свихнувшемся от типографской краски, – он забил газетами все щели вокруг окон и дверей и целыми днями вырезал из газетной бумаги тысячи и тысячи кукол.
А история красавицы тети Лелии, полюбившей в юности итальянского парня. Много лет потом она плакала, вспоминая его, и только в преклонном возрасте, когда лицо ее покрылось глубокими морщинами, Лелия узнала, что как-то ночью ее братья жестоко избили юношу и выгнали с Ирландского канала: нечего здесь делать итальяшкам! Услышав правду, тетушка в ярости перевернула стол с ужином.
Даже монахини в приходской школе и те не прочь были поведать какую-нибудь удивительную историю. Взять, например, престарелую сестру Бриджет-Мэри (когда Майкл учился в восьмом классе, она в течение двух недель замещала их учительницу) – на редкость приятную женщину невысокого роста, сохранившую в речи провинциальный ирландский акцент. За те две недели Бриджет-Мэри не провела ни одного урока. Вместо этого она рассказывала ребятам легенды об ирландском привидении Петтикот Луз. И еще – о ведьмах, обитающих (вы не поверите!) в Садовом квартале.
А некоторые из наиболее запомнившихся рассказов о прежних временах касались чисто житейских вопросов: как делали и разливали по бутылкам домашнее пиво, как жили, имея в доме всего две керосиновые лампы, и как по пятницам вечером наполняли водой и ставили перед очагом корыто, чтобы всей семьей помыться в тепле… Это была просто жизнь: на задних дворах в чанах кипятилось белье, воду брали из цистерн с замшелыми стенками, а прежде чем ложиться спать, плотно натягивали сетки от комаров. Давно забытые реалии времени…
Картины детства, точно диковинные вспышки, мелькали перед глазами. Майкл вспоминал запах льняных салфеток, которые гладила бабушка, перед тем как убрать их во вместительные ящики комода из орехового дерева. Он вновь ощущал вкус крабовых палочек, которые ели с крекерами и пивом. В ушах звучал пугающий грохот барабанов на парадах Марди-Гра, а перед внутренним взором возникал разносчик льда, торопливо взбегающий по ступеням с огромной ледяной глыбой на плечах. Снова и снова он слышал удивительные голоса людей, в то время казавшиеся ему грубыми и чересчур резкими. Только теперь, много лет спустя, он смог в полной мере оценить их образные, сочные речевые обороты, не лишенные оттенка театральности интонации, да и просто любовь к родному языку.
А какими увлекательными были рассказы о крупных пожарах, о знаменитых забастовках трамвайщиков, о портовых грузчиках, забрасывавших тюки с хлопком в трюмы кораблей с помощью огромных железных крючьев и певших во время работы. Это было еще до появления хлопкопрессовальных машин.
Оглядываясь назад, Майкл видел великий мир. В Калифорнии же все выглядело подчас слишком стерильным и однообразным: одинаковая одежда, одни и те же машины, схожие суждения и доводы. Возможно, он так и не сумел до конца почувствовать себя здесь своим. Кто знает, удастся ли ему когда-нибудь испытать такое ощущение? А там, в Новом Орлеане? Трудно сказать, ведь за все прошедшие годы Майкл ни разу не побывал дома.
Жаль, что в прежние времена он не был достаточно внимателен ко всем, кто находился рядом. Он слишком боялся взрослых. Поговорить бы сейчас с отцом, посидеть вместе с ним и с его чудаковатыми друзьями возле пожарной части на Вашингтон-авеню.
Интересно, неужели дубы и в самом деле были тогда огромными? Неужели их ветви действительно образовывали подобие арок и по этому зеленому туннелю можно было дойти до самой реки?
Майкл помнил цвет сумерек, когда после затянувшейся тренировки он шел домой по Эннансиэйшн-стрит. Какими красивыми казались оранжевые и розовые цветы лантаны за низкими металлическими оградами! А найдется ли еще где-нибудь на всем белом свете такая палитра красок неба? Едва ли. Цвет небосвода менялся от розового к фиолетовому, а над крышами убогих домишек всплывала золотая полоса…
И конечно, Садовый квартал. Да, Садовый квартал, воспоминания о котором были столь божественно-неземными, что Майкл сомневался в их достоверности.
Иногда он видел Садовый квартал во сне: теплый сияющий рай, царство прекрасных дворцов в окружении цветов и мерцающей зелени листвы. Но наступал момент пробуждения, и вместе с ним приходили невеселые мысли: «Да, я был там… я шел по Первой улице… я вернулся домой… Но этого не могло быть на самом деле…» И его охватывало нестерпимое желание вновь увидеть все это своими глазами.
В памяти вставали отдельные здания Садового квартала: большой, беспорядочно выстроенный дом на углу Колизеум и Третьей улицы, целиком выкрашенный в белый цвет, вплоть до чугунных литых решеток. Больше всего ему нравились дома с украшенными четырьмя колоннами фасадами, с залами-галереями по обе стороны, с длинными флигелями и высокими двойными трубами.
Майкл помнил даже людей, встречавшихся ему во время прогулок: стариков в полосатых льняных костюмах и соломенных шляпах, женщин с тросточками, чернокожих нянек в синих форменных платьях возле колясок с белыми детьми. И того человека… Странного, безупречно одетого мужчину, которого он так часто видел в запущенном саду одного из домов на Первой улице.
Майклу хотелось сопоставить воспоминания с реальностью: увидеть домик на Эннансиэйшн-стрит, где он вырос, посетить церковь Святого Альфонса, где десятилетним мальчишкой прислуживал у алтаря, а также украшенную готическими арками и деревянными статуями святых церковь Святой Марии на другой стороне улицы. Там он тоже участвовал в совершении мессы. Интересно, действительно ли фрески на потолке церкви Святого Альфонса были настолько красивыми?
Иногда, перед тем как погрузиться в сон, Майкл представлял себя стоящим в той церкви в канун Рождества: храм заполнен народом, собравшимся на Всенощную… ярко горят свечи на алтарях… слышится ликующий гимн «Adeste Fideles»… Под Рождество по крышам, как правило, с силой барабанил дождь, а после мессы все собирались дома. В углу сияет наряженная елка, пляшут маленькие голубые огоньки газового камина… Как прекрасно! Елочные огни символизируют Свет Миру, а украшения на ней – дары волхвов. Зеленые ароматные ветви даже в зимние холода возвещали о неизбежном наступлении лета.
Потом Майклу вспомнилось одно из всенощных шествий, для которого девчонок-первоклассниц нарядили ангелочками, и они важно прошествовали через святилище и по всему главному нефу к выходу из церкви. Майкл словно вновь вдыхал запах рождественских елок, смешанный с ароматом цветов и запахом расплавленного воска свечей. Девочки пели о младенце Христе. Майкл видел Риту Мей Двайер, Марию Луизу Гвидри и свою кузину Патрицию Энн Беккер, а также многих других знакомых девчонок. До чего мило все они выглядели в белых одеяниях, с крылышками из накрахмаленной ткани. Не маленькие чудовища, какими нередко бывали в обычной жизни, а настоящие ангелы. То было волшебное Рождество. А когда он вернулся домой, под сияющей огоньками елкой лежали все его подарки.
Шествия… Из великого их множества Майкл не любил только те, что проводились в честь Девы Марии. А виной тому злые монахини, причинявшие столько боли мальчишкам, – именно с ними ассоциировался в его сознании образ Святой Девы. Майкл корил себя за отсутствие должного почтения, однако ничего не мог с собой поделать и в конце концов смирился.
Но Рождество Майкл всегда ожидал с нетерпением. Этот праздник с годами не утратил своего волшебства, ибо символизировал собой бесконечную цепь исторических событий, уходившую сквозь тысячелетия в далекое прошлое, в сумрачные леса, где вокруг костров исполняли свои ритуальные танцы язычники. Ясли с улыбающимся младенцем и торжественный полуночный миг рождения Христа вызывали в нем благоговение.
В Калифорнии канун Рождества оставался для Майкла священным днем: даже если приходилось отмечать его в одиночестве, он неизменно просиживал с бокалом вина до полуночи, и огоньки на маленькой елке оставались единственным освещением в комнате. Так же как для многих Новый год, Рождество для него было символом начала новой жизни. Он часто вспоминал последнее Рождество в Новом Орлеане, и прежде всего почему-то снегопад: снег падал мягко и беззвучно, и ветер разносил снежинки… Наверное, снег шел и в тот момент, когда его отец пробирался по крыше горящего склада на Чупитулас-стрит.
Как бы то ни было, но Майкл ни разу не навестил родные места.
Как-то все не получалось – вечно оказывалось, что он не успевает в срок завершить какую-нибудь работу. А короткие отпуска, выпадавшие ему, он проводил в Европе или в Нью-Йорке, бродя по музеям и осматривая достопримечательности. Именно так предпочитали проводить время его многочисленные любовницы. Ну кому захочется смотреть на празднование Марди-Гра в Новом Орлеане, если можно поехать в Рио? К чему тащиться на юг Соединенных Штатов, если есть шанс отправиться на юг Франции?
Однако Майклу все чаще приходила в голову мысль о необходимости вернуться на улицы своего детства, чтобы вновь побродить по Садовому кварталу, посмотреть на тот мир взрослыми глазами и проверить, справедливо ли его убеждение в том, что он наконец обрел все, о чем так страстно мечтал во время давних прогулок. Разве не было в его жизни моментов, когда он ощущал пустоту и словно ждал чего-то другого, чего-то необычайно важного, но не знал, чего именно?
Вот, например, до сих пор ему так и не довелось испытать чувство большой, всепоглощающей любви, однако он был уверен, что она придет, – всему свое время. Вот тогда он вместе со своей невестой посетит родные края и не будет ощущать одиночество, гуляя по дорожкам кладбища или старым тротуарам. Кто знает? Может, ему даже удастся ненадолго задержаться в Новом Орлеане и побродить по знакомым улицам.
За все эти годы у Майкла было несколько любовных связей и по меньшей мере две из них напоминали брак. Обе женщины были еврейками из России – страстные, одухотворенные, блистательные и независимые. Майкл всегда очень гордился своими холеными и умными подругами. Их отношения основывались не только на чувственном влечении, но в равной мере и на духовной близости – после занятий любовью они могли проговорить ночь напролет, а иногда до самого рассвета вели беседы за пивом и пиццей. Таков был стиль поведения Майкла со своими возлюбленными.
Эти отношения дали ему очень много. Открытый, лишенный гордыни и эгоизма Майкл с легкостью вызывал симпатию и завоевывал расположение женщин и с такой же легкостью впитывал в себя все, чему мог у них научиться. Им нравилось ездить с ним в Нью-Йорк, на Ривьеру или в Грецию и наблюдать, с каким восторгом воспринимал он все увиденное. Они обсуждали с ним любимую музыку, любимых художников, любимые блюда, свои предпочтения в одежде или мебели. Элизабет учила его выбирать подходящие костюмы от братьев Брукс и рубашки от Пола Стюарта. Джудит повела его в модный мужской магазин, где они купили первые в его жизни элегантные безделушки, необходимые преуспевающему мужчине. Она приучила его посещать лучшие парикмахерские салоны, познакомила с европейскими винами, показала, как правильно готовить пасту, и объяснила, почему музыка эпохи барокко не менее прекрасна, чем его любимая классика.
Майкл посмеивался над всем этим, однако всегда был прилежным учеником. Обе женщины поддразнивали его из-за веснушек на лице, склонности к излишнему весу и вечно норовившей залезть прямо в голубые глаза челки. Они без конца повторяли, как он нравится их родителям, прохаживались насчет его обаяния «мальчугана-забияки» и утверждали, что он неотразим в черном галстуке. Элизабет называла Майкла «грубиян с золотым сердцем», а Джудит дала ему прозвище Драчун. В свою очередь Майкл таскал их на боксерские матчи «Золотой перчатки», на баскетбол и в хорошие бары, где они пили пиво. По воскресеньям в парке Голден-Гейт он втолковывал своим спутницам, как отличить футбольный матч от игры в регби, и даже готов был научить их приемам уличной самообороны, возникни у них такое желание. Последнее предложение высказывалось скорее ради шутки. Майкл водил обеих женщин на оперные спектакли и симфонические концерты, которые посещал с поистине религиозным рвением. А Элизабет и Джудит познакомили его с творчеством Дейва Брубека, Майлса Дэвиса, Билла Эванса и «Кронос-квартета».
Восприимчивость и страстность Майкла, казалось, могли соблазнить кого угодно.
Следует, однако, признать, что женщины находили весьма привлекательными не только достоинства Майкла, но и его недостатки. Когда он сердился или пугался чего-либо, то мгновенно превращался в насупленного мальчишку с Ирландского канала, причем превращение совершалось с большой убедительностью и уверенностью, а главное – с определенной долей подсознательной сексуальности. Обеих спутниц Майкла восхищали его ремесленные навыки – умение обращаться с молотком и гвоздями, равно как и его бесстрашие.
Страх? Конечно же, Майкл втайне испытывал это чувство: он страшился унижения, его до сих пор преследовали иррациональные детские страхи. Но страх перед чем-то реальным? Такого страха Майкл не знал. Если раздавался крик о помощи, он первым бросался на улицу выяснять, что случилось.
Подобное нечасто встретишь среди мужчин с высшим образованием. Равно как и свойственную Майклу неприкрытую жажду сексуального контакта. Сам он предпочитал секс без затей, но, если партнерше нравились импровизации, с восторгом принимал вызов. Майкл готов был заниматься любовью в любое время, будь то вечером, ночью или ранним утром, едва он успевал проснуться. Стоит ли удивляться, что женщины без оглядки отдавали ему свое сердце?
Разрыв с Элизабет произошел по вине Майкла. Он это сознавал. А причиной всему его молодость и неумение хранить верность. Несмотря на все заверения в любви и в том, что его многочисленные «приключения» на стороне ровным счетом ничего не значат, Элизабет была сыта ими по горло. Ее терпение иссякло, она собрала вещи и уехала. Майкл переживал, раскаивался в своей глупости и в конце концов отправился следом за Элизабет в Нью-Йорк – все напрасно. Вернувшись в опустевшую квартиру, Майкл напился и буквально не просыхал в течение полугода, оплакивая потерю. Узнав, что Элизабет вышла замуж за профессора из Гарварда, он не желал этому верить и искренне обрадовался, когда годом позже брак ее распался.
Он бросился в Нью-Йорк, чтобы утешить Элизабет. Они встретились в Метрополитен-музее, крупно повздорили, и после этой ссоры Майкл проплакал весь обратный полет. Он выглядел таким несчастным, что, когда самолет приземлился, стюардесса взяла его к себе и утешала целых три дня.
Летом следующего года Элизабет приехала в Сан-Франциско, но к тому времени в жизнь Майкла уже вошла Джудит.
Джудит и Майкл прожили вместе почти семь лет, и никому даже в голову не могло прийти, что они расстанутся. Но однажды Джудит случайно забеременела и, как Майкл ее ни упрашивал, отказалась родить ребенка. Ее решение положило конец семейной идиллии.
Майкл никогда еще не чувствовал себя таким подавленным. Нет, он ни в коем случае не подвергал сомнению право Джудит на аборт, ибо не допускал даже мысли о лишении женщины подобного выбора. Как историк, он знал, что законы против абортов никогда не давали желаемого результата, ибо решающую роль в этом вопросе играет ни с чем не сравнимая связь между матерью и ее нерожденным ребенком.
Вот почему Майкл не только не оспаривал право Джудит принять решение, но, по сути, даже отстаивал его. Однако разве мог он предвидеть, что женщина, живущая с ним в роскоши и безопасности, женщина, на которой он готов жениться в любую минуту, стоит ей только согласиться… захочет избавиться от их общего ребенка?
Майкл умолял Джудит не делать аборт. Майкл как отец страстно хотел этого ребенка и не в силах был смириться с мыслью о том, что маленькое существо не получит ни единого шанса появиться на свет. Ребенку совсем не обязательно жить с ними, если Джудит этого не хочет. Майкл найдет для малыша достойное место где угодно. У него достаточно денег. Он будет навещать ребенка один, втайне от Джудит… Перед его мысленным взором мелькали лица гувернанток, интерьеры частных школ… – словом, все то, чего у него самого никогда не было. Но гораздо более важно, что этот нерожденный ребенок – живое существо, в крошечных жилах которого течет кровь Майкла, и нет никаких разумных оправданий тому, чтобы лишить это существо жизни.
Доводы Майкла приводили в ужас и глубоко задевали Джудит. В тот момент она не чувствовала себя готовой к материнству. Ей предстояло вот-вот получить степень доктора философии в университетском колледже в Беркли, а у нее еще не написана диссертация. А ее тело не инкубатор для вынашивания ребенка с последующей передачей его в другие руки. Она не в состоянии вынести шок от самих родов и тем более от расставания с ребенком. А после ей придется жить с постоянным чувством вины. Непонимание Майкла особенно угнетало Джудит. Она всегда считала, что имеет право избавиться от нежелательной беременности. Образно говоря, эта уверенность была ее спасательным кругом. Теперь ее свобода, достоинство и сам рассудок оказались под угрозой.
Она твердила, что ребенок у них непременно будет, но… в свое время – тогда, когда его появление на свет окажется приемлемым для них обоих. Право дать жизнь человеку подразумевает выбор, и ни один малыш не должен рождаться, если его не любят и не ждут оба родителя.
Рассуждения Джудит казались Майклу бессмыслицей. Значит, лучше смерть, чем жизнь среди чужих людей? Как Джудит может чувствовать вину, отдавая ребенка на воспитание, и не испытывать угрызений совести, хладнокровно уничтожая его? Да, ребенок должен быть желанным для обоих родителей. Но тогда почему только одному из них предоставляется право решающего голоса в вопросе жизни и смерти нового человека? Они же не бедные, не больные, и этот ребенок не был зачат в результате изнасилования. Фактически они живут как муж и жена и, стоит только Джудит захотеть, могут официально зарегистрировать брак. У них есть возможность так много дать малышу – даже если ему придется жить в другой семье. Какого черта это крошечное существо должно страдать? Хватит говорить, что он еще не личность. Он на пути к тому, чтобы стать личностью, иначе Джудит не стремилась бы его убить. Да неужели новорожденный ребенок в большей степени личность, чем тот, что находится еще в материнском чреве?
Споры не утихали, аргументы с каждой стороны становились все острее и сложнее, от личных проблем они то и дело переходили к философским, но приемлемого для обоих решения не было.
Наконец Майкл в отчаянии предпринял последнюю попытку. Если Джудит согласится родить ребенка, Майкл уедет вместе с малышом навсегда – она никогда больше их не увидит. Взамен он сделает все, что Джудит пожелает, выполнит любые ее условия и требования… Умоляя ее, Майкл плакал.
Джудит ощущала себя раздавленной: он предпочел ей ребенка и теперь пытается купить ее страдания, ее тело и то существо, что находится внутри. Нет, она не в силах жить с этим человеком под одной крышей! Джудит проклинала Майкла за все, что он говорил. Она проклинала его происхождение, его невежество и более всего – его поразительную жестокость по отношению к ней. Он думает, ей легко было решиться? Но она инстинктивно чувствует, что должна прекратить этот жуткий процесс, должна исторгнуть из своего тела столь нежеланную новую жизнь, которая теперь впивается в нее, разрастаясь против ее воли и уничтожая любовь Майкла к ней и их совместную жизнь.
Майкл не мог больше ее видеть. Задумала уйти – пусть уходит. Он даже хотел этого – лучше не знать точный день и час, когда ребенка лишат жизни.
Майклом завладел ужас. Окружающая жизнь приобрела серый оттенок. Все вдруг утратило вкус и цвет, и мир словно охватило холодное металлическое оцепенение, в котором потонули все краски и ощущения. Он знал, что Джудит страдает, но помочь ей не в его силах. Откровенно говоря, его охватило непреодолимое чувство ненависти к бывшей возлюбленной.
Ему вспомнились вдруг монахини из приходской школы, награждавшие мальчишек шлепками, их цепкие пальцы, хватавшие его за руку, чтобы втолкнуть в общий ряд, бездумная злоба и мелочная жестокость этих женщин. Разумеется, убеждал он себя, их нельзя сравнивать: Джудит – хорошая и заботливая женщина. Но в нынешней ситуации Майкл чувствовал себя столь же беспомощным, как и тогда, когда монахини – эти чудовища в черных одеждах – наводили порядок в школьных коридорах. Он словно вновь слышал стук их грубых, мужского фасона башмаков по натертому полу.
Джудит уехала, когда Майкл был на работе. Через неделю из Бостона пришел счет за медицинские услуги. Майкл отправил чек по указанному адресу. Больше они с Джудит не виделись.
После ее ухода Майкл долго оставался в одиночестве. Случайные связи никогда не доставляли ему особого удовольствия, но теперь сюда примешивался еще и страх. А потому Майкл очень редко позволял себе сексуальные удовольствия и стал крайне осмотрителен, не желая вновь пережить трагедию потери ребенка.
Он никак не мог забыть мертвого малыша, то есть, если быть точным, утробный плод. Не то чтобы он постоянно думал о так и не появившемся на свет ребенке (Майкл про себя называл его Малютка Крис, но другим незачем было знать об этом). Дело было в другом: нерожденные младенцы стали вдруг мерещиться ему в фильмах, которые он смотрел, и даже в газетных кинорекламах.
Кино по-прежнему играло значительную роль в жизни Майкла, оставаясь главным и постоянным источником знаний. В полутемном кинозале он как будто впадал в транс и неизменно ощущал некую внутреннюю связь между происходящим на экране и его собственными мечтами, его подсознанием, его непрекращающимися попытками понять окружающий мир.
И вот теперь Майкл обратил внимание на одну странность, не замеченную, похоже, остальными: на поразительное сходство кинематографических чудовищ с утробными младенцами, которых ежедневно лишают жизни в клиниках страны.
Взять, например, «Чужого» Ридли Скотта. Там маленькое чудовище рождается прямо из груди мужчины. Визгливый эмбрион начинает пожирать людей, быстро растет и тем не менее сохраняет свой необычный облик.
Или другой фильм – «Голова-ластик», где у обреченной на мучения пары рождается похожий на призрак недоношенный младенец, который кричит не переставая.
Майкл вдруг обнаружил, что в кинотеатрах полным-полно фильмов ужасов, где действуют эмбрионы: «Родственники», «Упыри», «Левиафан»… А эти жуткие извивающиеся клонированные существа, вылезающие из чрева в фильме «Вторжение похитителей тел». Решив как-то еще раз посмотреть этот фильм в кинотеатре на Кастро-стрит, Майкл просто не смог вынести кошмарную сцену и вышел из зала.
Одному богу известно, сколько таких диких фильмов наводняют экраны Америки. Взять хотя бы новую экранную версию «Мухи». Разве там главный герой не приобретает в конце концов облик эмбриона? А «Муха-II» с ее сценами рождения и перерождения? Нескончаемая тема. Майкл вспомнил еще один фильм: «Тыквоголовый». Там огромный мстительный демон с Аппалачских гор вырастал из трупа утробного плода прямо на глазах у зрителей. Голова у этого демона так и осталась непропорционально большой, как у зародыша.
В чем же смысл всего этого? Едва ли он состоит в чувстве вины за содеянное – ведь мы считаем морально справедливым контролировать рождаемость. Скорее это отражение наших ночных кошмаров – плач о невинных младенцах, ставших достоянием вечности, так и не успев родиться. А может, это страх перед самими младенцами, которые хотят предъявить на нас – жаждущих свободы вечных подростков – свои права и сделать нас родителями? Дети ада!.. При мысли об этом Майкл против воли горько рассмеялся.
Он продолжал вспоминать фильмы… «Нечто» Джона Карпентера. Как ужасны там вопящие головы недоношенных младенцев! А ставший уже классикой «Ребенок Розмари»! А глупый фильм «Живой», где маленькое чудовище, проголодавшись, убивает разносчика молока… Жуткие образы мертвых младенцев постоянно преследовали Майкла, они возникали везде, куда бы он ни обратил взгляд.
Майкл никак не мог избавиться от мрачных дум – точно так же, как когда-то в детстве после просмотра какого-нибудь черно-белого фильма ужасов его не оставляли мысли о роскошных особняках и элегантных персонажах…
Обсуждать подобные идеи с друзьями было бесполезно. Они считали, что Джудит права, и не желали вникать в суть его доводов. «Фильмы ужасов – это наши тревожные сны, – думал Майкл. – Сейчас мы озабочены проблемой рождаемости: она падает, она оборачивается против нас». Мысленно Майкл вернулся в обшарпанную киношку своего детства – «Счастливый час». Он как бы снова смотрел «Невесту Франкенштейна». До какой же степени в те годы люди боялись науки, а еще раньше, когда Мэри Шелли записывала свои вдохновенные видения, ученость пугала их еще сильнее.
Нет, едва ли ему удастся прийти к какому-либо заключению. По большому счету он так и не стал ни историком, ни социологом. Его профессия – подрядчик. Лучше перебирать дубовый паркет, отдраивать медные краны и не лезть в другие сферы.
К тому же Майкл вовсе не питал ненависти к женщинам. Не испытывал он и страха перед ними. Они просто люди и иногда бывают лучше мужчин, мягче, добрее. Майкл почти всегда предпочитал женское общество мужскому. И его не удивляло, что женщины понимали его лучше, нежели мужчины, – история с Джудит в данном случае исключение.
Звонок Элизабет и ее искреннее желание возродить прежние отношения заставили Майкла вновь почувствовать себя счастливым, и он немедленно вылетел в Нью-Йорк. Проведенный вместе уик-энд был поистине божественным, если не брать в расчет предпринятые Майклом чрезвычайные меры предосторожности, вызванные его паническим страхом перед зачатием. Они оба сознавали, что еще не все потеряно и что прежние чувства не умерли. От возвращения былого счастья их отделял один шаг… Но Элизабет не хотела покидать Восточное побережье, а Майкл не видел для себя никаких перспектив на Манхэттене. Что ж, они будут перезваниваться и писать друг другу. А там… время покажет…
Однако годы шли, и Майкл постепенно стал терять веру в то, что любовь, о которой он мечтал, когда-нибудь придет.
Но ведь он жил в мире, где многие взрослые люди так и не испытали чувство любви. У них было все: друзья, свобода, свой стиль, богатство, карьера – но только не любовь. Такова, как считалось, особенность современной жизни, а значит, это касалось и его. И постепенно Майкл привык принимать эту особенность как само собой разумеющуюся.
У него была масса приятелей на работе, были старые университетские друзья, да и в женском обществе он не испытывал недостатка. В сорок восемь лет Майкл думал, что впереди еще целая жизнь. Как и многие жители Калифорнии, он выглядел моложе своих лет и ощущал себя по-прежнему юным. Даже веснушки на лице сохранились. Женщины до сих пор провожали его взглядами. Откровенно говоря, сейчас он намного легче привлекал к себе их внимание, чем когда был восторженным юнцом.
И кто знает, возможно, его недавнее случайное знакомство на симфоническом концерте с Терезой выльется во что-то серьезное. Она была слишком молода для него, и поначалу Майкл даже сердился на себя за необоснованные надежды. Но прошло немного времени – и в его квартире раздался звонок:
– Майкл, вы что, решили помучить меня? Почему вы мне не позвонили?
Эти слова могли означать что угодно. Они вместе поужинали, а потом Тереза пригласила его к себе.
Но только ли по настоящей любви тосковал Майкл? Не было ли здесь чего-то еще? Однажды утром он проснулся с пронзительным ощущением, что лето, которого он ждал все эти годы, никогда не наступит и что господствующая в этих местах отвратительная сырость успела пропитать его до мозга костей. Здесь никогда не будет теплых ночей, напоенных ароматом жасмина. Никогда не будет теплого ветерка, дующего с залива или с реки. Как бы то ни было, придется с этим смириться, сказал себе Майкл. Теперь Сан-Франциско – его родной город. Стоит ли мечтать о Новом Орлеане?
И все же временами Майклу казалось, что Сан-Франциско утратил свои сочные кирпично-красные и охристые тона, а вместо них приобрел унылый цвет сепии. И что небо над городом, такое же тускло-серое, притупляет все эмоции.
Даже прекрасные здания, которые он реставрировал, иногда казались не более чем сценическими декорациями, лишенными подлинных традиций, – хитроумными ловушками, предназначенными для имитации никогда не существовавшего прошлого и призванными вызвать ощущение прочности бытия в людях, живущих одним днем и панически боящихся смерти.
И тем не менее Майкл никогда не сомневался в том, что удача на его стороне и что впереди его ждут хорошие времена и радостные события.

Такова была прежняя жизнь Майкла – та жизнь, которая первого мая этого года практически завершилась, ибо он утонул, а после был возвращен из небытия, преследуемый и одержимый какой-то возложенной на него миссией, обреченный на бесконечные странствия между миром живых и миром мертвых. Он не решался снять с рук черные перчатки, ибо боялся, что на него хлынет поток бессмысленных видений, но даже перчатки не могли его спасти, поскольку теперь он обрел способность получать сильные эмоциональные импульсы от людей, даже не дотрагиваясь до них.
С того ужасного дня прошло уже три с половиной месяца. Тереза ушла. Друзья – тоже. А Майкл стал узником в своем собственном доме на Либерти-стрит.
Он сменил номер телефона, а горы приходивших на его адрес писем оставлял без ответа. Если возникала необходимость в чем-то, что нельзя было заказать с доставкой на дом, тете Вив приходилось пользоваться задней дверью, чтобы отправиться за покупками.
На редкие звонки она мягко и вежливо отвечала всегда одной и той же фразой:
– Нет, Майкл здесь больше не живет.
Ее слова всякий раз вызывали у Майкла смешок: тетя говорила правду. Газеты сообщали, что Майкл «исчез», и это тоже его смешило. Примерно раз в десять дней он звонил Стейси и Джиму – только лишь затем, чтобы сообщить, что все еще жив, и повесить трубку. Майкл не считал себя вправе корить их за равнодушие.
Он лежал в темноте, уставясь в экран телевизора с выключенным звуком, и в который уже раз смотрел свои любимые «Большие надежды»: похожая на призрак в своем обветшалом подвенечном платье мисс Хэвишем напутствовала юного Пипа в исполнении Джона Миллза, который отправлялся в Лондон.
Почему Майкл понапрасну растрачивает время? Ему следовало бы поехать в Новый Орлеан. Но в данный момент он слишком пьян, чтобы сдвинуться с места. Настолько пьян, что не в силах даже позвонить и узнать расписание авиарейсов. К тому же в нем по-прежнему теплится надежда, что позвонит доктор Моррис, ведь он знает новый номер телефона. Только с этим врачом Майкл поделился своим главным и единственным планом.
– Если бы я только встретился с той женщиной, с владелицей яхты, которая спасла меня… Если во время разговора с ней я сниму перчатки и возьму ее за руку… Кто знает, а вдруг мне удастся что-нибудь вспомнить? Вы ведь понимаете, о чем я? – спрашивал он доктора Морриса.
– Вы пьяны, Майкл. По голосу слышу.
– Сейчас это не имеет значения. Пора бы привыкнуть – это мое обычное состояние. Да, я пьян и всегда буду пьяным, но вы должны меня выслушать. Если бы я снова оказался на той яхте…
– И что дальше?
– Так вот, если бы я оказался на палубе и своими руками потрогал доски… вы понимаете, те доски, на которых я лежал…
– Майкл, это безумие.
– Доктор, позвоните ей. Вы же можете ей позвонить. Если не хотите, скажите мне ее имя.
– Да что вы, в самом деле! Я что, должен позвонить ей и сказать, что вы желаете поползать по доскам палубы ее судна и, так сказать, ощутить ментальные вибрации? Майкл, у нее есть право быть огражденной от подобных притязаний. Она может не верить в ваши паранормальные способности.
– Но вы-то верите! Вы-то знаете, что они существуют!
– Я хочу, чтобы вы вернулись в больницу.
Майкл в ярости повесил трубку. Благодарю покорно! Он сыт по горло уколами и анализами! Доктор Моррис звонил снова и снова, неизменно повторяя одно и то же:
– Майкл, приезжайте. Мы беспокоимся за вас. Мы хотим вас видеть.
Но в конце концов настал день, когда Майкл услышал обещание доктора:
– Если вы прекратите пить, я попытаюсь. Я знаю, где можно найти эту женщину.
«Прекратите пить…» Лежа в темноте, Майкл вспомнил слова доктора. Он потянулся за стоящей неподалеку баночкой холодного пива и с шумом вскрыл ее. Неограниченное потребление пива – это лучший вид пьянства. В некотором смысле это трезвое пьянство, поскольку Майкл не добавлял в пиво ни водку, ни виски. Вот уж такая смесь поистине первосортная отрава. Доктору следовало бы об этом знать.
Надо позвонить доктору. Надо сказать ему, что он трезв и намерен таковым оставаться и впредь.
Стоп. Кажется, он уже звонил доктору Моррису. А может, это ему приснилось с перепоя? Все равно. Как приятно лежать здесь, как приятно быть до такой степени пьяным, что нет ни волнений, ни тревог, ни боли из-за невозможности вспомнить…
В комнату вошла тетя Вив:
– Майкл, тебе следует поужинать.
Но Майкл был сейчас в Новом Орлеане. Он опять шел по знакомым улицам Садового квартала, ощущая окутывающее его тепло и с наслаждением вдыхая аромат ночного жасмина. Подумать только! За многие годы он едва не забыл прелесть этого сладкого, густого аромата, он так давно не видел, как над верхушками дубов разгорается закат, на фоне которого делается отчетливо видимым каждый листочек. У корней дубов плитки тротуара выпирают из земли. Холодный ветер обжигает его голые пальцы.
Холодный ветер. Ах да. Сейчас не лето, а зима. Суровая, холодная новоорлеанская зима, и они с матерью быстро шагают по темным улицам, чтобы увидеть последний парад Марди-Гра – шествие тайной гильдии Комуса.
Какое красивое название, думал, продолжая грезить, Майкл. Впрочем, он и в то время считал его удивительным… Впереди, на Сент-Чарльз-авеню, он видел факелы марширующих и слышал звуки барабанов, всегда пугавшие его.
– Идем же, Майкл, – торопила его мать, почти таща за собой.
До чего же темно на улице. И как холодно. Поистине океанский холод.
– Но посмотри туда, мама. – Майкл еще крепче вцепился в руку матери и указал на сад за чугунной решеткой. – Там, за деревьями, человек.
Их старая игра. Сейчас мать скажет, что там нет никакого человека, и они вместе посмеются. Но человек там действительно был. Как всегда. Он стоял у края большой лужайки, под голыми белыми ветвями ползучего мирта. Видел ли он Майкла? Почти наверняка – да. Они смотрели друг другу прямо в глаза.
– Майкл, у нас нет времени разглядывать незнакомцев.
– Но он там, мама. Он там стоит…
Шествие тайной гильдии Комуса… Под неистовую негритянскую музыку маршировали духовые оркестры, освещенные ярко пылающими факелами. Улицу заполнили толпы гуляющих. С шатких помостов из папье-маше люди в блестящих атласных костюмах и масках разбрасывали ожерелья из стекляшек и деревянные бусы. Зрители, отпихивая друг друга, пытались их поймать. Майкл вцепился в материнскую юбку. Стук барабанов был ему ненавистен. В канаву у его ног летели какие-то безделушки.
Но вот Марди-Гра отшумел, оставив заваленные мусором улицы. Стало еще холоднее, воздух был таким ледяным, что изо рта шел пар. На обратном пути Майкл снова увидел незнакомца. Мужчина стоял на прежнем месте, но в этот раз Майкл предпочел не говорить об этом матери.
– Мне надо вернуться домой, – шептал во сне Майкл. – Вернуться…
Он видел длинную ажурную чугунную решетку того дома на Первой улице, боковую террасу с ржавой сеткой от насекомых. И человека в саду. Как странно, что тот не менялся. А во время последней прогулки по улицам Садового квартала, тогда, в мае, незадолго до отъезда из Нового Орлеана, Майкл вдруг почему-то кивнул ему. В ответ мужчина поднял руку и помахал.
– Да, надо ехать, – прошептал Майкл.
Но неужели они так и не дадут о себе знать? Те, которые приходили к нему в смерти? Ведь им, конечно же, известно, что он не в силах вспомнить. Они просто обязаны помочь. Барьер между живущими и умершими падает. Так пройдите же сквозь него! Но черноволосая женщина сказала:
– Помни, у тебя есть выбор.
– Нет, я не передумал. Просто никак не могу вспомнить.
Майкл сел на постели. Как черно вокруг… Женщина с темными волосами… Что-то висело у нее на шее… Надо собрать вещи… И ехать в аэропорт… Вход… Тринадцатый… Я понимаю…
Тетя Вив шила в гостиной при свете единственной лампы.
Майкл глотнул еще пива. Потом медленно осушил всю банку.
– Пожалуйста, помогите мне, – шептал он, обращаясь неизвестно к кому. – Помогите мне, прошу вас.
Он снова оказался во сне… Дул ветер. Барабаны, сопровождавшие шествие тайной гильдии Комуса, рождали в душе непреодолимый страх. Что это – предупреждение? На телеэкране озлобленная домоправительница предлагала растерянной и испуганной женщине выпрыгнуть из окна… Ведь это же «Ребекка»! И Мандерли! Когда он успел поменять кассету? Майкл мог поклясться, что на экране – мисс Хэвишем. Он отчетливо услышал, как она шепчет на ухо Эстелле: «Ты можешь разбить его сердце». Пип тоже слышал ее слова, но по-прежнему любил Эстеллу.
– Я приведу этот дом в порядок, – шептал Майкл, – впущу в него свет. Эстелла, мы будем счастливы навеки…
Это не школьный двор. И не длинный пустой коридор, ведущий в столовую… И здесь на его пути не вырастет сестра Клементина: «Встань в строй, мальчик!»
«Если она ударит меня так, как ударила Тони Ведроса, я ее убью…»
В темноте у кровати стоит тетя Вив…
– Я пьян, – пробормотал Майкл.
Она подала ему новую банку холодного пива – ну что за ангел!
– Боже, как вкусно!
– Тебя хотят видеть.
– Кто? Женщина?
– Какой-то весьма респектабельный джентльмен из Англии.
– Нет, тетя Вив.
– Но он не репортер. По крайней мере, он так сказал. Очень приятный джентльмен. Его фамилия Лайтнер. Говорит, что из Лондона. Он прилетел в Сан-Франциско нью-йоркским рейсом и сразу же направился сюда.
– Не сейчас. Придется тебе попросить его уйти. Тетя Вив, мне необходимо срочно вернуться в Новый Орлеан. Надо позвонить доктору Моррису. Где телефон?
Майкл вскочил и тут же почувствовал, как в голове все завертелось. Пришлось какое-то время постоять неподвижно, пока головокружение не прошло. Но состояние было не из приятных. Руки и ноги словно налились свинцом. Майкл снова рухнул в постель и мгновенно провалился в сон… Он шел по дому мисс Хэвишем… Человек в саду снова кивнул ему…
Кто-то выключил телевизор.
– Спи, – словно издалека донесся голос тети Вив.
Он слышал ее удаляющиеся шаги… Кажется, звонит телефон?..
– Помогите мне… хоть кто-нибудь… – прошептал Майкл.

3

Просто прогуляться неподалеку… Пересечь Мэгазин-стрит и двинуться по Первой улице, чтобы пройти мимо того громадного обветшалого старого дома – посмотреть, целы ли стекла в окнах фасада, своими глазами увидеть, сидит ли по-прежнему Дейрдре Мэйфейр на боковой террасе. Но ни в коем случае не переступать порог дома и не задавать никаких вопросов.
Почему, черт побери, ему кажется, будто что-то должно произойти?
Отец Мэттингли злился на самого себя. Но ведь это действительно его обязанность – навестить ту семью, прежде чем он вернется к себе на север. Когда-то он был здесь приходским священником и знал всех членов этой семьи. Последняя его встреча с мисс Карл состоялась на похоронах мисс Нэнси – с того дня прошло уже больше года.
А несколько месяцев назад отец Мэттингли получил письмо от одного из молодых священников – тот сообщал, что состояние Дейрдре Мэйфейр заметно ухудшается, что руки ее окончательно утратили чувствительность и словно намертво приросли к груди. Что ж, при подобном заболевании такое не редкость.
Чеки от мисс Карл в адрес прихода продолжали поступать с обычной регулярностью – раз в месяц она добровольно жертвовала приходу по тысяче долларов. За годы ее пожертвования составили целое состояние.
По правде говоря, отцу Мэттингли следовало бы к ним зайти, дабы выразить таким образом свое уважение к семейству и лично поблагодарить за помощь приходу, как он обычно делал в прошлом.
Нынешние священники не были знакомы с Мэйфейрами и ничего не знали о их прошлом. Их никогда не приглашали в тот дом. Все они совсем недавно служат в этом запущенном приходе. Число прихожан заметно уменьшилось, прекрасные здания двух церквей почти все время заперты из-за участившихся случаев вандализма, а старые постройки и вовсе превратились в руины.
Отец Мэттингли помнил те давние времена, когда к утренней мессе собирались толпы прихожан, а в церквах Святой Марии и Святого Альфонса едва ли не ежедневно венчали новобрачных и отпевали покойников. Он помнил майские шествия и многолюдные девятины, всенощные на Рождество, когда в церквах было не протолкнуться. Но все представители старых ирландских и немецких родов давно перешли в мир иной. А здание закрытой средней школы зияет пустотой оконных рам, в которых не осталось ни единого стекла.
Старый священник был рад, что приехал сюда совсем ненадолго, ибо каждый раз глазам его представало все более печальное зрелище. Такое впечатление, будто здесь миссионерский аванпост. В душе он надеялся, что это последнее его возвращение на юг.
Однако отец Мэттингли не мог уехать, не повидав ту семью.
«Да, сходи туда. Ты должен это сделать, – убеждал он себя. – Ты просто обязан посмотреть на Дейрдре Мэйфейр. В конце концов, разве когда-то она не была твоей прихожанкой?»
Нет ничего предосудительного в его желании проверить достоверность сплетен, будто Дейрдре пытались поместить в лечебницу, а она вдруг словно взбесилась и перебила все стекла в окнах, прежде чем снова впасть в кататонию. Говорят, это случилось всего лишь два дня назад, тринадцатого августа.
Кто знает, возможно, мисс Карл благосклонно воспримет его визит.
Но все эти рассуждения отца Мэттингли были не более чем самообманом. Едва ли мисс Карл отнесется к его появлению с меньшей неприязнью, чем в прежние времена. С тех пор как его приглашали в этот дом, минула целая вечность. А Дейрдре Мэйфейр теперь превратилась в «милый пучок морковки», как однажды изволила выразиться ее сиделка.
Нет, он все-таки пойдет туда – хотя бы из любопытства.
Как же это «милый пучок морковки» смог встать на ноги и расколотить стекла в окнах высотою в двенадцать футов? Если поразмыслить, история представляется совершенно неправдоподобной. И почему санитары из лечебницы не забрали Дейрдре туда? Что им стоило надеть на нее смирительную рубашку? Разве не случалось подобного в прошлом?
Однако сиделка Дейрдре почему-то не пустила санитаров на порог и велела им немедленно убираться, заявив, что Дейрдре останется дома и она вместе с мисс Карл позаботится о несчастной.
О том, что тогда произошло, во всех подробностях рассказал старому священнику Джерри Лониган. Водитель санитарной машины, принадлежащей лечебнице, дополнительно подрабатывал за рулем катафалков похоронного заведения «Лониган и сыновья». Этот человек видел все своими глазами… Осколки летели из окна прямо на крышу террасы, что находится со стороны фасада. Судя по звукам, в большой комнате Дейрдре устроила настоящий погром и при этом подняла дикий вой. Жутко вообразить себе такое – словно видишь воскрешение мертвецов.
Ладно, отца Мэттингли это не касалось. Или касалось?
Боже милостивый, да ведь мисс Карл уже за восемьдесят, хотя она по-прежнему ежедневно отправляется на работу. И теперь она живет в этом громадном доме лишь с Дейрдре и приходящей прислугой.
Чем больше отец Мэттингли думал об этом, тем яснее понимал, что просто обязан туда пойти. Даже если и сам дом, и мисс Карл, и все, что он знал об этом семействе, не вызывало в душе ничего, кроме отвращения. Да, надо идти.
В былые времена его отношение к дому на Первой улице было совсем иным… Сорок два года назад, когда отец Мэттингли впервые прибыл из Сент-Луиса в этот приход на берегу реки, он находил женщин семейства Мэйфейр обаятельными – даже грузную и ворчливую мисс Нэнси, не говоря уже о милой мисс Белл и прелестной мисс Милли. Дом заворожил его бронзовыми часами и бархатными портьерами. Молодому священнику понравились большие мутноватые зеркала и закрытые темными стеклами портреты предков, выходцев с Карибских островов.
Отцу Мэттингли импонировали ум и целеустремленность Карлотты Мэйфейр, угощавшей его кофе с молоком. Они сидели в беседке, в белых плетеных креслах, за белым плетеным столом, а вокруг стояли вазы с орхидеями и папоротниками. Отец Мэттингли провел в доме Мэйфейров много приятных дней, беседуя с его обитательницами на самые разные темы, будь то политика, погода или история прихода, которую тогда он столь усердно старался узнать и понять. Да, ему нравились эти люди.
Ему нравилась и маленькая Дейрдре – очаровательная шестилетняя девочка, которую всего через двенадцать лет постигла столь трагическая участь. Он не успел узнать ее как следует – слишком короткими были их встречи. Интересно, написано ли теперь в учебниках по медицине, что электрошок способен начисто уничтожить память взрослой женщины и превратить ее в жалкое подобие себя прежней, в бессловесную куклу, тупо глядящую на падающий дождь, пока сиделка кормит ее с серебряной ложки?
Почему они это сделали? Отец Мэттингли так и не осмелился спросить. Но они сами упорно внушали ему, что единственной их целью было излечить Дейрдре от «галлюцинаций». По их словам, стоило ей остаться одной в комнате, она тут же начинала кричать, обращаясь неизвестно к кому: «Ты это сделал!» Дейрдре без конца проклинала кого-то за смерть человека, удочерившего ее незаконного ребенка.
Дейрдре… Плач по Дейрдре… Да, отец Мэттингли плакал по ней, и никому, кроме Бога, не дано знать, сколько слез он пролил и почему. Но сам он никогда не забудет – все эти годы он помнил и будет помнить исповедь маленькой Дейрдре, услышанную в душной деревянной кабинке. Откровенный рассказ девочки, обреченной впоследствии заживо гнить в увитом плющом доме, в то время как мир за его стенами стремительно несся навстречу своему проклятию.
Просто пойти туда… Нанести визит… Возможно, это будет своего рода безмолвная дань памяти маленькой Дейрдре. Нет, не стоит стараться связать все эти события воедино. Но ведь упоминание о дьяволе, сорвавшееся с уст ребенка, все эти годы эхом отдавалось в ушах священника: «Стоит вам увидеть того человека – и вы пропали!»
Отец Мэттингли решился. Он надел черный плащ, черную рубашку, пасторский воротничок и вышел из прохладной благодаря кондиционеру комнаты дома приходского пастора на раскаленную зноем узкую мостовую Констанс-стрит, стараясь не обращать внимания на траву, пробивавшуюся сквозь каменные ступени церкви Святого Альфонса, и на разрисованные стены старой школы.
Не глядя по сторонам, старый священник быстрым шагом прошел по Джозефин-стрит и завернул за угол. Перед его мысленным взором одна за другой мелькали картины прошлого. Миновав всего лишь пару кварталов, отец Мэттингли очутился как будто совсем в другом мире: палящее солнце исчезло вместе с пылью и уличным шумом.
Окна, закрытые ставнями, тенистые террасы… Негромкий шелест воды, струящейся из разбрызгивателей на газонах, раскинувшихся за узорчатыми оградами. Густой запах суглинка, на котором растут тщательно ухоженные кусты роз.
Все это замечательно, но что он скажет, когда придет туда?
Жара сегодня не столь уж и изнурительная для здешнего августа. И все же молодой священник из Чикаго был прав: выходя из дома, чувствуешь себя очень легко, но постепенно твоя одежда все тяжелеет и тяжелеет…
Знать бы, что думает эта молодежь о царящем вокруг запустении. Что толку рассказывать им о том, как все здесь когда-то было. Но сам город и этот старый квартал – они остались такими же прекрасными, как и прежде.
Наконец над кронами деревьев показалась стена дома Мэйфейров, вся в ржавых потеках, с облупившейся краской; двойные трубы на крыше словно упираются в плывущие облака. Такое впечатление, что плети растений, обвивающие старое здание, тащат его в глубь земли. Со времени его последнего визита прибавилось ржавчины на розетках ограды. А сад превратился в настоящие джунгли.
Священник замедлил шаги – ему действительно не хотелось переступать порог этого дома. Едва ли порадует глаз и заросший сорняками сад, где олеандры и китайские ягоды безуспешно борются с травой, выросшей едва ли не в человеческий рост. Отцу Мэттингли неприятен был вид гниющего во влажном климате Луизианы дерева террас, вся краска с которых облезла.
По правде говоря, ему неприятно было даже находиться в этом тихом, пустынном квартале, где единственными живыми существами, казалось, оставались лишь насекомые и птицы, а деревья и кусты почти полностью заслоняли собой солнечный свет и голубизну неба. Скорее всего, когда-то здесь было болото. Рассадник зла.
Нет, он не должен так думать. Что общего у зла с Божьим творением – землей – и всем, что произрастает на ней, даже если это джунгли запущенного сада Мэйфейров?
И все же священнику постоянно вспоминались весьма странные рассказы о женщинах этого рода, которые ему довелось неоднократно слышать в течение многих лет. Как еще называть колдовство, если не поклонением дьяволу? И что считать худшим грехом: убийство или самоубийство? Да, зло прочно обосновалось здесь. Отец Мэттингли вновь слышал шепот маленькой Дейрдре. Прислонившись к чугунной ограде, он пристально всматривался в нависавшие над головой черные ветви дубов и как будто кожей ощущал окутывающую это место атмосферу зла.
Священник отер платком лоб… В те давние времена маленькая Дейрдре призналась на исповеди, что видела дьявола. Отец Мэттингли слышал сейчас ее голос столь же ясно, как несколько десятков лет назад. Он слышал звук ее шагов, когда малышка выбегала из церкви – прочь от него, от того, кто оказался не в силах ей помочь.
Но все это началось раньше – в один из неторопливо тянувшихся дней… Точнее, в одну из пятниц. Сестра Бриджет-Мэри позвонила и попросила кого-нибудь из священников поскорее прийти на школьный двор. Опять из-за Дейрдре Мэйфейр.
Отец Мэттингли тогда только что приехал на юг после окончания семинарии в Кёрквуде, штат Миссури, и еще ничего не знал о Дейрдре.
Он довольно быстро нашел сестру Бриджет-Мэри. Монахиня стояла на асфальтированном дворе позади старого здания приходской школы. Каким европейским показалось тогда ему это место, печальным и по-странному привлекательным: потрескавшиеся стены, чахлое деревце и деревянные скамейки вокруг него.
В тени здания дышалось легко. И тут молодой священник увидел плачущих маленьких девочек, которые сидели на скамейке. Сестра Бриджет-Мэри держала за запястье одну из них – бледную, буквально белую от страха и дрожащую. Но даже в испуге она была красива: пропорционально сложенная хрупкая фигурка, огромные голубые глаза на худеньком личике и черные волосы, длинными завитками спускающиеся вниз и подрагивающие у щек.
Весь пол вокруг скамейки был завален цветами: крупными гладиолусами, белыми лилиями, листьями зеленого папоротника и даже большими, удивительной красоты красными розами – словно из дорогого цветочного магазина. Но такое количество…
– Вы видите это, отец? – воскликнула сестра Бриджет-Мэри. – И у них еще хватает наглости утверждать, будто это ее невидимый друг – должно быть, сам дьявол – прямо у них на глазах рассыпал цветы по земле и даже вложил ей в руки! Маленькие воровки! Да они просто украли цветы из алтаря церкви Святого Альфонса!
Девочки подняли страшный крик. Одна даже затопала ногами. И все хором с какой-то непонятной злостью не переставали повторять:
– Мы видели, видели, видели!!!
Они хором всхлипывали и буквально задыхались от слез.
Сестра Бриджет-Мэри прикрикнула на девочек и велела им немедленно замолчать. Потом встряхнула ту, которую держала за руку, и потребовала от нее чистосердечного признания. Но девочка молчала и словно бы пребывала в шоке. Обратив умоляющий взгляд на отца Мэттингли, она стояла с широко открытым ртом, но при этом не издала ни звука.
– Подождите, сестра, прошу вас, – с этими словами священник осторожно высвободил руку девочки из цепких пальцев монахини. Малышка изумленно глядела на него и почти не сопротивлялась. Отцу Мэттингли хотелось взять ее на руки и стереть с личика грязные потеки от слез. Но он сдержал свой порыв.
– Ее невидимый друг! – продолжала клокотать монахиня. – Знаете, отец, он находит все потерянные вещи. Представляете, этот дружок даже сует ей в карман мелочь на конфеты! И они все набивают себе рты всякими сластями. Уж будьте уверены, деньги тоже ворованные.
Девочки зарыдали еще громче. Только тут отец Мэттингли заметил, что невольно топчет цветы, а маленькое бледнолицее создание молча и внимательно наблюдает, как его ботинки давят белые лепестки.
– Отпустите детей, пусть они идут в школу, – велел он монахине.
Главное сейчас – взять инициативу в свои руки. Только тогда он сможет вникнуть в смысл того, о чем говорит сестра Бриджет-Мэри.
Когда взрослые остались одни, монахиня продолжила свой рассказ, показавшийся отцу Мэттингли совершенно фантастическим. Дети упорно твердили, что видели, как цветы плыли в воздухе, и уверенно заявляли, что видели цветы в руках Дейрдре. При этом они не переставая хихикали и говорили, что волшебный друг Дейрдре всегда их смешит. А еще этот друг умел найти пропавшую тетрадку или карандаш. Стоило лишь попросить Дейрдре – и он приносил ей потерю. Так обстояли дела. Эти девчонки даже утверждали, что видели его своими глазами: такой симпатичный молодой человек, темноволосый, с карими глазами. Обычно он появлялся возле Дейрдре, но не более чем на секунду.
– Придется отослать ее домой, – сказала сестра Бриджет-Мэри. – Она постоянно выкидывает такие штучки. Мы вынуждены звонить ее старшей тете, Карл, или другой тете, Нэнси. На какое-то время это прекращается. Но потом все начинается снова.
– Но вы-то сами не верите…
– Тут, отец, как говорят, поди разбери. Либо в девчонку вселился дьявол, либо она дьявольски врет и заставляет других верить в свои россказни – она как будто околдовывает окружающих. Ее нельзя оставлять в нашей школе.
Отец Мэттингли сам отвел Дейрдре домой. Они неторопливо шли по этим же улицам и за всю дорогу не произнесли ни слова. Мисс Карл уже успели позвонить на работу, и она стояла рядом с мисс Нэнси на ступенях своего огромного дома, поджидая девочку.
Как привлекательно выглядел тогда этот дом, окрашенный в темно-фиолетовый цвет: зеленые ставни с белыми филенками, чугунные решетки, покрытые блестящей черной краской, позволявшей яснее видеть изящную розетку узора. Плющ и другие вьющиеся растения радовали глаз яркостью и разнообразием цветков и зеленью листьев… Теперь они превратились в отвратительного вида дебри.
– Все дело в ее слишком богатом воображении, святой отец, – в голосе мисс Карл не слышалось и следа тревоги. – Милли, нашей Дейрдре сейчас не помешает теплая ванна.
Девочка молча скрылась внутри дома, а мисс Карл пригласила отца Мэттингли в стеклянную беседку, чтобы за плетеным столом угостить кофе с молоком. Мисс Нэнси, простоватая и угрюмая, поставила перед ними чашки и подала серебряные ложечки. Это был первый его визит в дом Мэйфейров.
Веджвудский фарфор с золотой каймой. Льняные салфетки с вышитой на них буквой «М». Какой остроумной женщиной показалась ему Карлотта. В шелковом, явно сшитом на заказ костюме и гофрированной блузке она выглядела безупречно. Волосы с проседью аккуратно убраны назад, а губы слегка тронуты бледно-розовой помадой. Своей понимающей улыбкой она сразу же расположила к себе священника.
– Избыток воображения, святой отец, это, можно сказать, проклятие нашей семьи, – говорила она, наливая из двух небольших серебряных кувшинов горячий кофе и горячее молоко.
– Мы видим странные сны, нас посещают видения. Наверное, нам следовало бы заниматься поэзией или живописью. А я вот, видите, корплю над бумагами в адвокатской конторе. – Мисс Карл негромко, без напряжения рассмеялась. – Как только Дейрдре научится отличать фантазии от реальности, у нее все будет хорошо, – добавила она.
После кофе мисс Карл показала отцу Мэттингли комнаты первого этажа. Их сопровождала мисс Милли – удивительно женственная, с рыжими волосами, крупными старомодными локонами, окаймлявшими лицо. Подойдя к одному из окон, мисс Милли приветственно помахала старой мисс Белл, срезавшей розы большими садовыми ножницами с деревянными рукоятками. Священнику бросились в глаза украшавшие ее пальцы кольца с драгоценными камнями.
Карлотта сообщила, что дальнейшее воспитание и обучение Дейрдре доверят сестрам монастыря Святого Сердца, как только в их школе появится свободное место. Она искренне сожалела о том, что произошло, и заверила святого отца, что пока Дейрдре, разумеется, останется дома, коль скоро на этом настаивает сестра Бриджет-Мэри.
Священник попробовал возразить, но вопрос был уже решен. Разве сложно будет подыскать для Дейрдре гувернантку, умеющую ладить с детьми?
– Наш род очень древний, – рассказывала мисс Карл, пока они, минуя густую тень террас, возвращались в двухсветный зал. – Мы даже не знаем точно, сколько веков он существует, и теперь никто не может назвать имена всех предков, изображенных на фамильных портретах.
Голос Карлотты звучал жизнерадостно и в то же время утомленно.
– Достоверно известно лишь то, что семья переселилась сюда с островов, с плантации на Сан-Доминго. А в далеком прошлом наши предки жили где-то в Европе, но никаких конкретных сведений об этом не сохранилось. Наш дом полон реликвий, но с чем или с кем они связаны, нам не известно. Иногда все это представляется мне огромной тяжелой раковиной, которую я, словно улитка, вынуждена таскать на спине.
Слегка коснувшись рукой клавиш рояля и струн арфы, мисс Карл призналась, что не испытывает особого интереса к такого рода вещам, однако по иронии судьбы ей приходится быть хранительницей всех этих «фамильных ценностей». Словно в подтверждение слов сестры, мисс Милли с улыбкой кивнула.
А теперь, с позволения святого отца, продолжала тем временем мисс Карл, она должна вернуться на работу – клиенты ждут. Проводив священника до ворот, она еще раз поблагодарила его за заботу.
Таким образом, странный инцидент был исчерпан, и маленькая девочка с бледным лицом и черными кудряшками покинула приходскую школу при церкви Святого Альфонса.
Но отцу Мэттингли по-прежнему не давало покоя необъяснимое появление цветов на школьном дворе, да и вся эта непонятная история в целом.
Разве можно вообразить, чтобы маленькие девочки перелезли через перила алтаря в столь огромном и величественном храме, как церковь Святого Альфонса, и украли оттуда цветы. Даже отпетые уличные хулиганы, которых было немало в годы детства самого отца Мэттингли, не осмелились бы на подобную выходку.
Интересно, а что думает обо всем этом сестра Бриджет-Мэри? Что, по ее мнению, произошло на самом деле? Неужели дети действительно украли цветы? Прежде чем ответить, невысокая, коренастая, круглолицая монахиня долго изучающе смотрела на священника и наконец отрицательно покачала головой.
– Отец, Бог мне свидетель, эти Мэйфейры – про́клятое семейство. Много лет назад бабушка этой девчонки – ее звали Стелла – рассказывала точно такие же истории. Эта Стелла Мэйфейр обладала таинственной властью над окружающими. Некоторые монахини до смерти боялись осенить ее крестным знамением и называли не иначе как ведьмой – такое отношение к ней сохранилось и до сих пор.
– Ну, мне кажется, это уж слишком, сестра, – резко прервал ее отец Мэттингли. – Мы же с вами не на туманных дорогах Типперэри, где бродит призрак Петтикот Луз.
– Значит, вы слышали о ней, святой отец? – засмеялась монахиня.
– Да, десятки раз. У меня мать ирландка, и мы жили в нижней части Ист-Сайда.
– Ну что же, тогда позвольте вам рассказать, что однажды эта Стелла Мэйфейр взяла меня за руку, вот так, – монахиня показала, как именно, – и стала рассказывать о моих личных секретах, которыми я не делилась ни с одной живой душой по эту сторону Атлантики. Клянусь вам, отец, это происходило не с кем-то, а со мной. Еще дома я потеряла дорогую для меня, памятную вещицу – цепочку с распятием. Помню, я тогда рыдала как маленькая. Так вот, Стелла Мэйфейр в точности описала мне, как выглядит эта цепочка, и в заключение добавила: «Сестра, а ведь вам очень хочется вернуть ее». В течение всего нашего разговора она продолжала держать меня за руку и ласково улыбалась, совсем как ее внучка Дейрдре – скорее невинно, чем лукаво. «Я верну вам эту цепочку, сестра», – пообещала Стелла. «Взяв в пособники дьявола, ты это имеешь в виду, Стелла Мэйфейр? – ответила ей я. – Нет уж, благодарю покорно!» Но далеко не все сестры, работавшие в приходской школе, обладали твердостью характера. Поэтому Стелле без труда удавалось одерживать над ними духовную победу и каждый раз так или иначе добиваться своего. Так продолжалось до самой ее смерти.
– Все это предрассудки, сестра! – убежденно произнес отец Мэттингли. – Хорошо, а как насчет матери маленькой Дейрдре? Уж не хотите ли вы сказать, что и она была ведьмой?
Сестра Бриджет-Мэри покачала головой.
– Нет, Анта – пропащая душа – была застенчивой милой девочкой, она, похоже, боялась даже собственной тени. Полная противоположность ее мамаши Стеллы – та буйствовала, пока ее не убили. Да, отец, она умерла не своей смертью. Вы бы видели лицо мисс Карлотты на похоронах Стеллы! То же выражение на ее лице было и двенадцать лет спустя, когда хоронили Анту. Что касается самой Карлотты, то, пожалуй, более умной девчонки в школе Святого Сердца не было. Она – хребет всей семьи. Но ее матери было на нее наплевать. Мэри-Бет Мэйфейр заботилась только о Стелле. И старый мистер Джулиен, дядюшка Мэри-Бет, – тоже. От них только и слышалось: Стелла, Стелла, Стелла… А когда бедняжка Анта, которой и всего-то было двадцать лет, вдруг выпрыгнула из окна на чердаке дома и разбила голову о камни, они заявили, что она просто сошла с ума. Представляете?!
– Такая молодая… – прошептал священник.
Он вспомнил бледное испуганное личико Дейрдре Мэйфейр. Сколько же было этой малышке, когда ее юная мать совершила столь ужасный поступок?
– Ее похоронили в освященной земле. Да смилостивится над нею Господь. Разве дано кому-либо судить о состоянии рассудка такого человека? Когда Анта рухнула на камни террасы, ее голова буквально раскололась, словно арбуз. А Дейрдре, совсем крошечная, надрывалась от крика в своей колыбельке… Но временами даже Анта вызывала у людей страх.
Отец Мэттингли спокойно внимал повествованию монахини. Такого рода истории он постоянно слышал в родном доме – они отражали свойственное ирландцам стремление излишне драматизировать любые мрачные события, их чрезмерное пристрастие к трагедиям. По правде говоря, он уже начинал терять терпение и хотел спросить сестру о…
Но тут зазвенел звонок. Дети начали торопливо выстраиваться парами, чтобы идти на занятия. Сестра Бриджет-Мэри тоже направилась было к дверям школы, однако внезапно остановилась и обернулась к отцу Мэттингли.
– Расскажу вам один случай с Антой, самый удивительный из известных мне. – Голос монахини звучал приглушенно, но священник отчетливо слышал каждое ее слово, поскольку в школьном дворе к тому моменту воцарилась тишина. – В те дни сестры сходились к трапезе в полдень. И пока читались благодарственные молитвы, дети во дворе были тише воды ниже травы. Нынче такого почтения уже не встретишь, но тогда это было в порядке вещей. И вот как-то весной в эти благословенные минуты одной злой и нечестивой девчонке по имени Дженни Симпсон взбрело в голову напугать несчастную тихую Анту найденной под забором дохлой крысой. Едва ее увидев, Анта душераздирающе закричала. Не думаю, отец, что вам когда-либо доводилось слышать подобный вопль. Мы выскочили из-за стола и бросились на улицу. Глазам нашим предстала удивительная картина: отпетая мерзавка Дженни Симпсон лежала на земле, ее лицо было залито кровью, а крыса выскользнула из ее рук и перелетела через забор! Скажете, это сделала Анта? Такая же хрупкая малютка, как ее дочь Дейрдре? Ничего подобного! Это сделал все тот же «невидимый друг», сам дьявол, который всего неделю назад заставил цветы лететь прямо в руки Дейрдре.
Отец Мэттингли засмеялся:
– Неужели вы думаете, сестра, что я только вчера родился и способен поверить в подобные россказни?
Монахиня тоже улыбнулась. Однако по опыту священнику было хорошо известно, что ирландки способны одновременно и смеяться над такого рода историями, и верить в их абсолютную правдивость.
Семейство Мэйфейр вызывало у отца Мэттингли неподдельный интерес как способное привлекать к себе все сложное, непонятное и в то же время изысканное. Все произошедшее со Стеллой и Антой стало уже далеким прошлым и воспринималось теперь как не более чем романтическая история.
В следующее воскресенье отец Мэттингли вновь нанес визит Мэйфейрам. Его опять угостили кофе и приятной беседой. Обстановка вокруг ни в коей мере не соответствовала тому, что рассказывала сестра Бриджет-Мэри. Где-то играло радио, и до священника доносился голос Руди Вэлли. Старая мисс Белл поливала сонно росшие в горшках, равнодушные ко всему орхидеи. Из кухни ароматно пахло жареной курицей. Такой приятный, милый дом.
Хозяева пригласили отца Мэттингли присоединиться к ним за уже красиво накрытым к воскресному обеду столом, на котором лежали стянутые серебряными кольцами плотные полотняные салфетки. Но священник вежливо отказался. Мисс Карл выписала чек для прихода и подала ему.
Уходя, отец Мэттингли мельком увидел в саду бледное личико Дейрдре – спрятавшись за старым, уродливо искривленным деревом, девочка не сводила со священника пристального взгляда. Не замедляя шага, он помахал ей в ответ. Впоследствии что-то вновь и вновь возвращало его к этой мимолетной встрече. Но что? Спутавшиеся кудрявые волосы Дейрдре? Или отсутствующее выражение ее глаз?
Сестра Бриджет-Мэри упорно твердила о безумии. Страшно даже подумать, что оно может угрожать этому маленькому, болезненному существу. Отец Мэттингли не видел в сумасшествии ничего романтического. Люди с разрушенной психикой, по его мнению, вечно пребывают в аду неуверенности, несовпадения реальной жизни с их собственным внутренним миром и не понимают, что происходит вокруг.
Но мисс Карлотта казалась ему вполне современной, разумной женщиной. Ребенок вовсе не обречен следовать по стопам своей покойной матери. Наоборот, девочке постараются предоставить любые возможности и сделают все, чтобы трагедия не повторилась.
Спустя месяц – в тот незабываемый субботний день, когда Дейрдре пришла в церковь Святого Альфонса на исповедь – его представление о семействе Мэйфейр изменилось в корне и навсегда.
В эти специально отведенные часы благочестивые католики из ирландских и немецких семей получали шанс облегчить свою совесть накануне воскресной мессы и причастия.
Отец Мэттингли сидел на узком стуле в украшенной резьбой деревянной исповедальне; от прихожан его отделяла зеленая занавеска из саржи. Он попеременно выслушивал тех, кто заходил в кабинки справа и слева от него и становился там на колени. В том же самом ему могли покаяться прихожане и в Бостоне, и в Нью-Йорке – ничего из ряда вон выходящего, похожий выговор, одни и те же заботы и мысли.
Обычно он предписывал «грешникам» трижды прочесть молитву Пресвятой Деве или столько же раз прочесть «Отче наш». Отец Мэттингли редко назначал своим прихожанам – усердным работникам и добропорядочным домохозяйкам, каявшимся в каких-нибудь пустяшных прегрешениях, – более серьезное наказание.
Детский голосок, звонкий и торопливый, раздавшийся из-за темной и пыльной решетки, застал его врасплох. Судя по всему, он принадлежал маленькой девочке, но умной и развитой не по годам. Священник понятия не имел, кто находится по другую сторону занавески. Следует учесть и тот факт, что до этого Дейрдре Мэйфейр в его присутствии никогда не произносила ни слова.
– Благословите меня, отец, ибо я согрешила. Я уже давно не была на исповеди. Прошу вас, отец, помогите мне. Я не могу побороть дьявола. Я пытаюсь это сделать, но всегда терплю неудачу. Я знаю, что за это попаду в ад.
Чего было больше в этих словах – искренности или влияния сестры Бриджет-Мэри? Но, прежде чем священник успел сказать хоть слово, девочка заговорила опять, и теперь он понял, что слушает исповедь Дейрдре.
– Когда дьявол принес цветы, которых мне хотелось, я не приказала ему убираться прочь, хотя знаю, что должна была это сделать. Тетя Карл не на шутку сердита на меня. Но, святой отец, он только хотел порадовать нас. Клянусь, он ни разу не причинил мне зла. И он плачет, когда я не смотрю на него или не слушаю его. Честное слово, я не знала, что он принес цветы из алтаря! Иногда, отец, он поступает очень глупо, вот как тогда. Словно несмышленый младенец. Но никогда и ни с кем не поступает жестоко.
– Постой, дорогая. Что заставляет тебя думать, будто сам дьявол станет преследовать такую малышку, как ты? Быть может, тебе лучше рассказать, что же произошло на самом деле?
– Отец, он совсем не похож на дьявола из Библии. Клянусь вам. Он высокий и красивый. Совсем как настоящий человек. И он не лжет. Он всегда делает что-нибудь приятное. Когда мне страшно, он приходит, садится на краешек кровати и целует меня. Поверьте, я говорю правду! И еще он отпугивает людей, которые хотят сделать мне что-нибудь плохое!
– Дитя мое, почему же тогда ты говоришь, что это дьявол? Не лучше ли сказать, что это твой воображаемый друг, которого ты выдумала, чтобы не чувствовать себя одинокой?
– Нет, святой отец, он – дьявол, – убежденно возразила девочка. – Он не такой, как обычные люди, но я его не выдумывала. – Голосок Дейрдре звучал теперь печально и устало. Внутри этого ребенка маленькая женщина в отчаянии пыталась справиться с непосильной ношей. – Я знаю, что он всегда рядом, хотя другие об этом даже не подозревают. И только если я долго смотрю на него, он становится видимым и для других. – Голос девочки дрогнул. – Отец, я стараюсь не смотреть на него. Я молюсь Иисусу и Пресвятой Деве и изо всех сил стараюсь не смотреть на него. Я знаю, это смертный грех. Но он делается таким грустным и беззвучно плачет, хотя я его слышу.
– Дитя мое, а ты говорила об этом со своей тетей Карлоттой?
Голос отца Мэттингли звучал спокойно, но столь подробный рассказ ребенка встревожил его не на шутку: то, что он услышал, никак нельзя было объяснить «избытком воображения» или чем-нибудь в том же роде.
– Отец, она все о нем знает. И другие мои тети – тоже. Они называют его «тот человек», но тетя Карл говорит, что он – истинный дьявол. Она одна говорит, что это грех – такой же, как трогать у себя между ногами или думать о чем-нибудь неприличном. Тетя Карл говорит то же самое и про его поцелуи, от которых у меня ползут мурашки и бывают разные ощущения. Она говорит, что это грязно: смотреть на него и позволять ему приходить ко мне в постель. Еще тетя Карл говорит, что он может меня убить. Моя мама видела его всю свою жизнь, потому она и умерла и отправилась на Небеса, чтобы избавиться от него.
Отец Мэттингли был ошеломлен. А еще говорят, что священника на исповеди ничем не удивишь!
– И моя бабушка тоже видела его, – торопливо продолжала Дейрдре напряженным голосом. – Она действительно была плохой, очень плохой, потому что он заставлял ее быть плохой, и из-за него она умерла. Но она вместо Небес попала в ад, и я, наверное, тоже туда попаду.
– Постой, дитя мое. Кто тебе это сказал?
– Моя тетя Карл, – ответила Дейрдре. – Она не хочет, чтобы я, как Стелла, отправилась в ад. Она велит мне молиться и гнать его. Она считает, что я смогу это сделать, если только постараюсь, если буду читать молитвы и не позволю ему приходить. Она очень злится за то, что я разрешаю ему появляться. – Девочка умолкла. Она плакала, хотя явно пыталась подавить слезы. – Тетя Милли очень боится, а тетя Нэнси не хочет на меня смотреть. Тетя Нэнси как-то сказала, что в нашей семье считается: если ты видишь «того человека», с тобой все кончено.
Отец Мэттингли был настолько шокирован, что буквально лишился дара речи. Он быстро прокашлялся.
– Ты хочешь сказать, что, по мнению твоих тетушек, этот человек действительно существует?..
– Отец, они всегда знали о нем. Его может увидеть любой, когда я позволяю ему делаться сильным. Кто угодно. Но для этого я должна заставить его прийти. Для других людей увидеть его не является смертным грехом, потому что это моя вина. Моя! Его бы никто не видел, если бы я этого не допускала. Но, святой отец, я только… только не пойму, как это дьявол может быть так добр ко мне и как он может так горько плакать, когда ему грустно. Я не понимаю, почему он так хочет просто быть рядом со мной…
Голос Дейрдре сменился приглушенными рыданиями.
– Не плачь, Дейрдре! – твердо произнес священник.
Но это же немыслимо! Как может вполне современная, разумная женщина в модном костюме внушать ребенку такие суеверия? Тогда что же говорить о других? Воззрения сестры Бриджет-Мэри кажутся им сродни идеям самого Фрейда.
Священник попытался разглядеть Дейрдре сквозь решетку. Похоже, она вытирала слезы кулаком.
И вдруг голосок девочки зазвенел снова, и от ее торопливых слов у отца Мэттингли все сжалось внутри.
– Тетя Карл утверждает, что даже думать о нем или о его имени – это уже смертный грех. Если произнести его имя, он тут же появляется. Когда тетя Карл говорит мне все это, он стоит рядом и заявляет, что она лжет. Святой отец, я знаю, что это ужасно, но она действительно иногда лжет. Я об этом и без него знаю. Но хуже всего, когда он сердится и начинает ее пугать. А тетя Карл ругается и грозится сделать со мной что-нибудь нехорошее, если он не оставит меня в покое!
Голосок Дейрдре снова дрогнул. Она едва слышно плакала. Какой же маленькой казалась она священнику, какой беззащитной!
– Но все время, даже когда я одна и даже когда стою на мессе с другими девочками, я знаю, что он рядом. Я его ощущаю. Я слышу, как он плачет и заставляет плакать меня.
– Дитя мое, а сейчас хорошенько подумай, прежде чем ответить. Твоя тетя Карл действительно говорила, что она видит это существо?
– Да, святой отец.
«Как она измучена! – размышлял священник. – Неужели я ей не верю? А ведь именно о доверии она умоляла меня все это время».
– Дорогая моя, я пытаюсь понять. Я хочу понять, но ты должна мне помочь. Ты уверена, что твоя тетя Карл говорила, будто видит того человека собственными глазами?
– Отец, она видела его, когда я была совсем маленькой и еще не знала, что могу заставлять его приходить. Она видела его в тот день, когда умерла моя мама. Он качал мою колыбель. А когда моя бабушка Стелла была девочкой, он стоял у нее за спиной во время обеда. Я расскажу вам страшную тайну. В нашем доме есть одна фотография. На ней моя мама. Так вот, на том снимке есть и он. Он стоит за маминой спиной. Я знаю об этой фотографии, хотя взрослые старательно прятали ее от меня. Это он разыскал и дал мне снимок. Он открыл комод, даже не прикоснувшись к ручке ящика, и вложил фото мне в руку. Он делает такие вещи, когда бывает сильным, а это случается, когда я провожу с ним много времени и весь день думаю о нем. Тогда все знают, что он находится в доме. Тетя Нэнси встречает тетю Карл у порога и шепчет, что «тот человек» опять у нас, отчего тетя Карл буквально выходит из себя. Это все моя вина, святой отец! Мне страшно, что я не могу его остановить. И все в доме бывают очень расстроенными!
Рыдания Дейрдре стали громче. Они отдавались эхом от деревянных стен кабинки. Наверное, они были слышны и снаружи.
Что он должен сказать этой малышке? Внутри у отца Мэттингли все кипело. Что за безумие могло охватить этих женщин? Неужели ни у кого из них не осталось хоть крупицы здравого смысла, чтобы позвать психиатра и помочь девочке?
– Дорогая, выслушай меня. Я прошу твоего разрешения поговорить об этих событиях за пределами исповедальни, поговорить с твоей тетей Карл. Ты мне позволишь это?
– Нет, святой отец. Нельзя!
– Дитя мое, я не стану что-либо делать без твоего разрешения. Но, поверь, мне просто необходимо побеседовать с твоей тетей Карл обо всем этом. Вместе с ней мы сумеем прогнать это существо.
– Отец, она никогда не простит мне, что я рассказала об этом. Никогда. Рассказывать об этом – смертный грех. И тетя Нэнси никогда мне не простит. Даже тетя Милли разозлится. Отец, нельзя рассказывать – тетя Карл не должна знать, что я открыла вам эту тайну.
У девочки начиналась истерика.
– Дитя мое, я могу снять с твоей души этот смертный грех, – попытался объяснить ей священник. – Я могу дать тебе отпущение грехов. С этого момента твоя душа чиста как снег. Верь мне, Дейрдре. Дай мне возможность поговорить с твоей тетей.
Какое-то время в ответ слышался только плач. Потом он услышал, как повернулась ручка маленькой деревянной двери, но еще прежде, чем до его ушей донесся этот звук, священник понял, что потерял бедную девочку. Дейрдре почти бежала по проходу, прочь от него, и вскоре эхо ее быстрых шагов затихло вдали.
Зачем он сказал не те слова, зачем сделал неверные заключения? Теперь уже ничего нельзя сделать, ибо священник был связан тайной исповеди. И эту тайну поведала ему несчастная девочка, которая была еще слишком мала, чтобы совершить смертный грех или получить истинное облегчение от таинства исповеди.
Отец Мэттингли никогда не забудет, как он, беспомощный, сидел и слушал ее шаги, отдававшиеся эхом у церковных дверей. Теснота и духота исповедальни давили на него. Боже милостивый, что теперь делать?
Но его мучения только начинались…
В течение нескольких недель мысли о том доме и его обитательницах не отпускали священника ни на минуту…
Однако отец Мэттингли не мог ни действовать на основании услышанного, ни повторить произнесенные Дейрдре слова. Тайна исповеди связывала его и в том и в другом.
Он не осмеливался даже расспрашивать сестру Бриджет-Мэри, однако, когда они случайно встретились на игровой площадке, та по собственной инициативе поведала ему достаточно много. Слушая ее рассказ, священник отчего-то чувствовал себя виноватым, но заставить себя уйти не мог.
– Они, конечно же, отправили Дейрдре в школу Святого Сердца! Куда же еще? – воскликнула монахиня. – Думаете, она там удержится? Анту исключили оттуда, когда той было всего восемь лет. И из школы урсулинок ее потом тоже выгнали. Наконец, родственники нашли для нее какую-то частную школу – одно из тех безумных мест, где детям разрешают стоять на голове. А каким несчастным существом была Анта в детстве. Она вечно писала стихи и рассказы, разговаривала сама с собой и расспрашивала о том, как умерла ее мать. Разве вы не знаете, святой отец, что ее мать, Стелла Мэйфейр, на самом деле не умерла, а была застрелена своим братом Лайонелом? И сделал он это прямо у них дома, во время шумного карнавала. Поднялась жуткая паника. Когда все стихло, зеркала, стекла в окнах, часы, мебель – все было разбито и поломано, а мертвая Стелла лежала на полу.
Отец Мэттингли только горестно покачал головой.
– Неудивительно, что впоследствии Анта тронулась умом и где-то через десять лет сбежала из дому с каким-то художником, вот так-то. Этот парень не собирался на ней жениться и бросил ее в старом, обшарпанном доме в Гринвич-Виллидж. Там даже лифта не было. На дворе зима, денег – ни гроша. А тут еще Дейрдре только что родилась и, естественно, требует заботы. Пришлось молодой мамаше с позором возвращаться домой. А потом бедняжка прыгнула из чердачного окна. Не было ей жизни в родных стенах – прямо ад кромешный: тети шпионили за ней, контролировали каждый шаг, а на ночь запирали ее в комнате. Почему? Она убегала во Французский квартал и пила там – это в таком-то возрасте! – с поэтами и писателями. Все стремилась, чтобы обратили внимание на ее писанину… Расскажу вам еще одну жуткую вещь. После смерти Анты в течение нескольких месяцев на ее имя продолжала приходить почта: из Нью-Йорка ей возвращали рукописи, которые она туда посылала. Каким же мучением было для мисс Карл, когда в дверь звонил почтальон и добавлял ей боли и страданий, принося очередное напоминание о покойной Анте.
Отец Мэттингли мысленно помолился за Дейрдре: пусть тень зла никогда не коснется ее.
– Мне говорили, что один из рассказов Анты напечатали в каком-то парижском журнале, но по-английски. Когда номер этого журнала прислали сюда, мисс Карл лишь бросила на него взгляд и заперла подальше. Мне об этом рассказывала одна из ее родственниц. Другие Мэйфейры предлагали мисс Карл отдать им маленькую Дейрдре, но мисс Карл отказалась. Она сказала: «Нет, ребенок останется здесь. Это мой долг перед Стеллой, перед Антой и перед самой Дейрдре».
По пути домой отец Мэттингли зашел в церковь. Он долго стоял в тишине ризницы, глядя через открытую дверь на главный алтарь.
Священник готов был простить Мэйфейрам нечестивую историю их семейства: они, как и все, родились во грехе. Но не может быть им прощения за то, что они забивали голову невинной девочки лживыми россказнями о дьяволе, якобы доведшем ее мать до самоубийства. Отец Мэттингли понимал: он бессилен, абсолютно бессилен что-либо сделать для Дейрдре. Он может только молиться за нее, как молился сейчас.
Под Рождество Дейрдре исключили из частной школы Святой Маргариты, и тетушки перевели ее в другую частную школу, находившуюся где-то на севере.
Через некоторое время до отца Мэттингли дошли слухи, что Дейрдре опять дома, занимается с гувернанткой и часто болеет. Однажды лицо девочки мелькнуло в толпе прихожан на утренней мессе, что начиналась в десять часов. К причастию Дейрдре не подошла…
Постепенно отец Мэттингли узнавал все новые и новые подробности о Мэйфейрах. Всему приходу было известно о его визитах в их дом. Однажды, когда он зашел проведать старую Люси О’Хара, та спросила:
– Святой отец, это правда, что вы ходили в дом к Дейрдре и беседовали о ней с ее тетками? Девочку-то, кажется, опять куда-то отправили. Я тоже кое-что знаю про эту семью. Хотите расскажу?
Что ему оставалось делать? Отказаться? Или слушать старушечьи воспоминания? Отец Мэттингли выбрал второе.
– Да, я их знаю, – начала Люси О’Хара. – Хорошо помню Мэри-Бет. Она была истинно светской дамой и многое могла порассказать о прежней их жизни на плантациях. Мэри-Бет родилась сразу после Гражданской войны, а в Новый Орлеан приехала примерно в восьмидесятые годы вместе со своим дядюшкой Джулиеном – вот уж был настоящий джентльмен с Юга. Я до сих пор помню, как мистер Джулиен катался на лошади по Сент-Чарльз-авеню. Скажу вам, таких ладных стариков я еще не видела… Говорят, они владели большим поместьем в Ривербенде. Их дом изображен во многих старых книжках. А потом дом смыло рекой. Мистер Джулиен и мисс Мэри-Бет чего только не делали, чтобы спасти его. Но разве реку остановишь…
А Мэри-Бет отличалась невероятной красотой: смуглая, с горящим взглядом, не такая хрупкая, как Стелла, или неприметная, как мисс Карл. Говорят, Анта тоже считалась красавицей, но ту я не видела, как и ее несчастную дочку Дейрдре. Скажу вам, что Стелла была настоящая колдунья. Да, святой отец, та самая Стелла. Она знала секреты приготовления всяческих снадобий и порошков, знала все обряды, могла даже по картам прочитать будущее. Раз она погадала моему внуку Шону и до полусмерти напугала мальчишку своими пророчествами. Это случилось на одном из жутких сборищ, которые они устраивали у себя на Первой улице. Спиртное там лилось рекой – упивались все. А в танцевальном зале играл оркестр. Организатором всего этого была Стелла.
Ей нравился мой Билли, – продолжала старуха, махнув рукой в сторону выцветшей фотографии на комоде. – Погиб на войне. Говорила я ему: «Билли, послушай меня. Держись подальше от женщин из семьи Мэйфейр». Стелла была сама не своя до красивых молодых парней. Потому-то братец и застрелил ее. Представляете, отец, эта Стелла могла в ясный день нагнать на небо тучи. Бог свидетель, святой отец, это истинная правда. Она частенько пугала сестер в школе Святого Альфонса, устраивая бури прямо над садом. Вы бы видели, какой ураган разразился над их домом, когда Стеллу убили. Рассказывали, что в доме не осталось ни одного целого стекла. Ветер завывал, и ливень хлестал как из ведра. Так Стелла заставила небеса плакать по ней.
Отец Мэттингли сидел молча, делая вид, что пьет остывший чай, куда хозяйка щедро добавила молока и сахара. Но каждое слово старой Люси врезалось ему в память.
Больше к Мэйфейрам он не ходил – не хватало смелости. Священник не мог допустить, чтобы маленькая Дейрдре – если только ее опять куда-нибудь не отправили – заподозрила его в намерении нарушить тайну исповеди. Во время мессы он искал глазами женщин семьи Мэйфейр, но видел их крайне редко. Правда, в здешнем большом приходе было несколько храмов, и Мэйфейры вполне могли посещать, например, церковь Святой Марии или небольшую часовню для богатых, находившуюся в Садовом квартале.
Тем не менее отец Мэттингли знал, что чеки от мисс Карлотты поступают регулярно. Отец Лафферти, ведавший бухгалтерией прихода, как-то под Рождество показал ему чек на две тысячи долларов, не преминув при этом как бы между прочим заметить, что вот так, мол, Карлотта Мэйфейр с помощью денежек поддерживает вокруг тишь да гладь.
– Полагаю, вы уже слышали, что они забрали свою маленькую племянницу из школы в Бостоне? – добавил отец Лафферти.
Отец Мэттингли признался, что ему об этом ничего не известно. Он уже собирался выйти из кабинета казначея, но задержался в дверях в ожидании продолжения.
– А я-то думал, что вы частенько бываете у этих важных дам, – удивленно произнес его собеседник. Этому прямодушному, не склонному к сплетням священнику было уже за шестьдесят.
– Я заходил к ним всего пару раз, да и то ненадолго, – пояснил отец Мэттингли.
– Говорят, малышка Дейрдре часто болеет. – Казначей положил чек на зеленое сукно своего стола. – Не может ходить в обычную школу и вынуждена заниматься дома с учителем.
– Печально, – отозвался отец Мэттингли.
– Да уж, веселого мало. Но Мэйфейрам не станут задавать вопросы. Никто не пойдет к ним домой, чтобы проверить, действительно ли ребенок получает достойное образование.
– У них достаточно денег…
– Верно, достаточно, чтобы заткнуть рот кому угодно, что они всегда и делают. Они смогли замять даже убийство.
– Вы так думаете?
Отец Лафферти продолжал разглядывать чек мисс Карлотты. Казалось, приходской казначей обдумывал, стоит ли продолжать эту тему, и наконец все же заговорил:
– Думаю, вы слышали о том, что Лайонел Мэйфейр застрелил свою сестру Стеллу. Так вот, он ни дня не провел в тюрьме. Мисс Карлотта все устроила. И мистер Кортланд, сын Джулиена, ей помог. Этим двоим под силу было замять любое дело. Расспросов не было.
– Но как они сумели?..
– Обычное дело: Лайонела просто поместили в лечебницу для умалишенных. А уж как ему там живется, неизвестно. Никто его не видел с тех пор, как на него надели смирительную рубашку.
– Такого быть не может, – удивленно возразил отец Мэттингли.
Отец Лафферти усмехнулся.
– Очень даже может. И снова – никаких вопросов. Как всегда – гробовое молчание. А вскоре после этого убийства в нашу церковь пришла маленькая Анта, дочь Стеллы. Она плакала, кричала и говорила, что это мисс Карлотта заставила Лайонела убить ее мать. Анта говорила с пастором внизу, в левом приделе. Я это слышал собственными ушами, а вместе со мной и отец Морган, и отец Грэм, да и все остальные тоже.
Отец Мэттингли стоял молча.
– Малютка Анта говорила, что боится идти домой, – рассказывал отец Лафферти, – боится мисс Карлотты. Девочка слышала их с Лайонелом разговор и слова Карлотты: «Если ты не можешь все это остановить, ты просто не мужчина». Анта видела, как она дала брату револьвер тридцать восьмого калибра, чтобы застрелить Стеллу. Вы, отец Мэттингли, наверное, думаете, что девочку следовало расспросить поподробнее. Но пастор поступил по-другому: он просто снял трубку и позвонил мисс Карлотте. А через несколько минут подъехал большой черный лимузин и увез Анту.
«Я ведь тоже не задавал вопросов», – промелькнуло в голове отца Мэттингли, но вслух он не произнес ни слова и лишь внимательно смотрел на тщедушного старого священника, который тем временем продолжал:
– Позже пастор объяснил, что девочка не в своем уме. Оказывается, она говорила другим детям, что может слышать, о чем говорят в другой комнате, и читать мысли людей. Он добавил, что девочка скоро успокоится; просто у нее разыгралось воображение в связи со смертью матери.
– Но ведь, насколько мне известно, ее состояние со временем лишь ухудшилось.
– В двадцать лет она выпрыгнула из чердачного окна. Вот так. И снова – никаких вопросов. Объяснение простое: девушка лишилась разума. И к тому же молода, неопытна… Как бы то ни было, по-прежнему гробовое молчание.
Отец Лафферти перевернул чек и поставил на его обратной стороне приходскую печать.
– Вы считаете, что мне необходимо сходить к Мэйфейрам? – спросил отец Мэттингли.
– Нет, не считаю. По правде говоря, я и сам не знаю, зачем все это вам рассказываю. Сейчас я лишь хочу, чтобы мисс Карлотта снова отдала Дейрдре в какую-нибудь частную школу и девочка оказалась бы как можно дальше от этого дома. Слишком много дурных воспоминаний скопилось под его крышей. Ребенку там не место.

Когда однажды весной отец Мэттингли услышал, что Дейрдре опять отправили в какую-то школу, на сей раз в Европу, он решил заглянуть к Мэйфейрам… Со дня исповеди, не дававшей ему покоя, прошло более трех лет. Все это время священника неотступно преследовали мысли о странном семействе и о судьбе девочки. Однако сейчас он неохотно шел в знакомый дом, хотя в глубине души сознавал, что должен это сделать.
Карлотта приняла его вполне радушно и пригласила в двухсветный зал, где на серебряном подносе был подан кофе. Сидя за столом, отец Мэттингли любовался интерьером зала, и в первую очередь прекрасными зеркалами на его стенах. Чуть позже к ним с Карлоттой присоединилась мисс Милли, а потом и мисс Нэнси, извинившаяся за свой грязный передник. Даже старая мисс Белл спустилась в лифте в зал. Отец Мэттингли даже не подозревал, что в доме есть лифт, скрытый за высокой двенадцатифутовой дверью, которая ничем не отличалась от остальных. Нетрудно было заметить, что мисс Белл ничего не слышит.
Отец Мэттингли изучал этих женщин, пытаясь понять, что́ скрывается за их сдержанными улыбками… Нэнси – это ломовая лошадь, Милли ветрена, у мисс Белл налицо почти все признаки старческого слабоумия. А Карл? Карл в полной мере оправдывала свою репутацию среди родных и знакомых: умная, деловая – настоящий юрист. Ни к чему не обязывающая беседа касалась каких-то общих тем: разговор шел о политике, о коррупции в городе, о растущих ценах и меняющихся временах. Но ни в этот раз, ни в прошлом мисс Карл не произносила имен Анты, Стеллы, Мэри-Бет или Лайонела. По сути, они больше не говорили об истории семьи, и священник не мог заставить себя вернуться к интересующей теме или даже просто задать вопрос о каком-нибудь предмете, находившемся в зале.
Покидая дом, отец Мэттингли бросил быстрый взгляд на мощенный плитняком дворик, который теперь порос травой. «Голова буквально раскололась, словно арбуз», – вспомнилось вдруг ему. Выйдя на улицу, он оглянулся на чердачные окна: сквозь густо обвивавший их плющ едва виднелись ставни.
Это его последний приход сюда, решил отец Мэттингли. Пусть всем отныне занимается отец Лафферти. А еще лучше – вообще никто…

Однако горечь поражения и ощущение вины за допущенную ошибку с годами только усугублялись.
Дейрдре Мэйфейр было десять лет, когда она убежала из дома. Ее нашли через два дня. В насквозь промокшей одежде она бродила под дождем вдоль заболоченного берега одного из рукавов Миссисипи. Потом девочку отправили в очередную закрытую школу – в Ирландию, в графство Корк. Однако спустя некоторое время она снова вернулась домой. Монахини из приходской школы рассказывали, что Дейрдре мучают кошмары, что она ходит во сне и говорит странные вещи.
После этого до отца Мэттингли дошел слух, что Дейрдре находится в Калифорнии. Кто-то из родственников взял ее к себе. Может, перемена климата благотворно подействует на ребенка, думал священник.
Отец Мэттингли знал: плач Дейрдре будет стоять у него в ушах всю жизнь. Боже, почему тогда он не попытался вести себя с нею по-другому? Он молился о том, чтобы Дейрдре встретился какой-нибудь мудрый учитель или врач, которому девочка могла бы довериться и рассказать то же, что открыла ему на исповеди. Отец Мэттингли молился, чтобы хоть кто-нибудь, хоть где-нибудь помог ей, коль скоро ему самому это сделать не удалось.
Священник не слышал о возвращении Дейрдре из Калифорнии. Только позже, году так в пятьдесят шестом, он узнал, что девочка снова в Новом Орлеане, в школе Святой Розы. Потом прошел слух, что ее оттуда исключили и она убежала в Нью-Йорк.
Одна из прихожанок, некая мисс Келлерман, рассказала обо всем этом отцу Лафферти прямо на ступенях храма. Сама она слышала о Дейрдре от своей служанки, которая была знакома с «цветной девчонкой», приходившей иногда убирать в доме Мэйфейров. На чердаке в одном из чемоданов Дейрдре нашла рассказы своей матери – «всю эту чушь о Гринвич-Виллидж». Прочитав их, девочка бросилась в Нью-Йорк, чтобы найти своего отца, хотя никто не знал, жив он или нет.
Поиски Дейрдре закончились в психиатрической клинике Бельвю, и мисс Карлотта летала в Нью-Йорк, чтобы забрать ее оттуда.
Кажется, в 1959 году до отца Мэттингли дошли сплетни об очередном «скандале» в доме Мэйфейров. Говорили, что в свои восемнадцать лет Дейрдре Мэйфейр забеременела. Она бросила колледж в Техасе. А отец ребенка – «нет, вы только представьте себе!» – один из профессоров, женатый человек и вдобавок протестант. И вот теперь он после десяти лет брака намерен развестись и жениться на Дейрдре!
Казалось, весь приход только и говорил о случившемся. По слухам, мисс Карлотта полностью устранилась от происходящего, зато мисс Нэнси лично отправилась с Дейрдре в магазин Гэса Майера и купила ей миленькое подвенечное платье для будущей свадьбы в здании городской ратуши.
К тому времени Дейрдре превратилась в очаровательную девушку, столь же красивую, как в свое время Анта и Стелла. Люди даже сравнивали ее с Мэри-Бет.
Но отец Мэттингли по-прежнему помнил лишь испуганную девочку с побелевшим от страха лицом. И раздавленные цветы под ногами…
Однако свадьбе не суждено было состояться.
Когда Дейрдре была на пятом месяце, отец ребенка погиб в автомобильной катастрофе. Профессор ехал в Новый Орлеан, и на шоссе, идущем вдоль берега Миссисипи, в его стареньком «форде» неожиданно лопнул трос рулевой тяги. Машина потеряла управление, врезалась в дуб и в ту же секунду взорвалась.
Отцу Мэттингли между тем предстояло узнать еще одну невероятную историю, касающуюся семьи Мэйфейр. Он услышал ее жарким июльским вечером во время благотворительного церковного базара и потом многие годы не переставал вспоминать.
Над асфальтом двора сияли разноцветные лампочки. Прихожане в рубашках с короткими рукавами и прихожанки в хлопчатобумажных платьях то и дело подходили к многочисленным деревянным киоскам, где, заплатив пять центов, можно было выиграть шоколадный кекс или плюшевого медвежонка. Асфальт под ногами был мягким от жары, а пиво в наскоро сколоченном дощатом баре лилось рекой. Отцу Мэттингли казалось: куда ни пойди, везде натолкнешься на сплетни о Мэйфейрах.
Дейв Коллинз рассказывал седоволосому Рэду Лонигану, главе семейства владельцев похоронной конторы, о том, что Дейрдре держат взаперти в ее комнате. Сидевший рядом с ними за кружкой пива отец Лафферти не сводил с Дейва хмурого взгляда. Дейв знал Мэйфейров дольше, чем кто-либо, даже дольше Рэда.
Отец Мэттингли взял бутылку холодного пива и присел на дальний конец скамьи.
Дейву Коллинзу очень льстило, что его рассказ слушают двое священников.
– Святой отец, я родился в тысяча девятьсот первом году, – объявил он, хотя отец Мэттингли даже не смотрел в его сторону. – Да, в том же году, что и Стелла Мэйфейр. Я помню, как ее вышвырнули из пансиона урсулинок и мисс Мэри-Бет перевела ее в здешнюю приходскую школу.
– Слишком уж много сплетен вокруг этой семьи, – мрачно заметил Рэд.
– Стелла была настоящей колдуньей, – продолжал Дейв. – Все это знали. И речь вовсе не обо всех этих дешевых колдовских штучках и заклятиях – они были не для Стеллы. Суть в том, что в ее кошельке никогда не переводились золотые монеты.
Рэд негромко и печально рассмеялся.
– Как бы то ни было, концу Стеллы не позавидуешь.
– Зато уж она и пожила с размахом, пока Лайонел ее не пристрелил, – возразил Дейв.
Он сощурился и подался вперед, опершись о правую руку. Левая в это время цепко держала бутылку с пивом.
– Как только Стеллу похоронили, этот кошелечек появился возле кровати Анты. Куда бы тетки его ни прятали, он всегда возвращался на прежнее место.
– Что-то плохо верится, – сказал Рэд.
– Говорю вам, каких только монет не было в том кошельке: итальянские, французские, испанские…
– А откуда ты это знаешь? – поинтересовался Рэд.
– Отец Лафферти их видел! Ведь правда, святой отец? Мисс Мэри-Бет по воскресеньям обычно бросала эти монеты в кружку для пожертвований. Да подтвердите же, что именно так все и было! Помните, что́ она всегда при этом говорила? «Потратьте эти монеты поскорее, святой отец. Пусть они уйдут от вас до захода солнца, иначе они всегда возвращаются назад».
– Ну и чушь ты городишь! – насмешливо бросил Рэд.
Отец Лафферти молчал. Его маленькие темные глаза перебегали от Дейва к Рэду. Потом он бросил взгляд на отца Мэттингли, сидевшего напротив.
– Как это понимать: «всегда возвращаются назад»?
– Она имела в виду, что монеты снова оказываются в ее кошельке, – с загадочным видом ответил Дейв.
Он замолчал и надолго припал к бутылке, а когда внутри не осталось ничего, кроме пены, хрипло рассмеялся и добавил:
– Мэри-Бет могла сколько угодно раздавать эти монеты, и они всегда к ней возвращались. Об этом она не раз говорила и моей матери лет пятьдесят назад, когда платила ей за стирку. Мать служила прачкой во многих богатых семьях, и все оставались довольны ее работой. А мисс Мэри-Бет всегда платила ей такими монетами.
– Что-то плохо верится, – снова произнес Рэд.
– Тогда я расскажу вам кое-что еще. – Дэйв наклонился вперед, оперся локтями о стол и, прищурив глаза, буквально впился взглядом в Рэда Лонигана. – Дом, драгоценные камни, кошелек – все это взаимосвязано. Причислите сюда же и фамилию Мэйфейр. Как вы думаете, почему женщины в этом семействе всегда оставляют свою девичью фамилию: за кого бы они ни выходили замуж, в конце всегда стоит Мэйфейр? Хотите знать причину? Так вот: ведьмы они, эти женщины! Все без исключения.
Рэд покачал головой и пододвинул свою полную бутылку к Дейву.
– Говорю вам, это чистая правда, – продолжал тот, хватая бутылку за горлышко. – Ведьмовство издавна передается у них по наследству, от поколения к поколению. В те годы люди без конца судачили об этом. Мисс Мэри-Бет была посильнее Стеллы. – Дейв сделал большой глоток из бутылки Рэда. – И поумнее, потому что в отличие от Стеллы умела держать язык за зубами.
– А как ты узнал обо всем этом? – спросил Рэд.
Дейв вытащил свой белый мешочек с табаком и зажал его между пальцами.
– Не найдется ли у вас настоящей сигаретки, святой отец? – спросил он у Мэттингли.
Рэд усмехнулся.
Отец Мэттингли протянул Дейву пачку «Пэлл-Мэлл».
– Благодарю вас, святой отец. А теперь вот что я тебе скажу, Рэд. Не подумай, что я хочу увильнуть от ответа на твой вопрос. Обо всем этом я знаю от своей матери, а она – от мисс Мэри-Бет. Это было в двадцать первом году. Мисс Карлотта только что окончила юридическую школу имени Лойолы. Все ее поздравляли и хвалили: умница, будет юристом и все такое. А мисс Мэри-Бет сказала моей матери: «Избрана не Карлотта, а Стелла. Стелла обладает даром и после моей смерти получит все». Моя мать, понятное дело, полюбопытствовала, что это за дар. Мисс Мэри-Бет ответила: «Она видела того человека. Та из нас, которая способна видеть того человека, когда бывает одна, наследует все».
Отец Мэттингли почувствовал, как у него по спине побежали мурашки. Прошло уже одиннадцать лет с того дня, как он услышал так внезапно оборвавшуюся исповедь Дейрдре, но он не забыл ни слова из рассказа девочки. Они называют его «тот человек»…
Отец Лафферти гневно смотрел на Дейва.
– «Видеть того человека?» – холодно спросил он. – Ради всего святого, что означает эта чепуха?
– Мне кажется, отец, что благочестивый ирландец вроде вас не нуждается в объяснениях. Разве не известно, что ведьмы величают дьявола человеком? Кто не знает, что именно так они называют его, когда он приходит посреди ночи подбивать их на разные злые дела, о которых и говорить-то противно? – Дейв снова издал хриплый, нездоровый смешок, потом достал из кармана грязный платок и высморкался. – Женщины семейства Мэйфейр – ведьмы, и не мне вам об этом говорить, отец. Они были ведьмами и остаются таковыми. Ведьмовство – их наследственный дар. Помните старого мистера Джулиена? Я-то его хорошо помню. Он был в курсе всего – так мне говорила мать. И вы знаете, что это правда, святой отец.
– Что ж, это действительно наследие, – сердито проговорил отец Лафферти. – Это наследие невежества, завистничества и душевной болезни! Вы когда-нибудь слышали о подобных вещах, Дейв Коллинз? Слышали о ненависти между сестрами, о зависти или безжалостном честолюбии?
Не дожидаясь ответа, старый священник встал и пошел прочь, пробираясь меж группами празднующих.
Отец Мэттингли был ошеломлен вспышкой гнева отца Лафферти. Уж лучше бы тот просто посмеялся, как Дейв Коллинз.
А Дейв Коллинз к этому времени прикончил и бутылку Рэда.
– Рэд, не повторить ли еще парочку? – спросил он, переводя взгляд то на Рэда, то на отца Мэттингли.
Рэд равнодушно взирал на пустые бутылки. Потом медленно извлек из кармана смятую долларовую бумажку.
В тот вечер, перед сном, отцу Мэттингли вспомнились книги, которые он читал в семинарии… Высокий человек, смуглый человек, обходительный человек, инкуб, который появляется по ночам… великан, главенствующий на шабаше! Священник вспомнил пожелтевшие картинки в одной из книг: мастерски нарисованные, но ужасные по своему содержанию.
– Ведьмы, – прошептал отец Мэттингли, погружаясь в сон.
«Отец, она говорит, что он – истинный дьявол. Что даже смотреть на него – это грех».
Он проснулся еще до рассвета, и в ушах его по-прежнему отчетливо звучал сердитый голос отца Лафферти: «…завистничество… душевная болезнь…» Может, это и есть правда, скрытая между строк? Священнику казалось, что в узор головоломки вставлен недостающий кусок. Теперь он почти наяву видел всю картину. Дом, управляемый железной рукой, дом, в котором прекрасные, полные духовных устремлений женщины встречали свой трагический конец. И все же что-то по-прежнему не давало священнику покоя… «Они все его видят, отец…» Цветы под ногами… крупные белые гладиолусы и тонкие ветви папоротника. Отец Мэттингли словно воочию видел, как давит их ботинком.

Дейрдре Мэйфейр отказалась от своей дочери. Она родила ее в новой благотворительной больнице седьмого ноября. В тот же день Дейрдре поцеловала дитя и передала дочку в руки отца Лафферти. Тот совершил обряд крещения новорожденной и поручил ее заботам родственницы из Калифорнии, собиравшейся удочерить ребенка.
Но Дейрдре поставила одно непременное условие: ее девочка должна носить фамилию Мэйфейр и никогда, ни при каких обстоятельствах эта фамилия не может быть изменена. В противном случае, заявила Дейрдре, она не подпишет необходимые бумаги. На том же настаивал и ее старый дядя Кортланд. Даже отцу Лафферти не удалось уговорить ее переменить решение. Дейрдре требовала, чтобы это условие было при ней зафиксировано в свидетельстве о крещении. А несчастный старый Кортланд Мэйфейр – замечательный джентльмен – был к этому времени уже мертв. То страшное падение с лестницы стоило ему жизни.
Отец Мэттингли не помнил, когда он впервые услышал это слово – «неизлечимая». Дейрдре впала в буйство еще до выписки из больницы. Рассказывали, что она беспрерывно разговаривала вслух, хотя рядом никого не было, и все время повторяла одну и ту же фразу: «Ты это сделал, ты убил его!» Медсестры боялись заходить к ней в палату. Однажды Дейрдре прямо в больничном халате отправилась в часовню и там посреди службы начала смеяться и что-то громко выкрикивать. Обращаясь к пустоте, она обвиняла неведомо кого в убийстве своего возлюбленного, говорила, что ее лишили ребенка и бросили одну среди «врагов». Попытки монахинь утихомирить Дейрдре вызвали у несчастной новый приступ буйного помешательства: она буквально взбесилась. Пришлось вызвать санитаров, которые и забрали ее, кричавшую и отбивавшуюся.
Весною отец Лафферти умер. К тому времени Дейрдре поместили в какую-то закрытую лечебницу. Куда именно – никто не знал. Рите Лониган очень хотелось написать Дейрдре, и она попросила своего свекра Рэда узнать адрес. Однако мисс Карл сказала, что в этом нет необходимости – никаких писем.
Только молитвы за Дейрдре…
И потекли годы…
Отец Мэттингли покинул приход. Он трудился в иностранных миссиях. Работал в Нью-Йорке. Вдали от Нового Орлеана он постепенно перестал вспоминать обо всем, что было связано с этим городом. Лишь одно воспоминание не желало оставлять его мысли и неизменно вызывало чувство стыда: Дейрдре Мэйфейр… Несчастная девочка, которой он не помог… Его заблудшая Дейрдре…
Уже в тысяча девятьсот семьдесят шестом году, когда отец Мэттингли ненадолго приехал навестить свой старый приход, он отправился на Первую улицу и за знакомой оградой увидел худощавую бледную молодую женщину, сидевшую в кресле-качалке на боковой террасе, обтянутой ржавой сеткой от насекомых. Эта женщина в белом халате походила на привидение, но священник, увидев рассыпанные по плечам черные локоны, сразу же узнал в ней Дейрдре. А когда отец Мэттингли открыл заржавленные ворота и по дорожке из плитняка подошел к террасе, он увидел, что и выражение лица у нее осталось прежним. Да, то была Дейрдре, та самая девочка, которую однажды, почти тридцать лет тому назад, он привел в этот дом.
Полускрытая провисшей на тонких деревянных рамах сеткой, Дейрдре сидела совершенно неподвижно и никак не отреагировала ни на появление отца Мэттингли, ни на его голос, шепотом позвавший ее:
– Дейрдре.
Шею ее украшал кулон с великолепным изумрудом, а на пальце блестело кольцо с рубином. Те самые драгоценные камни, о которых слышал священник? Как не вязались они с бесформенным халатом.
Встреча с мисс Милли и мисс Нэнси была короткой. Отец Мэттингли чувствовал себя неловко… Да, Карл, разумеется, в своем офисе, работает. Да, на террасе действительно сидит Дейрдре. Теперь она живет дома, но разговаривать с ней бесполезно.
– Она совершенно лишилась разума, – с горькой улыбкой объяснила мисс Нэнси. – Вначале электрошок выбил из нее память, потом и все остальное. Теперь Дейрдре в таком состоянии, что, случись пожар, она, несомненно, сгорит вместе с террасой. Бедняжка то и дело ломает руки, пытается что-то сказать, но не может…
– Прекрати, Нэнси, – прошептала мисс Милли, слегка качнув головой и скривив рот, словно обсуждение таких подробностей свидетельствовало о дурном вкусе.
Она сильно состарилась и превратилась в такую же утонченную седовласую леди, какой когда-то была мисс Белл. Та давно уже умерла.
– Хотите еще кофе, святой отец? – словно стремясь сгладить неловкость, вызванную последним замечанием, спросила мисс Милли.
И все же, несмотря ни на что, женщина, сидевшая в кресле-качалке, оставалась красивой. Шоковая терапия не сделала седыми ее волосы. И глаза Дейрдре оставались все такими же голубыми, хотя сейчас их взгляд был совершенно пустым. Словно церковная статуя. «Отец, помогите мне». На изумруд упал свет, и камень вспыхнул, как маленькая звездочка.
В последующие годы отец Мэттингли редко приезжал на юг, но каждый раз неизменно навещал дом на Первой улице, хотя явственно ощущал, что ему отнюдь не рады. Извинения мисс Нэнси становились все более короткими, и тон их – все более резким. Иногда на его звонок вообще никто не выходил. Если мисс Карл была дома, визит ограничивался торопливым обменом несколькими фразами посреди пыльного зала и атмосфера была весьма натянутой. Ему больше не предлагали выпить кофе в беседке. Отец Мэттингли обратил внимание на толстый слой пыли, покрывавший великолепные люстры. Неужели они даже свет зажигать перестали?
Конечно, женщины постепенно старели. В 1979 году умерла Милли. Похороны были внушительными, и на них съехались родственники со всей страны.
А в прошлом году не стало и Нэнси. Сообщение о ее кончине, полученное от Джерри Лонигана, застало отца Мэттингли в Батон-Руж, и он успел на похороны.
Мисс Карл перевалило за восемьдесят – совсем старуха: костлявая, сухая как щепка, с крючковатым носом, седыми волосами, в очках с толстыми стеклами, из-за которых глаза казались непомерно большими; распухшие лодыжки выпирают из черных туфель со шнуровкой. Во время прощальной церемонии на кладбище она была вынуждена сидеть.
Сам дом неотвратимо разрушался. Когда отец Мэттингли проезжал мимо него на машине, его глазам предстало весьма безотрадное зрелище.
Дейрдре тоже изменилась – от ее хрупкой, тепличной красоты не осталось и следа. Усиленные попытки сиделок заставить ее ходить оставались тщетными: Дейрдре спотыкалась на каждом шагу, а вывернутые в запястьях, как у больных артритом, руки висели точно плети. Сиделки жаловались, что голова у Дейрдре постоянно падает набок, а рот всегда открыт.
Картина даже издали выглядела печальной. А драгоценные украшения на Дейрдре делали ее поистине зловещей. Бриллиантовые серьги в ушах живой статуи. А изумруд величиной с ноготь большого пальца, висевший у нее на шее? Отец Мэттингли, который превыше всего верил в святость человеческой жизни, вдруг подумал, что смерть была бы для Дейрдре благословением.
На следующий день после похорон Нэнси, проходя мимо старого дома, священник столкнулся с незнакомым англичанином, стоявшим у дальнего конца ограды.
Этот представительный человек сообщил, что его зовут Эрон Лайтнер, и без обиняков поинтересовался:
– Вам что-нибудь известно об этой несчастной женщине? Вот уже более десяти лет я вижу ее на этой террасе. Знаете, меня беспокоит ее судьба.
– Меня тоже, – признался отец Мэттингли. – Говорят, ей уже ничем нельзя помочь.
– Какая странная семья, – сочувственно произнес англичанин. – Сейчас так жарко. Как вы полагаете, ощущает ли она зной? На первый взгляд кажется, что ей не должно быть жарко, поскольку под потолком террасы установлен вентилятор. Однако он, похоже, сломан.
Отец Мэттингли сразу же проникся симпатией к англичанину. Напористый, уверенный в себе и в то же время весьма вежливый человек. И как хорошо одет: прекрасный полотняный костюм-тройка. Даже тросточка в руках. Облик Лайтнера заставил отца Мэттингли вспомнить элегантных джентльменов, прогуливавшихся когда-то по Сент-Чарльз-авеню или отдыхавших на передних террасах, наблюдая из-под полей соломенных шляп за прохожими… Да, то была другая эпоха.
Стоя под раскидистыми ветвями дуба, отец Мэттингли негромко беседовал с англичанином и при этом не переставал удивляться тому, как непринужденно и легко себя с ним чувствует. Похоже, все, о чем рассказывал священник: шоковая терапия, лечебницы, новорожденная дочь Дейрдре, увезенная в Калифорнию, – было хорошо знакомо мистеру Лайтнеру. Однако отец Мэттингли ни в коем случае не собирался упоминать о сплетнях Дейва Коллинза относительно Стеллы или «того человека». Повторять подобную чепуху было бы крайне глупо. К тому же услышанное в тот июльский вечер слишком уж тесно соприкасалось с тайнами, которые Дейрдре поведала ему на исповеди.
За разговорами священник не заметил, как они с Лайтнером оказались возле ресторана «Дворец командора». Англичанин пригласил отца Мэттингли на ланч. Для священника это было большим удовольствием. Он уже не помнил, когда обедал в дорогих новоорлеанских ресторанах вроде этого, со скатертями на столиках и льняными салфетками. Англичанин заказал превосходное вино.
Во время ланча он искренне признался, что интересуется историей семейств, подобных Мэйфейрам.
– В свое время у них была плантация на Гаити, давно, когда остров еще назывался Сан-Доминго. Думаю, что та плантация называлась на французский манер – Maye Faire. Еще до восстания рабов на Гаити предки нынешних Мэйфейров нажили себе состояние на кофе и сахаре.
– Неужели вам известно столь далекое прошлое этого семейства? – удивленно спросил священник.
– Да, конечно. Об этом написано в книгах по истории, – пояснил Лайтнер. – Плантацией управляла сильная и властная женщина – Мари-Клодетт Мэйфейр Ландри, пошедшая по стопам своей матери Анжелики Мэйфейр. Но к тому времени на Гаити сменилось уже четыре поколения Мэйфейров. Первой на острове появилась Шарлотта, она приплыла из Франции еще в тысяча шестьсот восемьдесят девятом году. Ее дети-близнецы Петер и Жанна Луиза прожили по восемьдесят одному году.
– Неужели? Я и понятия не имел, что это такое старинное семейство.
– Я привожу вам лишь те факты, которые подтверждены документально, – слегка пожав плечами, откликнулся англичанин. – Самое интересное, что даже черные бунтари не осмелились сжечь плантацию. Мари-Клодетт удалось эмигрировать вместе со всей семьей и громадным состоянием. На берегу Миссисипи, ниже Нового Орлеана, они создали новое поместье – Ля Виктуар на Ривербенде. Думаю, они называли его просто Ривербенд.
– Там родилась мисс Мэри-Бет.
– Да! Правильно. Так, дайте-ка мне вспомнить. Кажется, это было в тысяча восемьсот семьдесят первом году. В конце концов река все-таки смыла их дом. А он был подлинным шедевром, с колоннами по всему периметру. В первых путеводителях по Луизиане даже поместили его фотографии.
– Хотел бы я их увидеть, – признался священник.
– Как вы знаете, дом на Первой улице они построили еще до Гражданской войны, – продолжал Лайтнер. – Фактически его построила Кэтрин Мэйфейр, а позже в нем жили ее братья, Джулиен и Реми. Затем в этом доме обосновалась Мэри-Бет. Надо отметить, Мэри-Бет не любила сельскую жизнь. Если не ошибаюсь, именно Кэтрин вышла замуж за ирландского архитектора по фамилии Монехан, который впоследствии совсем еще молодым умер от желтой лихорадки. Вы знаете, наверное, что он построил здания нескольких банков в центре города. После его смерти Кэтрин не захотела оставаться на Первой улице – слишком тяжело переживала утрату.
– Кажется, я тоже слышал, давно правда, что тот дом спроектировал Монехан, – сказал священник, которому совсем не хотелось перебивать Лайтнера. – Я также слышал, что мисс Мэри-Бет…
– Да, не кто иная, как Мэри-Бет Мэйфейр, вышла замуж за судью Макинтайра, хотя тогда он был всего-навсего начинающим адвокатом. Их дочь Карлотта Мэйфейр ныне является главой этого дома. Кажется, так…
Отец Мэттингли слушал как завороженный. И причиной тому был не только его давний и болезненный интерес к Мэйфейрам. Его покорило обаяние Лайтнера и мелодичное звучание английской речи. Тема вполне невинная: только история – и никаких сплетен. Давно уже отцу Мэттингли не доводилось общаться с таким воспитанным человеком. О чем бы ни рассказывал англичанин, манера изложения отличалась объективностью и тактом.
И, сам того не желая, священник поведал Лайтнеру историю о маленькой девочке на школьном дворе и о неведомо откуда появившихся там цветах. Словно в утешение и оправдание самому себе, отец Мэттингли мысленно приводил довод, что в его рассказе нет ничего из услышанного когда-то на исповеди. И все же его мучило чувство стыда за собственную болтливость – и это после всего лишь нескольких глотков вина! Углубившись в воспоминания о той необыкновенной исповеди, священник потерял нить разговора. Внезапно мысли его перескочили на невероятный рассказ Дейва Коллинза о странностях семейства Мэйфейр, вызвавший столь гневную реакцию отца Лафферти. Вспомнился ему вдруг и тот факт, что отец Лафферти присутствовал при удочерении ребенка Дейрдре.
Интересно, предпринял ли отец Лафферти что-нибудь в связи со всей этой болтовней Дейва Коллинза? Сам отец Мэттингли так и не смог что-либо сделать.
Англичанин вполне терпеливо отнесся к паузе в рассказе священника. И неожиданно отца Мэттингли охватило ощущение, что этот человек прослушивает его мысли. Но ведь это совершенно невозможно! В противном случае о какой тайне исповеди вообще может идти речь?! И что тогда делать священникам?
Каким длинным казался тот день. Каким приятным, легким. В конце концов отец Мэттингли все же поделился с англичанином сведениями, полученными от Дейва Коллинза, и даже вспомнил о книжных иллюстрациях с изображениями «смуглого человека» и шабаша ведьм.
Англичанин слушал священника весьма заинтересованно и внимательно, ни разу не прервал его ни единой репликой, а только молча подливал вина или предлагал сигарету.
– И как прикажете все это понимать? – прошептал наконец отец Мэттингли.
Лайтнер молчал.
– Коллинз умер, а сестра Бриджет-Мэри, похоже, будет жить вечно. Ей уже под сто лет.
Англичанин улыбнулся:
– Вы имеете в виду ту сестру, с которой встретились тогда на школьном дворе?
К этому моменту отец Мэттингли уже сильно опьянел от выпитого вина, и это было весьма заметно. Перед его глазами, сменяя друг друга, мелькали испуганные девочки, школьный двор и разбросанные по асфальту цветы.
– Сейчас сестра Бриджет-Мэри находится в благотворительной лечебнице, – пояснил священник. – В прошлый приезд я навещал ее, собираюсь повидать и в этот раз. Теперь она стала заговариваться. Утверждает, будто не знает, с кем говорит. Старый Дейв Коллинз умер в баре на Мэгазин-стрит. Подходящее место. Друзья устроили ему пышные похороны в складчину.
Священник снова замолчал, думая о Дейрдре и ее исповеди. Англичанин коснулся его руки и прошептал:
– Вас это не должно тревожить.
Отец Мэттингли был ошеломлен. Сама возможность того, что кто-то способен читать его мысли, показалась ему едва ли не смешной. А ведь именно об этой способности Анты говорила когда-то сестра Бриджет-Мэри. Будто бы та могла слышать разговоры, происходящие в другом месте, и читать мысли людей… Неужели он рассказал англичанину и об этом?
– Да, вы рассказывали. Я хочу поблагодарить вас.
С Лайтнером они распрощались в шесть вечера напротив Лафайеттского кладбища. Наступило самое прекрасное время: солнце село и все вокруг постепенно возвращало полученное за день тепло. Но каким унынием веяло от этого места, от старых беленых стен и громадных магнолий, шелестящих над мостовой.
– А знаете, все Мэйфейры похоронены здесь, на этом кладбище, – сказал отец Мэттингли, кивая в сторону чугунных ворот. – Большой фамильный склеп на центральной дорожке, справа. Вокруг – невысокая витая чугунная ограда. Мисс Карл постоянно поддерживает в нем безупречный порядок. Там можно прочесть имена всех, о ком вы мне рассказывали.
Отцу Мэттингли следовало бы самому проводить англичанина до склепа, но пора было возвращаться в дом приходского священника. Его ждали в Батон-Руж, а оттуда он направится в Сент-Луис.
Лайтнер протянул ему визитку со своим лондонским адресом:
– Если вы когда-либо услышите об этой семье нечто такое, о чем сочтете нужным сообщить, пожалуйста, дайте мне знать.
Отец Мэттингли этого, естественно, делать не стал, а карточка вскоре куда-то исчезла. Однако священник долго еще с теплотой вспоминал об англичанине, хотя время от времени в его сознание закрадывались сомнения: кем же все-таки на самом деле был этот учтивый человек? Чего он хотел? Как было бы прекрасно, обладай все служители церкви такими мягкими, успокаивающими манерами. Этот англичанин словно все понимал.

Подходя к знакомому углу, отец Мэттингли вспомнил строчки из письма молодого священника. Дейрдре Мэйфейр угасает на глазах… Теперь она почти не двигается…
Но тогда хотелось бы знать, каким образом лишенная способности двигаться женщина могла разбушеваться тринадцатого августа? Как ей удалось перебить все стекла и перепугать санитаров?
По словам Джерри Лонигана, его шофер видел, как из окон летело и кружилось в воздухе все подряд: книги, часы, самые разные предметы. А какой шум она подняла! Выла словно зверь.
Как трудно поверить в возможность чего-либо подобного…
Но доказательства произошедшего прямо перед ним, в нескольких шагах.
Отец Мэттингли подошел к воротам старого дома. Стоя на деревянной лестнице, прислоненной к стене передней террасы, стекольщик в белом комбинезоне распределял ножом замазку. Все до единого высокие окна дома сияли новыми стеклами с наклеенной на них эмблемой фирмы-изготовителя.
В нескольких ярдах от него, на южной террасе, едва видная за грязной сеткой, сидела Дейрдре: безвольно склоненная набок голова опирается на спинку кресла-качалки, кисти рук вывернуты в запястьях… Кулон с изумрудом на шее вспыхнул на мгновение зеленой звездочкой.
Как же ей все-таки удалось разбить такие окна? Откуда в столь беспомощном создании взялось вдруг столько сил?
«Что за странные мысли приходят мне в голову!» – подумал священник, и внезапно его охватила какая-то неясная печаль. Ах, Дейрдре, бедная маленькая Дейрдре…
Каждый раз при виде ее отцу Мэттингли становилось грустно и горько. И тем не менее он знал, что не пойдет по дорожке из плитняка, ведущей к входу, не позвонит у двери лишь затем, чтобы в очередной раз услышать, что мисс Карл нет дома или что сейчас она не может его принять.
Его теперешний приход сюда был лишь своего рода личным покаянием. Более сорока лет назад субботним днем он совершил страшную ошибку, последствия которой непоправимы. Душевное здоровье маленькой девочки оказалось подорванным навсегда. И никакой визит в этот дом теперь уже ничего не изменит.
Отец Мэттингли долго стоял у ограды, слушая, как нож стекольщика чиркает по стеклам, разравнивая замазку. Странный звук на фоне тихой тропической природы. Священник чувствовал, как жара раскаляет его ботинки, проникает под одежду, и постепенно, позабыв о стекольщике, переключил внимание на мягкие, ласкающие краски влажного и тенистого мира, раскинувшегося вокруг.
Редкостное место. Дейрдре здесь лучше, чем в какой-нибудь стерильной больничной палате или среди подстриженных газонов, одинаковых и унылых, словно синтетический ковер. И что заставляло его думать, будто он мог бы сделать для нее то, что не удалось сделать столь многим врачам? А может, они и не пытались? Одному богу известно.
Неожиданно отец Мэттингли заметил, что на террасе рядом с несчастной безумной женщиной сидит какой-то незнакомец: высокий, темноволосый, безупречно одетый, невзирая на сильную жару, молодой человек весьма приятной наружности. Должно быть, он только что появился на террасе; во всяком случае, секунду назад его там не было. Наверное, кто-то из родственников приехал из Нью-Йорка или Калифорнии, чтобы навестить Дейрдре.
Отца Мэттингли приятно удивило поведение молодого человека, то, с какой нежностью и заботой он склонился к Дейрдре и как будто даже поцеловал ее в щеку. Да, действительно поцеловал – даже отсюда, из тени тротуара, священник отчетливо видел это и был тронут до глубины души. Представшая его глазам картина взволновала его и в то же время заставила испытать чувство необъяснимой грусти.
Стекольщик закончил свою работу, сложил лестницу и, миновав ступени главного входа и террасу, пошел в дальний конец сада.
Визит священника тоже подошел к концу. Он совершил покаяние. Теперь можно возвращаться на раскаленную мостовую Констанс-стрит, а потом в прохладу дома приходского священника. Отец Мэттингли медленно повернулся и пошел по направлению к перекрестку.
Лишь один раз он обернулся и бросил короткий взгляд на старый дом. На террасе была только Дейрдре. Но молодой человек, конечно же, скоро вернется. Священника до глубины сердца потряс тот нежный поцелуй. Как приятно видеть, что даже сейчас кто-то продолжает любить эту заблудшую душу, которую он, отец Мэттингли, так и не сумел спасти.

4

Кажется, сегодня вечером она должна была что-то сделать… Вроде бы кому-то позвонить, причем по важному делу. Но после пятнадцати часов дежурства, двенадцать из которых она провела в операционной, память отказывалась ей служить.
Пока она еще не была Роуан Мэйфейр с ее личными заботами и печалями. Пока она была лишь доктором Мэйфейр, опустошенной, словно вымытая лабораторная пробирка. С дымящейся сигаретой во рту, засунув руки в карманы грязного белого халата и взгромоздив ноги на соседний стул, она сидела в кафетерии для врачей и слушала обычный разговор нейрохирургов, оживленно обсуждавших все волнующие моменты прошедшего дня.
Негромкие взрывы смеха, гул множества одновременно звучавших голосов, запах спирта, шелест накрахмаленных халатов, сладковатый аромат сигарет – все так привычно. Приятно посидеть здесь, ни о чем не думая, просто глядя на блики света на грязном пластике стола, на таких же грязных линолеумных плитках пола и не менее грязных бежевых стенах. Приятно оттянуть тот момент, когда вновь включится разум, вернется память и мысли забурлят в голове, принося с собой ощущение тяжести и отупелости.
По правде говоря, день сегодня прошел почти идеально – вот почему у нее так гудят ноги. Ей пришлось, одну за другой, сделать три неотложные операции, начиная с человека, которого привезли в шесть утра с огнестрельной раной, и кончая жертвой дорожной аварии, попавшей ей на стол четыре часа назад. Если каждый день будет похож на этот, ее жизнь и впрямь сделается на редкость замечательной.
В том состоянии расслабленности, в каком она сейчас пребывала, доктор Роуан Мэйфейр это сознавала. После десяти лет, отданных учебе в медицинском колледже, а затем интернатуре и стажировке, она стала тем, кем всегда хотела быть: врачом-нейрохирургом. Точнее, лицензированным штатным нейрохирургом в Центре нейротравматологии громадной университетской клиники, где в течение всего дежурства ей была обеспечена напряженная работа. Сюда на операционный стол попадали главным образом жертвы различных происшествий и катастроф.
Надо признаться, она не могла избавиться от чувства гордости и торжества и буквально упивалась своей первой рабочей неделей, столь отличавшейся от будней усталого и измотанного старшего стажера, которому половину операций приходилось выполнять под чьим-то наблюдением.
Даже неизбежная говорильня теперь не казалась столь уж невыносимой: сначала отчет в операционной, диктовка анализа проведенной операции, затем продолжительный неформальный разбор ее в кафетерии для медперсонала. Роуан с симпатией относилась к работавшим рядом с ней врачам. Ей нравились сияющие лица интернов Петерса и Блейка. Ребята появились здесь недавно и смотрели на Роуан едва ли не как на волшебницу. Ей нравился доктор Симмонс, старший стажер, постоянно нашептывавший ей страстным голосом, что она лучший врач на хирургическом отделении и что эту точку зрения поддерживают все операционные сестры. Ей нравился доктор Ларкин, которого его питомцы называли просто Ларк. В течение всего прошедшего дежурства он заставлял Роуан давать всякого рода пояснения и комментарии:
– Ну давай же, Роуан, объясни все подробно. Ты должна рассказывать этим ребятам о том, что делаешь. Джентльмены, обратите внимание: перед вами единственный нейрохирург во всем западном мире, которая не любит говорить о своей работе.
Не любит – это еще мягко сказано. Роуан, обладавшая врожденным недоверием к языку, ненавидела словесные упражнения, поскольку с безупречной ясностью могла «слышать» то, что скрывалось за словами. К тому же она не умела толково объяснять.
Слава богу, сейчас все переключились на сегодняшнюю виртуозную операцию Ларкина, удалившего менингиому, и Роуан могла пребывать в своем блаженно-изможденном состоянии, наслаждаться вкусом сигареты, пить отвратительный кофе и смотреть на яркие блики светильников на пустых стенах.
Правда, сегодня утром она велела себе не забыть о каком-то деле, касавшемся лично ее, о каком-то телефонном звонке, который почему-то был для нее важен. Что же это за дело? Ничего, как только она выйдет за ворота клиники, все вспомнится.
А выйти за ворота клиники Роуан могла в любую секунду. Как-никак теперь она штатный хирург, и ей незачем проводить в клинике более пятнадцати часов. Роуан уже не придется спать урывками в дежурке и поминутно бегать в операционную, чтобы просто проверить, все ли там в порядке. Все, что не входит в круг ее обязанностей, оставлено на ее усмотрение – именно об этом она и мечтала.
Года два назад, нет, пожалуй, даже меньше, она сейчас не сидела бы здесь, а на пределе скорости мчалась бы через Голден-Гейт, сгорая от желания поскорее снова стать Роуан Мэйфейр, чтобы оказаться в рулевой рубке «Красотки Кристины» и, держа одной рукой штурвал, выводить яхту из залива Ричардсона в открытое море. Только пройдя все каналы и установив автопилот на продолжительное круговое плавание, Роуан позволяла себе спуститься в каюту, где дерево стен блестело не хуже начищенной меди, и, поддавшись усталости, повалиться на двуспальную тахту. Погрузившись в короткий сон, Роуан тем не менее продолжала слышать каждый звук на скользящей по воде яхте.
Но все это было до того, как Роуан приобрела зависимость (в положительном смысле, разумеется) от сотворения чудес за операционным столом. Исследовательская работа все равно не утратила для нее своей притягательности. Элли и Грэм, ее приемные родители, были тогда еще живы, а дом со стеклянными стенами, стоящий на берегу Тайбурона, еще не превратился в мавзолей, заполненный книгами и одеждой его прежних обитателей.
Чтобы добраться до «Красотки Кристины», Роуан должна была проходить через этот мавзолей. Ей неизбежно приходилось вынимать из ящика письма, все еще приходившие на имя Элли и Грэма. Кажется, пару раз им даже оставляли сообщение на автоответчике, – видно, звонил кто-то из иногородних друзей, не знавших, что Элли умерла от рака в прошлом году, а Грэм скончался двумя месяцами раньше, так сказать, от «удара». В память о приемных родителях Роуан продолжала поливать папоротники. Когда-то Элли включала для них музыку. Роуан по-прежнему ездила на «ягуаре» Грэма, ибо ей было как-то неудобно продать машину. До письменного стола своего приемного отца Роуан так и не дотрагивалась.
Удар… Само это слово всегда вызывало у Роуан тягостное и мрачное ощущение… Нет, она не будет вспоминать о Грэме, умиравшем на кухонном полу. Она будет думать о победах прошедшего дня: «За пятнадцать часов ты сохранила три жизни, а другие врачи могли бы отправить этих людей на тот свет. Ты участвовала в спасении других жизней, квалифицированно помогая своим коллегам. А сейчас те трое твоих пациентов спят в палатах отделения интенсивной терапии. Ты сохранила им зрение, речь и способность двигаться».
О большем Роуан не могла и просить. Пусть будет так, чтобы ей не пришлось заниматься пересадкой тканей и удалением опухолей. Пусть ей оставят критические случаи. Она жаждала делать именно такие операции. Роуан нуждалась в них. Домой она уезжала лишь ненадолго – чтобы снять усталость, дать отдых глазам, ногам и, конечно же, мозгу. И еще – чтобы провести уик-энд в открытом море, на борту «Красотки Кристины».
Сейчас Роуан отдыхала на большом «корабле», именуемом клиникой, – та действительно чем-то напоминала подводную лодку, беззвучно двигавшуюся сквозь время. Здесь никогда не выключали свет, никогда не менялась температура и всегда мерно стучали двигатели. А они, врачи, – это крепко спаянная команда. «Какие бы чувства ни испытывал каждый из нас, – думала Роуан, – будь то гнев, презрение или соперничество, мы связаны воедино, и это не что иное, как одна из разновидностей любви, хотим мы того или нет».
– Вы что, рассчитываете на чудо? – недовольно спросил ее этим вечером заведующий отделением экстренной помощи. От усталости у него остекленели глаза. – Снимите-ка лучше эту пациентку со стола и поберегите силы для тех, кому вы действительно сможете помочь!
– Я правда рассчитываю на чудо, – ответила Роуан. – Мы удалим из ее мозга осколки стекла и грязь и только тогда снимем ее со стола.
Как объяснить заведующему, что, едва положив руки на плечи этой женщины, она «услышала» тысячи маленьких сигналов о том, что пациентку можно спасти. Роуан обладала безошибочным диагностическим чутьем и потому заранее представляла себе картину, которая возникнет перед ее глазами в ходе операции. Когда кусочки кости будут осторожно извлечены из перелома и заморожены для последующего приживления, когда разорванная оболочка мозга будет разрезана вдоль и мощный хирургический микроскоп увеличит находящуюся под ней поврежденную ткань, в этой ткани окажется масса живых мозговых клеток, здоровых, действующих. Надо лишь откачать кровь и прижечь крошечные поврежденные сосуды, чтобы прекратить кровотечение.
Такую же уверенность испытала Роуан и в тот день, когда вытащила из воды и подняла на палубу яхты утонувшего человека по имени Майкл Карри. Коснувшись его холодного, посеревшего тела, она явственно ощутила в нем биение жизни.
Майкл Карри, утопленник… Ну конечно, теперь она вспомнила. Надо позвонить его врачу. Доктор, лечивший Карри, оставил сообщение для нее сразу на двух автоответчиках: больничном и домашнем.
Прошло уже более трех месяцев… В тот холодный майский вечер все вокруг окутал настолько густой туман, что сквозь его завесу не видно было ни единого проблеска огней оставшегося вдали города. А утопленник на борту «Красотки Кристины» на вид был таким же мертвым, как любой из трупов, которые приходилось видеть Роуан.
Она затушила сигарету.
– Счастливо оставаться, коллеги. В понедельник, в восемь утра, – напомнила она, обращаясь уже к интернам, и, увидев, что они поднимаются со своих мест, чтобы попрощаться с ней, добавила: – Нет-нет, вставать не надо.
Доктор Ларкин поймал ее за рукав, а в ответ на ее попытку вырваться лишь крепче сжал пальцы.
– Не ходила бы ты в одиночку на своей яхте, Роуан.
– Оставьте, шеф. – Она еще раз попробовала высвободиться. Не получилось. – Я хожу на этой яхте с шестнадцати лет.
– Все равно, Роуан, нельзя рисковать. А вдруг ты обо что-нибудь ударишься головой или свалишься за борт?
Она ответила на эти слова негромким вежливым смешком (хотя такие разговоры не вызывали ничего, кроме раздражения) и, выйдя наконец из кафе, направилась мимо лифтов (ползут еле-еле) к бетонной лестнице.
И все-таки, прежде чем уйти, стоит еще разок заглянуть на отделение интенсивной терапии, где лежат три сегодняшних пациента. Неожиданно Роуан почувствовала, что ей не хочется покидать клинику, а мысль о том, что она не вернется сюда до понедельника, показалась ей тем более тягостной.
Засунув руки в карманы, Роуан быстро пробежала два марша вверх.
Ярко освещенные коридоры четвертого этажа в противоположность неизбежной суете отделения экстренной помощи были на удивление тихими. В приемной, устланной темным ковром, на кушетке спала какая-то женщина. Пожилая медсестра на посту в коридоре успела лишь кивнуть стремительно прошедшей мимо нее Роуан. В те суматошные дни, когда Роуан была интерном и дежурила, ожидая очередного вызова, она, вместо того чтобы попытаться уснуть, ночи напролет бродила по бесконечным коридорам многоэтажной «подводной лодки», прислушиваясь к тихому, убаюкивающему гудению множества приборов и агрегатов.
Скверно, что шеф знает о существовании «Красотки Кристины», подумала Роуан. Скверно, что тогда, в день похорон ее приемной матери, вне себя от страха и отчаяния, она пригласила шефа домой, а потом они вместе вышли в море и пили вино, сидя на палубе под голубым небом Тайбурона. И тем более скверно, что под влиянием момента, когда все вокруг казалось пустым и холодным, она призналась Ларку, что не хочет больше жить в этом доме и практически переселилась на яхту. Мало того, Роуан добавила, что порой яхта для нее олицетворяет весь мир и она выводит «Красотку» в море после каждого дежурства, сколь бы длинным оно ни было и какую бы усталость она ни ощущала.
Какой смысл делиться с другими своими переживаниями? Разве от этого ей стало хоть чуточку легче? Пытаясь утешить ее, Ларк городил одну затертую фразу на другую. А потом вся клиника узнала о «Красотке Кристине». Сама же Роуан теперь уже не была прежней «молчаливой Роуан», а превратилась в приемную дочь Роуан, в считаные месяцы одного за другим потерявшую своих воспитателей и с тех пор находящую утешение в одиноких странствиях по морю на огромной яхте. А еще она стала Роуан, «не принимающей приглашений Ларка на обед», тогда как любая одинокая женщина-врач могла об этом только мечтать и, конечно же, моментально бы согласилась.
Беда в том, что зачастую Роуан и сама себя не понимала. А что бы сказали ее коллеги о мужчинах, которым она отдавала предпочтение, о всех этих мужественных защитниках закона и героях борьбы с огнем – полицейских и пожарных? Как правило, Роуан находила себе партнеров в шумных, но не пользующихся дурной репутацией окрестных барах – мужчин крепких, с грубоватым голосом, мощным торсом и сильными руками… Да… знали бы ее коллеги о том, какие любовные сцены разыгрываются подчас в нижней каюте «Красотки Кристины»… И зачастую свидетелем их оказывается свисающий с крюка на стене полицейский револьвер тридцать восьмого калибра в черной кожаной кобуре.
А беседы, которые они вели… Нет, правильнее назвать их монологами, ибо эти мужчины, как и нейрохирурги, отчаянно нуждались в человеке, готовом внимательно выслушать их исповедь, повествование об опасностях и геройских поступках, о мастерстве и сноровке. Форменные рубашки этих людей пахли мужеством. А их рассказы звучали как песни о жизни и смерти.
Почему она выбирала только таких мужчин? Именно этот вопрос задал ей однажды Грэм и довольно резко добавил:
– Неужели они нравятся тебе своей тупостью, невежеством и бычьими шеями? А что будет, если один из них когда-нибудь съездит своим мясистым кулаком тебе по физиономии?
– Что будет, то и будет, – холодно ответила Роуан, даже не потрудившись обернуться и взглянуть Грэму в глаза. – Между прочим, они не позволяют себе ничего подобного. Они спасают жизни – и этим мне нравятся. Я люблю героев.
– Такая болтовня пристала разве что глупой четырнадцатилетней девчонке, – язвительно бросил Грэм.
– Ошибаешься, – ответила Роуан. – Когда мне было четырнадцать, я считала героями адвокатов вроде тебя.
В глазах Грэма мелькнула горечь, и он отвернулся… Теперь, более чем через год после его смерти, перед Роуан вновь на мгновение возникло его лицо, подняв в душе волну такой же горечи. Вкус Грэма, запах Грэма и, наконец, Грэм в ее постели… Ведь если бы Роуан так и не уступила ему, он ушел бы из дома еще до смерти Элли.
– Только не говори, что ты никогда этого не хотела, – сказал он ей тогда, лежа на мягкой пуховой перине в каюте «Красотки Кристины». – Пошли они ко всем чертям, эти твои борцы с огнем и копы.
Нет, давно пора прекратить вести с ним мысленный спор… «Перестань думать о нем, – в который уже раз приказала себе Роуан. – Элли даже не подозревала, что ты ему отдалась, и не знала причин, побудивших тебя это сделать. Главное, что Элли так и осталась в неведении. А сейчас ты не в доме Элли. И даже не на борту подаренной тебе Грэмом яхты. Вокруг тебя безопасный, спокойный стерильный мир. А Грэм мертв и похоронен на маленьком кладбище в Северной Калифорнии. И не важно, как он умер, потому что правду об этом тоже не знает никто. Не впускай его дух в машину, когда садишься в нее и поворачиваешь ключ зажигания, – ее вообще следовало бы давным-давно продать. Не позволяй его духу присутствовать в сырых и холодных комнатах еще недавно вашего общего дома…»
Тем не менее Роуан упорно собирала все новые и новые доказательства в свою защиту и мысленно продолжала бесконечный спор с Грэмом, смерть которого навсегда лишила ее реальной возможности высказаться. Ненависть и ярость породили в воображении девушки некий призрак приемного отца – с ним она и вела беседы. Постепенно призрак слабел и таял, однако по-прежнему подстерегал ее в самых неожиданных местах и даже здесь, в тихих коридорах ее уютного мира.
Ах, как бы ей хотелось заявить Грэму прямо в лицо: «Я в любой день могу снова найти таких мужчин. Я приму их вместе с их эго и вспыльчивостью, с их невежеством и бесшабашным чувством юмора. Я приму их грубость, их бесхитростную и страстную любовь к женщинам и их страх перед представительницами противоположного пола. Я готова терпеливо слушать их нескончаемые рассказы. Слава богу, в отличие от нейрохирургов они не ждут от меня никаких ответных слов. Этих мужчин вообще не интересует, кто я такая. Я могу назваться специалисткой по ракетам, шпионкой высокого ранга, колдуньей с тем же успехом, что и нейрохирургом». Роуан представила удивленный взгляд и вопрос: «Ты чего, в самом деле копаешься в человеческих мозгах?»
Зачем ей самой нужно все это?
Надо признаться, сейчас Роуан понимала «мужской вопрос» лучше, чем в момент их разговора с Грэмом. Она осознала взаимосвязь между собой и героями в форме. Когда она входила в операционную, надевала перчатки и брала в руки микрокоагулятор и микроскальпель, это напоминало проникновение в горящий дом или появление в разгар семейного скандала, чтобы выбить оружие из рук обезумевшего главы семейства и спасти его жену и ребенка.
Сколько раз Роуан слышала, как нейрохирургов сравнивали с пожарными, хотя зачастую в таком сравнении таилась замаскированная критика. Различие заключалось только в том, что за операционным столом твоя жизнь не поставлена на карту. Да, черт побери, не поставлена. Но все равно, если ты будешь допускать один промах за другим, если серьезные ошибки будут повторяться часто, ты непременно погибнешь, как если бы на тебя обрушилась горящая крыша. Ты выживаешь, лишь будучи блестящим специалистом, мужественным и совершенным, поскольку другого способа выжить попросту нет, и каждое мгновение в операционной – это смертельное испытание.
Да, именно мужество, потребность в стрессовых ситуациях и любовь к оправданной обстоятельствами опасности сближали Роуан с ее избранниками. Наверное, поэтому ей так нравилось ощущать на себе тяжесть тел этих грубых мужчин, целовать и ласкать их самым беззастенчивым образом. Немаловажно и то, что не было необходимости вести с ними умные беседы.
Но что толку в понимании, если вот уже несколько месяцев – да почти полгода! – она никого не звала к себе в постель? Иногда Роуан вдруг приходила в голову мысль: а что об этом думает «Красотка Кристина»? Может, шепчет ей в темноте: «Роуан, где же наши мужчины?»
Чейз, светловолосый полицейский с оливкового цвета кожей, сильный как жеребец, до сих пор оставлял ей сообщения на автоответчике. Но у Роуан не было времени ему позвонить. А он, надо признаться, очень приятный парень, да к тому же и книги любит читать. Однажды у них с Роуан даже состоялся настоящий разговор, когда она мимоходом упомянула о том, что в отделение экстренной помощи поступила женщина, в которую стрелял собственный муж. Чейз тут же зацепился за эту тему и рассказал столько всевозможных случаев, связанных со стрельбой и ударами ножом, что вскоре Роуан была сыта ими по горло. Может, поэтому она и не звонила ему? Скорее всего.
Но факт есть факт: в последнее время нейрохирург одержал в ней верх над женщиной, причем победа оказалась столь бесспорной, что Роуан недоумевала, с чего это она вдруг вспомнила сегодня о своих прежних партнерах по сексу. Возможно, в этот раз она не так сильно устала, как обычно. Или причиной тому утонувший красавец, которого ей удалось вытащить с того света? Даже тогда, на палубе яхты, мокрый, бледный, со слипшимися на голове темными волосами, этот Майкл Карри был совершенно неотразим. Вот почему вспыхнувшее внутри Роуан страстное желание было на удивление сильным.
Да, если вспомнить их девчоночий школьный жаргон, этот Майкл – парень «просто помереть», поистине восхитительный и полностью соответствует ее типу мужчины. Он был не из тех завсегдатаев калифорнийских гимнастических залов, обладателей чрезмерно накачанных мускулов, неестественного загара и крашеных волос. Нет, этот сильный человек явно вышел из рабочей среды. А голубые глаза и веснушки на щеках делали его еще более очаровательным. Роуан буквально сгорала от желания поцеловать каждую веснушку.
Ну что за ирония судьбы: выловить из моря превосходный экземпляр мужчины, о котором всегда мечтала, и только лишь затем, чтобы тут же обнаружить, что он абсолютно беспомощен…
Роуан остановилась перед входом в отделение интенсивной терапии, осторожно открыла дверь и, войдя внутрь, ненадолго замерла, оглядывая странный, застывший в ледяной неподвижности мир палат, похожих на огромные аквариумы. Здесь под пластиковыми кислородными колпаками в сонном забытьи лежали изнуренные страданиями пациенты, опутанные бесконечной сетью трубок и кабелей, тянущихся к попискивающим мониторам.
Мозг Роуан сразу же переключился на цель ее прихода сюда. Мир за пределами отделения перестал существовать, как он переставал существовать за стенами операционной.
Она подошла к освещенному люминесцентной лампой письменному столу и слегка коснулась рукой плеча медсестры, склонившейся над кипой бумаг.
– Добрый вечер, Лорел, – прошептала Роуан.
Женщина подняла на нее удивленный взгляд, но, узнав Роуан, улыбнулась:
– Доктор Мэйфейр, надо же, вы до сих пор здесь.
– Просто зашла взглянуть.
К среднему медперсоналу Роуан относилась намного мягче, чем к докторам. С самого начала своей интернатуры она проявляла максимальное уважение к медсестрам и сиделкам, делая все возможное, чтобы хоть в какой-то мере заглушить в них известное презрение к женщинам-врачам. Надо отметить, что в данном случае ею руководили не только эмоции, но и трезво выверенный, безжалостный расчет: все те, от кого так или иначе зависели жизнь и здоровье пациентов, должны работать с максимальной отдачей, столь же самоотверженно, как и сама Роуан.
Войдя в первую палату, Роуан остановилась возле высокой блестящей металлической кровати – этакого чудовища на колесах, – на которой лежала последняя прооперированная в тот день Роуан пациентка. Женщина попала в автокатастрофу. Бледная, с громадным белым тюрбаном из бинтов на голове, она походила на мумию – единственными признаками жизни были лишь негромкое монотонное попискивание приборов и перемигивание неоновых лампочек. К ее носу тянулась тонкая прозрачная трубочка, а через иглу, плотно закрепленную на запястье пациентки, в вену капала глюкоза.
Лорел потянулась, чтобы снять график состояния больной, висевший в изножии кровати. Роуан покачала головой: не надо.
Словно возвращаясь из другой жизни, женщина медленно открыла глаза.
– Доктор Мэйфейр, – прошептала она.
По телу Роуан пробежала приятная волна облегчения. Она снова переглянулась с медсестрой и с улыбкой тихо произнесла:
– Я здесь, миссис Трент. Вы очень хорошо держитесь. – Потом осторожно обхватила пальцами правую руку пациентки. – Да, очень хорошо.
Глаза женщины медленно закрылись, словно лепестки цветов. Приборы вокруг кровати продолжали петь все ту же песню.
Роуан удалилась так же беззвучно, как и вошла.
Бросив взгляд в окно второй палаты, она увидела фигуру другого пациента: смуглокожего мальчишки, тощего, как тростинка. Стоя на платформе, он пошатнулся, потерял равновесие и упал под колеса пригородного поезда. Последствием черепно-мозговой травмы стала полная слепота.
Этого парня Роуан оперировала в течение четырех часов, сшивая тончайшей иглой кровоточащий сосуд, а затем устраняя другие повреждения черепа. В отделении для послеоперационных больных парнишка еще находил в себе силы шутить со стоящими вокруг него врачами.
Сейчас Роуан, сощурившись, внимательно следила за едва заметными движениями спящего пациента: вот дернулось под простынями его правое колено, а вот приподнялась ладонь правой руки, когда он поворачивался на бок… Слегка высунув язык и едва шевеля сухими губами, мальчик что-то шептал во сне.
– Идет на поправку, доктор, – прошептала сзади медсестра.
Роуан кивнула. Однако она знала, что через несколько недель у парня начнутся припадки. С помощью лекарств их можно будет ослабить, но эпилептиком он останется до конца своих дней. Впрочем, это явно лучше, чем смерть или слепота. Прежде чем что-либо предсказывать или объяснять, она будет ждать и наблюдать. В конце концов, всегда есть вероятность, что она ошибается в своих прогнозах.
– А как миссис Келли? – спросила Роуан, повернувшись лицом к медсестре и глядя ей в глаза.
Лорел была добросовестной и внимательной, и Роуан относилась к ней с большой симпатией.
– Миссис Келли находит забавным, что у нее в голове по-прежнему сидят две пули, и говорит, что чувствует себя заряженным револьвером. Она не хочет, чтобы ее дочь уходила. К тому же миссис Келли желает знать, что случилось с тем «уличным подонком», который стрелял в нее. Еще ей нужна дополнительная подушка, а также телевизор и телефон в палате.
Роуан негромко одобрительно рассмеялась.
– Хорошо. Быть может, завтра, – сказала она.
Оттуда, где стояла Роуан, ей была хорошо видна миссис Келли, разговаривавшая с дочерью. Не в состоянии оторвать голову от подушки, она возбужденно жестикулировала правой рукой, а дочь, худощавая усталая женщина, опустив веки, кивала в такт каждому ее слову.
– Она очень заботливо относится к матери, – прошептала Роуан. – Пусть остается в палате столько, сколько захочет.
Медсестра кивнула.
– Ну что ж, Лорел, я прощаюсь с вами до понедельника, – сказала Роуан. – Не знаю, понравится ли мне этот новый график.
– Вы заслужили отдых, доктор Мэйфейр, – улыбнулась в ответ медсестра.
– Вы так думаете? – пробормотала Роуан. – И все же, если возникнет какая-нибудь проблема, Лорел, вы можете попросить доктора Симмонса позвонить мне. В любое время. Договорились?
Двойные двери с мягким звуком закрылись за спиной Роуан. Да, хороший был денек.
Теперь, кажется, больше нет причин оставаться в клинике, разве что сделать несколько заметок в личном дневнике и прослушать по автоответчику у себя в кабинете поступившие звонки. Возможно, она немного отдохнет на кожаной кушетке. Кабинет штатного врача выглядел намного роскошнее тесных и неуютных дежурок, в которых она не один год спала урывками.
Но нет, нужно ехать домой. Следует позволить теням Грэма и Элли приходить и уходить когда пожелают.
Ну вот, опять забыла о Майкле Карри, а ведь сейчас уже почти десять вечера! Она должна как можно скорее позвонить доктору Моррису, говорила себе Роуан, медленно проходя по коридору мимо лифтов к бетонной лестнице, а потом и дальше, двигаясь зигзагами по громадной спящей клинике, лишь совсем недавно взявшей ее под свое крыло. И тут же пыталась успокоить собственную совесть: нечего пороть горячку, ничего срочного нет.
И все же Роуан не терпелось услышать, что скажет Моррис, узнать новости о единственном на данный момент мужчине в ее жизни. О человеке, которого она совсем не знала и не видела почти четыре месяца, с того самого дня, когда ее отчаянные, неистовые усилия завершились поистине невероятным, необъяснимым и случайным спасением Майкла Карри из бурлящих морских вод.

В тот вечер она пребывала в состоянии почти полного отупения от усталости. Обычное в последний месяц ее стажировки дежурство растянулось на тридцать шесть часов, и за все это время ей удалось выкроить для сна не больше часа. Но все шло замечательно до тех пор, пока Роуан не заметила в воде тело утопленника.
«Красотка Кристина» медленно плыла, едва заметно покачиваясь на вздымающихся океанских волнах. Над головой набрякло тяжелое свинцовое небо. За окнами рулевой рубки завывал ветер. Но для сорокафутовой двухмоторной яхты, построенной в Голландии специально для океанского плавания, штормовые предупреждения, адресованные мелким судам, не имели значения. Ее мощный стальной корпус, рассчитанный на любые превратности стихии, плавно скользил по бурлящей поверхности воды. Откровенно говоря, управлять в одиночку такой яхтой было непросто, но Роуан плавала на «Красотке» с шестнадцатилетнего возраста и отлично знала все ее повадки.
Вывести такую махину со стоянки или поставить на якорь без посторонней помощи, казалось, невозможно, однако в распоряжении Роуан был достаточно широкий и глубокий канал, прорытый неподалеку от ее дома в Тайбуроне, а также собственный причал и собственная, тщательно разработанная система управления яхтой. Когда нос «Красотки Кристины» разворачивался в сторону Сан-Франциско и она ложилась на обратный курс, одной женщины на мостике, знавшей и понимавшей все разнообразие сигналов судовой электроники, было вполне достаточно.
«Красотка Кристина» строилась в расчете не на скорость, а на надежность. И в тот день яхта, как всегда, была экипирована так, что хоть сейчас отправляйся в кругосветное плавание.
В тот майский день сумрачное небо скрадывало дневной свет еще тогда, когда Роуан проходила под «Голден-Гейт». Когда же очертания города исчезли, яхту окутали плотные сумерки.
Темнота опускалась с какой-то механической монотонностью. Цвет океана сливался с цветом неба. Было очень холодно, и Роуан даже внутри рубки не снимала шерстяных перчаток и шапочки. Чашку за чашкой она пила дымящийся кофе, который, однако, ни на йоту не прибавлял ей бодрости. Взгляд Роуан, как всегда, был сосредоточен на водном пространстве.
Вот тогда-то она и заметила Майкла Карри, а точнее, обратила внимание на крохотное пятнышко впереди. Неужели человек?
Он качался на волнах лицом вниз. Согнутые в локтях кистями к голове неподвижные руки, спутавшиеся черные волосы, выделявшиеся на фоне серых волн… Слегка вздутый ветром плащ с поясом, коричневые каблуки ботинок… И никаких признаков жизни…
В самые первые секунды Роуан могла определенно сказать лишь одно: перед нею не труп, уже успевший разложиться. Как бы ни были бледны руки этого мужчины, они еще не распухли от долгого пребывания в воде. Он мог упасть за борт с какого-нибудь судна – но как давно это случилось? Быть может, прошли считаные минуты, а может – несколько часов. Следовало без промедления связаться с береговой охраной, дать им координаты и попытаться поднять утопленника на борт.
Как всегда в таких случаях, корабли береговой охраны находились в нескольких милях от яхты, а все спасательные вертолеты были заняты. По причине штормового предупреждения в море не вышло ни одно мелкое суденышко. Туман становился все гуще. Помощь прибудет, как только появится возможность, но никто не знал, когда именно она появится.
– Я постараюсь вытащить его из воды, – сообщила Роуан, связавшись с береговой охраной. – Я одна на борту, так что поторопитесь.
Не было необходимости объяснять, что она врач и потому хорошо знает, что в здешних водах люди, упавшие или смытые волной за борт, могли еще долго оставаться живыми. Низкая температура замедляла обменные процессы в организме, отчего мозг засыпал, требуя лишь незначительного количества кислорода и крови. Сейчас самым важным было поднять человека на палубу и как можно скорее оказать ему помощь.
Роуан еще не приходилось в одиночку заниматься спасением утопающих. Правда, на яхте имелось необходимое снаряжение: специальные жилеты, прикрепленные к толстому нейлоновому канату. Канат наматывался на барабан механической лебедки, установленной на крыше рулевой рубки. Иными словами, спасательных средств хватало. Но достанет ли у Роуан сил, чтобы его поднять? Вот здесь она как раз могла потерпеть неудачу.
Роуан быстро натянула резиновые перчатки и спасательный жилет, затем пристегнула свой жилет и приготовила второй для утопленника. Она проверила все снаряжение, вплоть до каната, соединенного с надувной спасательной лодкой, и убедилась в его надежности. После этого Роуан опустила лодку за борт «Красотки Кристины» и начала спускаться, не обращая внимания на бушующее море, бешено раскачивающуюся веревочную лестницу и холодные брызги, летящие в лицо.
Человека несло в ее направлении. Изо всех сил налегая на весла, Роуан постепенно приближалась к нему, однако волны почти накрывали лодку. На какое-то мгновение мелькнула мысль: бесполезно. Но Роуан не собиралась сдаваться. Наконец, едва не выпав из маленькой лодки, Роуан дотянулась до руки утопленника, ухватилась за нее и подтащила тело поближе. Только бы правильно нацепить на него этот дурацкий жилет!
Вода снова чуть не захлестнула лодку, и она резко дернулась, отчего Роуан выпустила руку утопленника и тут же потеряла его из виду. Волна отнесла лодку в сторону. Вскоре мужчина вновь всплыл на поверхность. На этот раз Роуан ухватила его левую руку и натянула на нее жилет, перебросив его через голову и левое плечо. Но таким же образом нужно было надеть его и на правую руку, а потом надежно закрепить, если она хочет поднять мужчину на борт. Намокшая одежда заметно увеличивала и без того, судя по всему, немалый вес тела.
Все это время Роуан отчаянно пыталась рассмотреть наполовину скрытое под водой лицо, но пока безуспешно. Тем не менее при каждом прикосновении к холодной руке мужчины срабатывало присущее доктору Мэйфейр диагностическое чутье и внутренний голос говорил: «Да, он жив, его можно вернуть. Поднимай его на палубу».
Сильное волнение долго не позволяло что-либо сделать. И вот наконец Роуан удалось поймать правый рукав плаща, схватить руку и натянуть на нее жилет. Она быстро защелкнула зажимы.
Лодка опрокинулась, сбросив и ее в море. Роуан хлебнула воды, потом ее вынесло на поверхность, и холодный ветер мгновенно проник сквозь мокрую одежду. У Роуан перехватило дыхание. Сколько ей удастся продержаться в такой воде? Главное сейчас – не потерять сознание! Теперь утопленник был столь же надежно привязан к лодке, как и она сама. Если посчастливится добраться до веревочной лестницы и не лишиться чувств, его можно будет втащить на борт. Крепко вцепившись в канат, она стала подтягиваться к борту яхты, которая маячила перед ней белым пятном. Вздымавшиеся вокруг волны то и дело накрывали Роуан с головой, но она отказывалась верить, что может потерпеть неудачу. Вперед, к правому борту «Красотки Кристины»!
Наконец-то! Ударившись о борт судна, Роуан ухватилась за нижнюю ступеньку веревочной лестницы, но закоченевшие в мокрых перчатках пальцы отказывались сгибаться. «Ну же, черт вас побери, хватайтесь за веревку! Ближе, еще ближе!» – шептала она непослушными губами. Онемевшая правая рука повиновалась, однако левая соскользнула в сторону… Роуан снова и снова отдавала приказы собственному телу и постепенно, с величайшим трудом одолевая ступеньку за ступенькой, карабкалась вверх, не в силах поверить, что ей это удается…
Рухнув на палубу, Роуан какое-то время была не в состоянии пошевелиться. Немного передохнув, она начала массировать и растирать пальцы, чтобы вернуть им чувствительность. Из открытой дверцы рубки белым облаком выползал теплый воздух – словно чье-то горячее дыхание. Но о том, чтобы пойти погреться, не могло быть и речи: прежде всего следовало запустить двигатель лебедки.
Руки нестерпимо болели, однако автоматически выполняли все необходимые действия. Лебедка застонала и заскрипела, наматывая канат на барабан. Наконец тело утопленника поднялось над ограждением палубы – голова его склонилась набок, широко разведенные по обе стороны спасательного жилета руки безвольно покачивались. С одежды ручьями стекала вода. Человек упал на палубу.
Лебедка скрипнула, подтаскивая его поближе к рубке и снова ставя в вертикальное положение в трех футах от нее. Роуан выключила двигатель. Утопленник осел вниз – промокший, без признаков жизни…
Роуан знала, что ей не затащить его внутрь, да и не это было в тот момент главным. Возиться с канатами тоже нет времени.
С громадным усилием Роуан перевернула утопленника на живот и вылила из его легких добрую кварту морской воды, затем подлезла под него и перекатила снова на спину. Сняв мокрые перчатки, она пропихнула левую руку под шею мужчины, пальцами правой зажала ему ноздри и начала дышать рот в рот. Казалось, прошла целая вечность… Роуан продолжала делать искусственное дыхание, но в оцепенелом теле не было заметно никаких перемен.
Тогда она принялась изо всех сил ритмично, считая каждый раз до пятнадцати, надавливать на его грудину. Снова и снова, снова и снова…
– Давай же, дыши! – словно заклинание повторяла Роуан. – Черт тебя дери, дыши!
Трудно сказать, прошли уже часы или минуты: Роуан не ощущала времени, как не ощущала его в операционной. Она просто стремилась вернуть человека к жизни, чередуя массаж грудной клетки и искусственное дыхание и периодически прикладывая пальцы к сонной артерии, дабы убедиться в том, что пациент не ушел окончательно.
В какой-то момент Роуан все же попыталась затащить утопленника в рубку, но безрезультатно. Краем сознания она отмечала, что не видит огней спасательных кораблей, пробивающихся сквозь туман, и не слышит гула вертолетов над головой, а потому упорно продолжала выполнять свою нелегкую работу.
– Ведь ты же не умер, ты в состоянии слышать меня! – кричала Роуан, снова и снова надавливая на его грудину и мысленно во всех подробностях представляя себе его сердце и легкие. – И я заставлю тебя вернуться к жизни!
И вдруг, когда она в очередной раз приподняла его голову, глаза мужчины раскрылись и постепенно приняли осмысленное выражение. Роуан почувствовала, как вздымается его грудь, ощутила на своем лице тепло дыхания.
– Так, так, дыши! – стремясь перекричать ветер, она изо всех сил напрягала голосовые связки.
Мужчина слегка приподнял правую руку, пробормотал что-то бессвязное, повторяя какое-то слово – какое именно, разобрать было трудно, но, похоже, чье-то имя, – и вцепился в запястье Роуан.
Она слегка похлопала его по сморщившемуся от боли лицу, прислушиваясь к прерывистому, учащенному дыханию и с радостью отмечая, что голубые глаза наполнились жизнью, а взгляд их устремлен прямо на нее. Роуан словно впервые увидела человеческие глаза – сверкающие, сияющие, поистине прекрасные.
– Ты слышишь меня, я знаю. Продолжай дышать. Я спущусь вниз за одеялами.
Роуан попыталась высвободиться, но незнакомец задрожал всем телом и никак не желал отпускать ее. Теперь он смотрел мимо нее, куда-то вверх, потом медленно поднял левую руку… По палубе наконец-то полоснул луч света. Вертолет подоспел вовремя, ибо туман становился все более густым, а глаза Роуан застилали слезы от жгучего ветра. Она едва видела вращающиеся лопасти вертолетного винта.
Роуан обессиленно повалилась на палубу.
– Все в порядке. Все отлично. Сейчас они тебя заберут, – пробормотала она в ответ на его безуспешную попытку что-то сказать и тут же повернулась к спустившимся на палубу служащим береговой охраны, чтобы дать им необходимые инструкции. Мужчину следовало со всей осторожностью поместить в вертолет, но ни в коем случае не переносить его пока в теплое помещение и, ради бога, не давать ему горячего питья. У него сильное переохлаждение. Нужно вызвать по радио «скорую» к месту посадки вертолета.
Наблюдая за тем, как человека поднимают в вертолет, Роуан вдруг испытала безотчетный страх, хотя твердо знала, что бояться на самом деле нечего. Вердикт врачей не вызывал у нее сомнений: неврологические расстройства отсутствуют.

К полуночи сон одолел-таки Роуан. Но теперь она снова находилась в тепле и уюте. «Красотка Кристина», точно огромная люлька, качалась на темных волнах. Огни яхты пробивали клубы тумана, радар оставался включенным, а автопилот продолжал держать заданный курс. Роуан стянула с себя мокрую одежду, закуталась потеплее и, поудобнее устроившись на койке в рулевой рубке, с наслаждением пила обжигающий кофе.
Этот человек, а точнее, выражение его глаз заинтриговало ее. Майкл Карри… кажется, это имя назвали служащие береговой охраны, когда она связалась с ними. Как выяснилось, он находился в воде не менее часа, прежде чем его заметила Роуан. Однако ее прогноз полностью оправдался: «неврологические расстройства отсутствуют». Пресса называла случившееся не иначе как чудом.
К сожалению, в машине «скорой помощи» он повел себя совершенно неадекватно и буквально впал в буйство. Возможно, виной тому были налетевшие со всех сторон газетчики. Санитары ввели ему седативные препараты (полный идиотизм!) и таким образом несколько смазали картину (еще бы!), но сейчас состояние Майкла Карри оценивалось как «вполне удовлетворительное».
Роуан запретила упоминать ее имя в связи с этой историей, заявив, что не потерпит никакого вмешательства в свою личную жизнь.
Сотрудники береговой охраны с пониманием отнеслись к ее просьбе, поскольку репортеры постоянно досаждали и им самим. По правде говоря, у них и нет никаких сведений: сигнал бедствия был принят в самое неподходящее время и даже не был зарегистрирован как положено: не успели записать ни ее имя, ни название яхты…
Ну и прекрасно, обрадовалась Роуан и категорически пресекла все попытки что-либо узнать о ней.
«Красотка Кристина» дрейфовала… Перед глазами Роуан вновь возник лежащий на палубе Майкл Карри: как он поморщился, едва придя в себя, как отразился в его глазах падавший из рубки свет… Что же он тогда сказал?.. Какое-то слово, похожее на имя… Роуан толком не расслышала и теперь, конечно же, никак не могла его вспомнить.
А ведь если бы она не заметила тогда крохотную точку в сумеречной пляске волн, Майкл почти наверняка умер бы. Ей было неприятно представлять, как он качался на поверхности воды в темноте и тумане, а жизнь постепенно, капля за каплей, покидала тело. Слишком свежи были воспоминания.
До чего же все-таки красивый мужчина! Просто глаз не оторвать! Даже в бессознательном состоянии он притягивал взгляд. Несомненно, у него ирландский тип лица: широкое, с коротким, едва ли не картошкой, носом… В большинстве случаев подобную внешность можно назвать весьма заурядной. Но только не в отношении Майкла Карри: человека, обладающего такими глазами и таким ртом, заурядным не назовешь.
Роуан вдруг стало неловко: ей не следует рассматривать его с такой точки зрения. Отправляясь на поиски мужчин, она переставала быть врачом: женщина по имени Роуан стремилась провести время в компании анонимного партнера, чтобы потом, закрыв за ним дверь, спокойно уснуть в собственной постели. Но состояние здоровья этого человека интересовало именно доктора Роуан.
Кто, как не она, в полной мере мог представить себе все возможные последствия по меньшей мере часового пребывания в холодной воде, между жизнью и смертью? Кто лучше ее знал, какие нежелательные и даже необратимые изменения могли произойти в клетках его мозга?
Ранним утром, вернувшись домой и поставив яхту на стоянку, Роуан позвонила в больницу. Доктор Моррис, старший врач-ординатор, был еще на дежурстве.
– Я отлично представляю себе все трудности, с которыми вам придется столкнуться, – сказала ему Роуан, после того как вкратце объяснила, чем занимается в университетской клинике.
Она описала процесс «воскрешения» утопленника, не забыв упомянуть о том, что Карри ничего толком не сказал, только пробормотал нечто неразборчивое, и сообщила Моррису, какие именно инструкции относительно правильного обращения с пациентом, подвергшимся сильному переохлаждению, были даны ею санитарам. В заключение Роуан выразила уверенность, что молодой человек непременно скоро поправится.
– Да, не сомневаюсь. Его состояние не вызывает опасений, он действительно счастливчик, каких мало, – ответил доктор Моррис.
Он согласился с Роуан в том, что их беседа – обмен мнениями двух специалистов, которые понимают друг друга с полуслова, – должна носить конфиденциальный характер. Всем этим шакалам из средств массовой информации, толпившимся в коридоре, достаточно будет сообщить, что какая-то женщина, нейрохирург, в одиночку вытащила Карри из воды. Разумеется, психологически парень несколько не в себе: без конца твердит о каких-то видениях, возникших перед его глазами в минуты пребывания за гранью… К тому же его руки… с ними происходит нечто совершенно необычное…
– А что с его руками? – в голосе Роуан послышалась тревога.
– Речь идет не о параличе или о чем-нибудь в этом роде, а о… Ну вот, моя «пищалка» надрывается. Извините. Вызов.
– Слышу. Идет последний месяц моей стажировки в университетской клинике. Если потребуется помощь, вам достаточно лишь позвонить – и я немедленно приеду.
Роуан повесила трубку. Что же имел в виду доктор Моррис, говоря о руках? Она помнила, как Майкл Карри, пристально, не отрываясь, глядя ей в глаза, крепко обхватил ее запястье и не хотел отпускать.
– Я еще не свихнулась, – прошептала Роуан. – У этого парня с руками все в порядке.

На следующий день, раскрыв номер «Экземинер», Роуан узнала, что именно произошло с руками Майкла Карри.
По его словам, ему довелось пережить «мистическое приключение». Находясь где-то высоко над землей, он видел свое тело, плавающее в волнах Тихого океана. Ему пришлось испытать многое, однако сейчас он не в состоянии вспомнить все, и эта неспособность воссоздать в памяти пережитое буквально сводит его с ума.
Что касается слухов относительно его рук, то да, действительно, он вынужден постоянно держать их в черных перчатках, поскольку, стоит только прикоснуться к чему-либо, как его одолевают видения и образы. Майкл Карри не мог взять ложку или кусок мыла, без того чтобы не увидеть какую-то сцену или лицо какого-то человека, который трогал их до него.
Так, например, едва дотронувшись до распятия на четках, принадлежавших журналистке – автору этой статьи, он сообщил, что они куплены в Лурде в 1939 году и достались ей от матери.
Все им сказанное полностью соответствовало действительности. Больше того, немало сотрудников персонала Центральной больницы Сан-Франциско могут подтвердить, что Майкл Карри обладает столь удивительным даром.
Далее в статье говорилось, что Карри жаждет поскорее покинуть больницу и мечтает навсегда избавиться от своих внезапно обретенных сверхъестественных способностей. А еще ему хочется вернуть память и во всех подробностях вспомнить то, что произошло с ним «наверху».
Роуан внимательно всмотрелась в большую черно-белую фотографию Майкла Карри, сидящего в больничной постели. Весьма привлекателен, да, а улыбка просто удивительная. Он, конечно же, обладал обаянием – именно таким, какое свойственно выходцам из рабочей среды. Даже висевшая у него на шее тонкая золотая цепочка с крестом лишь подчеркивала мускулистость плеч. Многие пожарные и полицейские носили подобные цепочки, и Роуан испытывала восхитительное ощущение, когда маленький золотой крестик, медальон или что-нибудь еще в том же роде, словно поцелуй, слегка касались ее лица или нежно скользили по векам.
Однако руки в черных перчатках, особенно четко выделявшиеся на белой простыне, производили довольно зловещее впечатление. Неужели все, о чем рассказано в статье, – правда? Несомненно. В этом Роуан была абсолютно уверена – ей приходилось сталкиваться с куда более странными явлениями.
«Не встречайся с этим парнем. Ты не нужна ему, а тебе незачем спрашивать о его руках».
Роуан вырвала статью, сложила ее и спрятала в карман, где та и пролежала до следующего утра, когда после ночного дежурства в Центре нейротравматологии Роуан забрела в кафетерий и раскрыла «Кроникл».
На третьей странице она увидела еще одно фото. На этот раз лицо Карри, снятое крупным планом, было мрачным, – возможно, у него поубавилось уверенности в себе. Майклу уже не раз пришлось демонстрировать свои необыкновенные психометрические способности, но ему хотелось, чтобы многие десятки людей, ставшие свидетелями проявления сверхъестественного дара, поняли, что все это не более чем иллюзия. Помочь кому-либо из них Карри не в состоянии.
Его же самого более всего сейчас заботило то путешествие, о котором он ничего не помнил, те сферы, которые он посетил, когда утонул.
«Существует причина моего возвращения обратно, – утверждал он. – Уверен, что существует. Мне предоставили выбор, и я предпочел вернуться. Потому что должен сделать что-то очень важное. Я это знаю. У меня есть предназначение. Оно каким-то образом связано с… порталом и с каким-то числом. Но я не могу вспомнить это число… Точнее говоря, я вообще ничего не помню о том, что тогда случилось. Такое ощущение, словно наиболее важное событие моей жизни начисто стерто из памяти. И как его восстановить, я не знаю».
Заявление Карри кому-то могло показаться бредом безумца, подумалось Роуан. Однако в действительности такого рода состояние «на грани смерти», как известно, пришлось пережить многим. Свидетельства об этом давно перестали быть сенсационными. Зачем же тогда вокруг него подняли шумиху?
Ту часть статьи, где говорилось о его руках, Роуан прочла более внимательно, в особенности рассказы очевидцев. Ах, если бы у нее нашлось пять минут, чтобы принять участие в проведении экспериментов или хотя бы при этом присутствовать!
Перед ее глазами вновь возникла палуба яхты с лежащим на ней Майклом Карри, отчетливо вспомнилось выражение его лица.
Интересно, что он ощущал, держа ее за руку? И что бы он почувствовал сейчас, приди к нему Роуан со своими воспоминаниями о том происшествии? Что, если бы она попросила его продемонстрировать свои способности в обмен на скудную информацию?.. Нет…
Ей противна даже мысль о том, чтобы предложить человеку такую сделку. Как может она, врач, думать не о том, в чем нуждается он, а о своих собственных желаниях?! Это еще хуже, чем вообразить его рядом с собой в постели или за чашкой кофе в маленькой каюте яхты.
Как только выдастся свободная минутка, надо непременно позвонить доктору Моррису и поподробнее расспросить его обо всем, что связано с Карри. Хотя… Кто знает, когда она появится, эта свободная минутка… Сейчас, по крайней мере, она едва не падает замертво от усталости и недосыпания, но должна опять спешить в послеоперационное отделение, где ее ждут. Быть может, в создавшейся ситуации самым разумным будет оставить Карри в покое? Наверное, так лучше для них обоих.

В конце недели сан-францисская газета «Кроникл» поместила на первой странице пространную, обильно насыщенную подробностями статью.

«ЧТО СЛУЧИЛОСЬ С МАЙКЛОМ КАРРИ?
Этому человеку сорок восемь лет. По профессии он подрядчик, специалист по реставрации старых зданий Викторианской эпохи. Карри является владельцем компании „Большие надежды“ и стал поистине легендой нашего города за умение превращать развалины в блистательные особняки и за особую дотошность в воссоздании подлинности интерьеров – вплоть до деревянных шпилек и квадратных гвоздей.
Ему же принадлежит небольшой магазин на Кастро-стрит, торгующий в числе прочего старинными ваннами на „когтистых лапах“ и такими же старинными унитазами.
Особую известность принесли Карри тщательно выполненные подробные чертежи реставрируемых зданий. Его проекты вошли в книгу „Величественные здания Викторианской эпохи: фасады и интерьеры“.
Некоторые работы Майкла Карри были отмечены наградами, в частности отель „Барбари-Кост“ на Клэй-стрит, а также отель „Джек Лондон“ на Буэна-Виста-вест…»

Роуан пробежала глазами еще несколько абзацев…
Сейчас Майкл Карри не у дел. Компания «Большие надежды» на время приостановила свою деятельность. Ее владельца занимает другое: он отчаянно пытается вспомнить, какие же откровения были явлены ему в течение того знаменательного часа, который он провел в воде – между жизнью и смертью.
«Это не было сном, – продолжала читать Роуан. – Точно знаю, что говорил с людьми – они объяснили мне смысл того, что необходимо сделать. Я принял их объяснения и попросил отправить меня обратно».
Что касается отношения Карри к проявившимся у него способностям, оно оставалось все тем же, то есть он воспринимал их как некий случайный побочный эффект: «Вспышка – и передо мной какое-то лицо или чье-то имя. Все это совершенно несущественно».
Вечером того же дня Роуан увидела Майкла в телевизионных новостях: живой человек из плоти и крови, незабываемые голубые глаза и открытая улыбка. В его облике было что-то невинное, а естественное, иногда прямолинейное поведение в корне отличалось от манеры держать себя тех, кто в стремлении добиться чего-либо в этом мире не гнушался никакими средствами.
– Я должен вернуться домой, – заявил тележурналистам Майкл Карри.
Что у него за акцент? Интересно, может, он родом из Нью-Йорка?
– Не в свой дом в Сан-Франциско, а туда, где я родился, в Новый Орлеан. – (Так вот откуда его акцент!) – Могу поклясться, что это каким-то образом связано с произошедшим. Перед моими глазами все время мелькают картины родных мест.
Он слегка пожал плечами. Черт побери, какой обаятельный парень!
Интервью продолжалось. Нет, Майкл не вспомнил ни единого фрагмента своих видений. Врачи отказываются выписать его из клиники, хотя и признают, что физически Карри вполне здоров.
– Расскажите нам о своих необыкновенных способностях, Майкл, – попросил репортер.
– Я не хочу о них говорить. – Он вновь слегка пожал плечами и бросил мимолетный взгляд на руки в черных перчатках. – Я хочу встретиться и побеседовать с теми, кто меня спас, – со служащими береговой охраны, доставившими меня на берег, и с владелицей яхты, женщиной, которая вытащила меня из воды. Я только потому и согласился на это интервью, что надеюсь с помощью телевидения разыскать этих людей. Быть может, они дадут о себе знать.
На экране появились двое тележурналистов и в полушутливой форме принялись рассуждать о сверхъестественных способностях. Оба своими глазами видели, как Майкл их демонстрировал.
Какое-то время Роуан сидела неподвижно. Ни единой мысли в голове… Новый Орлеан… он просил, чтобы она связалась с ним… Новый Орлеан… Что ж, надо откликнуться. Роуан обязана это сделать. Она слышала просьбу об этом из его собственных уст. А насчет Нового Орлеана – она должна прояснить для себя этот вопрос. Ей нужно поговорить с Майклом… или написать ему.
Тем же вечером, как только Роуан приехала домой, она подошла к старому письменному столу Грэма, достала несколько листов бумаги и принялась за письмо Карри.
Роуан как можно более подробно изложила все произошедшее, начиная с того момента, когда она заметила его в воде, и вплоть до появления вертолета береговой охраны. После некоторого колебания она указала номер своего домашнего телефона, адрес и сделала маленькую приписку:
«Мистер Карри, я тоже родом из Нового Орлеана, хотя никогда там не жила. Меня удочерили в день моего рождения и немедленно увезли. Вероятно, это не более чем совпадение, что и вы тоже уроженец Юга, но, думаю, мне следовало вам об этом рассказать. Там, на палубе яхты, вы довольно крепко и достаточно долго держали мою руку в своей. В создавшихся обстоятельствах мне бы не хотелось добавлять вам хлопот. И если вы тогда получили какие-либо туманные телепатические послания, забудьте, ибо к вам они явно не имеют никакого отношения».
В целом тон письма был мягким и вполне нейтральным. Она лишь сообщила, что верит в его способности и в случае необходимости готова оказать любое содействие. Никаких просьб или тем более требований. Прежде всего ей хотелось завоевать его доверие.
«Если вам понадобится поговорить со мной, – добавила Роуан в заключение, – позвоните мне в университетскую клинику или домой».
И все же Роуан не давала покоя одна идея… Ей хотелось вложить свою руку в его и… «Однажды я испытала весьма необычное состояние и теперь попытаюсь сосредоточиться на воспоминании о нем. Все, о чем я вас прошу, это рассказать мне о том, что вы увидите. Вы сделаете это? Я не имею права напоминать вам о том, что спасла вам жизнь…»
Это верно, она не имеет права. А значит, не имеет права и просить его о чем-либо!
Роуан послала письмо федеральной экспресс-почтой на имя доктора Морриса.
Тот позвонил ей на следующий день и сообщил, что накануне, сразу после телевизионной пресс-конференции, Карри выписался из больницы.
– Знаете, доктор Мэйфейр, он ведет себя как лунатик, но у нас нет законных оснований держать его в клинике. Я передал ему ваши слова о том, что на палубе он ничего не говорил. Однако Майкл слишком одержим, чтобы забыть свои бредни. Он считает, что обязан вспомнить все виденное там. Вы же знаете: первопричину всего, тайну вселенной, свою цель, портал, число, камень… Такой чепухи вы еще не слышали. Ваше письмо я переслал ему домой, но мало шансов, что он его прочтет. Почта приходит к нему мешками.
– А все, что связано с его руками, – это правда?
Доктор Моррис несколько мгновений молчал.
– Откровенно говоря, ни с чем подобным я в своей жизни не сталкивался. И тем не менее рассказ на сто процентов соответствует действительности. Если бы вы это увидели своими глазами, уверяю вас, испытали бы сильнейшее потрясение.

На следующей неделе история Майкла Карри перекочевала на страницы «желтой» прессы. Еще через пару недель свои версии представили журналы «Пипл» и «Тайм». Роуан аккуратно вырезала статьи и фотографии. Было ясно, что фотографы преследуют Карри по пятам и подстерегают его повсюду. Вот он возле своего магазина на Кастро-стрит, а вот – на ступенях собственного дома…
Внутри Роуан нарастало яростное желание оградить его от назойливой публики – они должны наконец прекратить эту наглую охоту.
Впрочем, ей тоже следует оставить его в покое.
К началу июня сам Майкл Карри прекратил всякое общение с журналистами. Бульварные газетенки кормились эксклюзивными интервью с очевидцами его удивительных способностей…
«Он коснулся сумочки и все рассказал мне о моей сестре, повторил все слова, которые она говорила, когда дарила мне эту сумочку. У меня буквально в ушах зазвенело… А потом он сказал, что моя сестра мертва…»
В конце концов по местному каналу Си-би-эс объявили, что Майкл Карри заперся в своем доме на Либерти-стрит и полностью отгородился от внешнего мира.
Друзья пребывали в недоумении и высказывали свою озабоченность.
– Он разочарован и сердит, – заявил один из соучеников Майкла по колледжу. – Я думаю, он просто сбежал от мира.
Реставрационная компания «Большие надежды» закрылась на неопределенное время. Врачи Центральной больницы Сан-Франциско тревожились, поскольку давно не видели своего пациента.
В июле в «Экземинер» появилось сообщение, что Карри «потерялся», а точнее, попросту «исчез».
Журналист из телепрограммы «Новости в одиннадцать» стоял на ступенях массивного дома Викторианской эпохи, указывая на гору нераспечатанных писем, торчащих из мусорного ящика возле боковых ворот.
– А не скрывается ли Карри внутри этого прекрасного здания, которое много лет назад он с такой любовью восстанавливал? Не он ли сидит или лежит в одиночестве в единственной освещенной комнате на верхнем этаже?
Поморщившись от негодования, Роуан выключила телевизор. У нее было такое чувство, будто она подглядывала в замочную скважину. Какая наглость – притащить ораву телевизионщиков с камерой прямо к дверям его дома!
Но в памяти остался мусорный бак, доверху набитый нераспечатанными конвертами. А что, если и ее письмо постигла та же участь? Мысль о том, что Майкл заперся в своем доме, страшится мира, нуждается в совете, выводила ее из равновесия.
Хирурги, будь то мужчины или женщины, отличаются от остальных людей прежде всего своей уверенностью в том, что им по силам разрешать критические ситуации. Потому они и обладают смелостью, взяв в руку скальпель, вторгаться в тела пациентов. Роуан хотелось что-то сделать: отправиться туда, постучаться в дверь. Но сколько людей побывало перед этой дверью до нее?
Нет, Майкл Карри не нуждался в еще одной посетительнице. Особенно если у этой посетительницы имелись собственные мотивы для визита.

По вечерам, когда Роуан возвращалась домой и уходила в море, чтобы побыть наедине со своими мыслями, память неизменно возвращала ее в тот незабываемый день. На мелководье за Тайбуроном было почти тепло. Прежде чем отдаться на волю холодных ветров залива Сан-Франциско, Роуан задерживалась здесь ненадолго и только потом направляла яхту в бурные океанские волны. Резкая перемена в окружающей атмосфере доставляла ей почти эротическое наслаждение. Взяв курс на запад, она всякий раз любовалась громадными опорами моста «Голден-Гейт», в то время как мощная океанская яхта медленно, но уверенно двигалась вперед, к едва различимому вдали горизонту.
Волны Тихого океана монотонно и словно отрешенно бились о борт судна. Окидывая взором вечно неспокойную поверхность, простирающуюся под почти бесцветным закатным солнцем до самого края, где в туманной дымке сходятся небо и море, невозможно верить во что-либо, кроме самой себя.
А Майкл верил, что вернулся назад ради какой-то цели. Как странно! Человек, посвятивший жизнь восстановлению прекрасных зданий, человек, чьи рисунки и чертежи стали достоянием хрестоматийных изданий, человек, казалось бы слишком разумный и образованный, чтобы верить в подобное, неуклонно и убежденно нес в себе эту веру.
Но ведь он действительно перешел грань, отделявшую жизнь от смерти! Ему, как и другим, довелось испытать те ощущения, о которых уже столько сказано и написано: состояние невесомости, вознесение в небесные выси, способность отстраненно наблюдать за оставшимся внизу миром.
С Роуан ничего подобного не случалось. Однако с нею происходили другие, не менее странные, события. И в то время как о путешествии Карри знал едва ли не весь мир, никто даже не догадывался о тех тайнах, которые хранила в душе она, Роуан Мэйфейр.
Но мысль о том, что произошедшие с ней события могли быть кем-то спланированы и имели какое-то определенное, специфическое значение, выходила за рамки ее понимания. Роуан всегда считала – и это приводило ее в ужас, – что причиной всему ее одиночество, изнуряющий труд, лихорадочное стремление внести разнообразие туда, где оно едва ли возможно. Как будто пытаешься рисовать прутиком на поверхности океанских волн. Чем отличается она от прочих людей в мире, от маленьких человечков, строящих свои маленькие планы, которые через несколько лет обращаются в ничто и теряют всякий смысл? Хирургия столь сильно притягивала Роуан прежде всего потому, что позволяла поднимать на ноги даже тех, кого окружающие уже причислили к покойникам. Она, доктор Роуан Мэйфейр, прогоняла смерть и возвращала людей к жизни, и те искренне благодарили ее. В этом состояла единственная подлинная ценность существования. «Спасибо, доктор! Мы никогда не думали, что она снова сможет ходить» – за такие слова Роуан готова была отдать все, что угодно.
Но если говорить о какой-то великой жизненной цели… предназначении, ради которого необходимо вернуться в мир живых… Каково было предназначение женщины, скончавшейся при родах от удара и уже не слышавшей, как кричит ее новорожденный ребенок в руках у врача? А в чем состояло предназначение мужчины, сбитого пьяным водителем на пути из церкви домой?
Вот у того человеческого зародыша, которого ей довелось однажды видеть, действительно было предназначение. Зародыш жил и дышал, глаза его оставались закрытыми, маленький ротик напоминал рыбий. От его ужасно несоразмерной головы и крошечных ручек во все стороны тянулись провода. Этот нерожденный человечек спал в специальном инкубаторе в ожидании момента, когда его ткани понадобятся для пересадки, а двумя этажами выше ждал пациент, которому должны были сделать пересадку.
Тогда Роуан сделала для себя важное и страшное открытие. Оказывается, вопреки всем законам, в недрах громадной клиники можно искусственно поддерживать жизнь маленьких человеческих зародышей, а потом по своему врачебному усмотрению отрезать от них кусочки тканей, чтобы помочь, скажем, пациенту с болезнью Паркинсона, который к тому времени успел прожить на этом свете шестьдесят лет и которому для продолжения существования необходимо пересадить ткани недоношенного плода. Так вот, если это называется предназначением, Роуан предпочитает оперировать огнестрельные раны. Чего-чего, а такой практики на отделении экстренной помощи хватало с избытком.
Роуан никогда не забудет холодный мрачный день накануне Рождества, когда доктор Лемле вел ее по пустынным коридорам Института Кеплингера.
– Вы нужны нам здесь, Роуан, – говорил он. – Я хочу, чтобы вы работали здесь, и с легкостью могу организовать ваш переход из университета. Я знаю, что́ нужно сказать Ларкину. А сейчас покажу вам нечто, что способны понять и оценить вы, но не Ларкин. В университете вы такого не увидите.
Увы, она не сумела. Точнее, к своему ужасу, слишком хорошо поняла и оценила.
– Строго говоря, то, что находится перед вами, не является жизнеспособным…
Так начал тогда свои объяснения доктор Карл Лемле, чьим блестящим умом, дерзкими планами и даром предвидения столь восхищалась Роуан.
– Это существо не является даже живым. Оно мертво, совершенно мертво, ибо мать избавилась от него посредством аборта в нашей же клинике, этажом ниже. А значит, этот зародыш не человек, не личность. Но кто сказал, что мы должны выбросить его, как выбрасывают ампутированные конечности? Ведь мы знаем, что, поддерживая жизнь в этом крошечном тельце и других, подобных ему, мы обретаем золотую жилу: уникальнейшие ткани, обладающие высоким уровнем приспособляемости, универсальные по степени совместимости, в корне отличающиеся от всех остальных человеческих тканей. При нормальном процессе развития плода эти бесценные клетки неизменно отторгаются. Но в данном случае о нормальном развитии не идет и речи, поскольку мать обрекла это существо на гибель. А ведь благодаря его клеткам мы можем совершить такие открытия в области неврологической трансплантации, что «Франкенштейн» Мэри Шелли превратится в сказочку для чтения перед сном.
Да, все обстояло именно так. Утверждение Лемле о возможности в недалеком будущем производить полную пересадку мозга трудно было подвергнуть сомнению. Достижения медицины позволят спокойно извлечь этот орган мышления из какого-нибудь старого, изношенного тела и пересадить в новое, жизнеспособное и сильное. В перспективе врачи научатся даже выращивать новые мозговые ткани и в случае необходимости оказывать помощь природе.
– Видите ли, Роуан, важнейшим достоинством тканей нерожденного плода является то, что после пересадки они не отторгаются организмом реципиента. Признайтесь, понимаете ли вы всю значимость подобного открытия? Вы только представьте: совсем крошечный фрагмент ткани зародыша – считаные клетки – пересаживается в глаз взрослого человека, где клетки продолжают расти и развиваться, приспосабливаясь к новым для себя условиям. Боже мой, разве вы не понимаете, что это позволит нам участвовать в процессе эволюции? А ведь мы еще только в самом начале…
– Не мы. Вы, Карл.
– Роуан, вы самый выдающийся хирург из всех, с кем мне когда-либо доводилось работать. И если только вы…
– Я на это не соглашусь! Я никогда не стану убийцей.
«И если я не выберусь отсюда как можно скорее, то начну кричать, – мысленно добавила Роуан. – Я должна уйти, потому что уже совершила убийство».
Тем не менее это действительно цель. Как они говорят, цель, взятая по максимуму.
Разумеется, Роуан нигде и словом не обмолвилась об экспериментах Лемле – не позволила корпоративная врачебная этика. Да и по силам ли обыкновенному стажеру бороться против столь известного и влиятельного мэтра медицины?! Поэтому она просто отошла в сторону.
Позже, когда они пили кофе, сидя возле камина в ее доме, и огоньки рождественской елки отражались в стеклянных стенах, Лемле вернулся к этой теме:
– Знаете, Роуан, а ведь опыты на живых человеческих зародышах проводятся повсеместно. В противном случае не возникла бы необходимость в издании закона, запрещающего подобные эксперименты.
Конечно, в предложении Лемле не было ничего удивительного. А вот соблазн казался слишком уж сильным. По сути, сила искушения была почти равна силе отвращения, испытываемого Роуан. Какой исследователь – а нейрохирург всегда исследователь в полном смысле этого слова – не предавался подобного рода мечтаниям?
После того как Роуан посмотрела фильм о докторе Франкенштейне, ей вдруг захотелось оказаться на месте того безумца-ученого – работать в собственной лаборатории, в горах… Действительно, как интересно было бы увидеть результаты собственных экспериментов! Но для этого необходимо относиться к живому человеческому мозгу как к лабораторному препарату, забыть обо всех заповедях и законах нравственности… А вот этого-то Роуан сделать не могла.
Посещение Института Кеплингера стало для нее кошмарным рождественским подарком. После беседы с Лемле преданность доктора Мэйфейр травматологической хирургии лишь возросла. Увидев маленького уродца, отчаянно пытавшегося дышать, Роуан словно сама заново родилась, обрела ясную целенаправленность в жизни и одновременно неизмеримую силу. В университетской клинике она буквально творила чудеса, и потому к ней обращались даже в самых, казалось бы, безнадежных случаях: когда мозговая ткань пострадавшего растекалась по носилкам или из проломленного черепа торчал лишь обух топора.
Возможно, искалеченный человеческий мозг виделся Роуан средоточием всех трагедий мира – свидетельством того, как жизнь снова и снова подвергается сокрушительному нападению со стороны жизни. Когда Роуан приходилось убивать – а ей и в самом деле доводилось это делать, – ее действия травмировали мозг другого человека, разрушали его ткани и клетки. Похожую картину она часто наблюдала у лежащих перед ней на операционном столе пациентов, чьих имен она даже не знала. А тем, кого убила сама Роуан, никто и ничем помочь уже не мог.
Но встретиться с Майклом Карри она стремилась не для того, чтобы завести спор о цели и предназначении. И не затем, чтобы затащить его в свою постель. Ей хотелось того же, что и всем остальным, кто толпился возле него. Именно по этой причине Роуан так и не отважилась переступить порог Центральной больницы Сан-Франциско, лишив себя возможности увидеть его и лично наблюдать за его выздоровлением.
Роуан хотелось узнать о тех убийствах нечто такое, о чем не могли ей поведать результаты вскрытия. Важно, что увидит и почувствует он, прикоснувшись к руке Роуан, в то время как она будет вспоминать о тех людях. Конечно, если ей достанет на это смелости. Ведь тогда, на палубе яхты, он явно испытал какие-то ощущения, но где гарантия, что они не изгладились из его памяти вместе с видениями.
Роуан все это понимала. Давно поняла, по крайней мере каким-то уголком своего сознания. И теперь, спустя несколько месяцев, идея использовать дар Майкла Карри в собственных целях не стала для нее менее отталкивающей.
Карри заперся в своем доме на Либерти-стрит и нуждался в помощи.
Хорошо, допустим, она придет к нему и скажет: «Я врач и верю, что у вас бывают видения, равно как и в силу, появившуюся в ваших руках. Верю, потому что знаю о существовании такого рода необъяснимых психических феноменов. Более того, я сама обладаю столь же противоестественными способностями, которые сбивают меня с толку и порой полностью выходят из-под моего контроля. Я могу убивать по своему желанию». Подействуют ли ее слова на Карри?
С какой стати это должно его заинтересовать? Сколько людей, убежденных в истинности его дара, толпится вокруг – но разве ему становится от этого легче? Он умер, вернулся к жизни, а теперь потихоньку сходит с ума. И все же, если она расскажет ему о себе (а эта мысль стала теперь для Роуан навязчивой), он, возможно, единственный человек в целом мире, способный понять ее и поверить ее словам.
Наверное, рассказать кому-нибудь о тех случаях – чистое безумие. Роуан то и дело пыталась убедить себя в обратном и знала, что рано или поздно непременно поделится с кем-либо своей тайной. А если этого не случится, то рано или поздно ее тридцатилетнее молчание будет нарушено, и не просто нарушено, а буквально разорвано в клочья нескончаемым воплем, который заглушит все звуки мира.
Сколько голов она заштопала на операционном столе! Но разве это имеет хоть какое-то значение, если в памяти постоянно присутствуют те трое – те, кого она убила?.. Обескровленное лицо Грэма, из которого уходила жизнь. Маленькая девочка, бившаяся в конвульсиях на покрытой гудроном дорожке. И мужчина, падающий на руль собственного джипа.
Едва став интерном, Роуан использовала все доступные ей официальные каналы и получила данные о результатах вскрытий, проведенных после каждой из этих смертей… Инсульт, субарахноидальное кровотечение, врожденная аневризма… Она очень внимательно изучила все детали.
На обычном человеческом языке это звучало примерно так: «…невыявленная слабость стенки артерии, которая по непонятным причинам вдруг разорвалась, вызвав внезапную смерть». Смерть, которую невозможно было предвидеть заранее. Иными словами, никто не мог даже представить, что эта шестилетняя девочка вдруг упадет на землю и забьется в судорогах, хотя только что она как ни в чем не бывало вовсю колошматила и таскала за волосы свою сверстницу Роуан. Несчастному ребенку уже ничем нельзя было помочь: кровь хлынула из носа и ушей, глаза закатились… Поэтому взрослые поспешили увести остальных детей в класс, подальше от печального зрелища.
– Бедняжка Роуан, – утешала ее потом учительница. – Ты должна понять, что у этой девочки было заболевание, о котором врачи не знали. Она могла умереть от него в любую минуту. А то, что это случилось во время вашей драки, не более чем совпадение.
Именно тогда Роуан осознала бесспорную истину – ту единственную истину, которая никогда не откроется учительнице и которая состояла в том, что виной всему была… Роуан. Именно она погубила девочку.
От подобного легко отмахнуться: дети склонны брать на себя вину за происшествия, сути которых не понимают. Но все дело в том, что, едва девочка повалилась на гудрон игровой площадки, Роуан испытала какое-то странное внутреннее ощущение. Впоследствии, перебирая в уме подробности давнего происшествия, она пришла к выводу: охватившее ее в тот момент и словно выплеснувшееся наружу ощущение в чем-то сродни сексуальному возбуждению. При виде лежавшей на спине обидчицы у Роуан как будто сработало диагностическое чутье, подсказавшее, что девочка умрет.
Как бы то ни было, Роуан сумела забыть про этот случай. Грэм и Элли, как и полагалось заботливым, по калифорнийским понятиям, родителям, водили ее к психиатру. Она играла с его куклами – маленькими игрушечными девочками, говорила то, что психиатр хотел от нее услышать, а тем временем люди то и дело умирали от «ударов».
Через восемь лет после происшествия в школе на пустынной дороге, вьющейся меж холмов Тайбурона, вылезший из джипа мужчина зажал Роуан рот и гадким голосом – вкрадчивым и исполненным наглости – произнес:
– Только попробуй пикнуть, милашка.
Ее приемным родителям и в голову не приходило провести параллель между гибелью той маленькой девочки и внезапной смертью напавшего на Роуан насильника как раз в тот момент, когда она отчаянно боролась, пытаясь вырваться из его цепких рук. Тогда ей вновь довелось испытать уже знакомое необычное, острое ощущение: гнев буквально захлестнул Роуан, заставляя цепенеть тело и лишая ее способности ясно мыслить. Все кончилось тем, что мерзавец вдруг ослабил хватку и уткнулся лицом в руль…
В отличие от остальных Роуан со спокойной уверенностью связала оба случая воедино. Разумеется, не сразу, не тогда, когда, с силой рванув дверцу джипа, с криком понеслась по дороге, – в те минуты она даже не сознавала, что спасена. Свои умозаключения Роуан сделала уже дома, после ухода дорожного патруля и криминалистов. Лежа в темноте, она размышляла в одиночестве и в конце концов поняла, что смерть насильника была вызвана ею.
Между тем случаем и смертью Грэма пролегло еще почти пятнадцать лет… Элли умирала от рака и была слишком слаба и измучена, чтобы делать какие-либо сопоставления. А Роуан, конечно же, не собиралась, подвинув стул к постели матери, присесть рядом и сказать что-нибудь вроде: «Мама, мне кажется, его убила я. Он постоянно обманывал тебя, хотел развестись. Даже не мог подождать каких-нибудь два месяца – два несчастных месяца, оставшиеся до твоей смерти».
Такая картина могла возникнуть лишь в ее воображении – узор мыслей, хрупкий, как паутина. Но мысленная картина – это еще не намерение. Картины и узоры могут возникать в голове когда угодно и оставаться там на длительное время, а намерение должно быть спонтанным и быстровыполнимым.
«Ты не посмеешь это сделать! Ты не посягнешь на жизнь!» Она раз и навсегда запретила себе вспоминать о драке с девочкой и даже о сражении с насильником в джипе. И уж тем больший ужас вызывали у нее воспоминания о последнем разговоре с Грэмом.
– Как это понимать – ты «подготовил все необходимые бумаги»? – спросила тогда ошеломленная Роуан. – Ведь Элли умирает! И ты рассчитываешь на мою поддержку?
Грэм схватил ее за руки и попытался поцеловать.
– Роуан, я люблю тебя. Но она уже не та женщина, на которой я женился.
– Вот оно что! Не та женщина, которую ты обманывал в течение тридцати лет?
– Там, в спальне… она… она уже не человек… А я хочу помнить ее такой, какой она была…
– И ты осмеливаешься говорить это мне?..
На какое-то мгновение его глаза остановились, а с лица исчезла презрительная гримаса. Люди всегда умирают с умиротворенным выражением лица. И у того человека в джипе, готового ее изнасиловать, лицо вдруг стало таким отрешенным…
В ожидании приезда «скорой помощи» Роуан успела склониться над Грэмом и приложить к его голове стетоскоп. Она услышала совсем тихий звук, настолько слабый, что не каждый врач смог бы его расслышать. Но Роуан отчетливо различила его – шум устремившегося в одну точку потока крови…
Никому и в голову не пришло в чем-либо ее обвинить. Да и на каком основании?! Она же сама врач и находилась рядом, когда случился весь этот «ужас». Бог свидетель, она сделала все, что смогла.
Разумеется, все знали, что Грэм был весьма далек от идеала: и его коллеги-адвокаты, и секретарши, и даже его последняя пассия, эта маленькая дурочка Карен Гарфилд, без зазрения совести притащившаяся потом в их дом, чтобы попросить какую-нибудь из его вещей «на память». Все, кроме жены Грэма. Но его смерть не вызвала ни малейшего подозрения. С какой стати? Человек умер от вполне естественных причин как раз в тот момент, когда уже совсем было собрался сбежать, прихватив с собой кругленькую сумму, унаследованную женой, и двадцативосьмилетнюю идиотку, которая уже успела продать свою мебель и купить два авиабилета на рейс до Санта-Крус.
Однако смерть Грэма была вызвана отнюдь не естественными причинами.
К тому времени Роуан уже успела освоиться со своим диагностическим чутьем, постоянно развивала его и совершенствовала. И едва она положила руку на плечо Грэма, оно подсказало ей: смерть нельзя назвать естественной.
Казалось бы, достаточно одного этого. И все же а вдруг она ошибается? А что, если речь идет о простом совпадении? Что, если она всего-навсего обманута хитросплетением событий?
Допустим, она встретится с Майклом Карри. Допустим, он возьмет ее за руку, а она закроет глаза и станет вспоминать обстоятельства тех смертей. Возникнут ли перед его мысленным взором те же картины, что довелось увидеть ей, или ему откроется объективная истина: «Ты их убила»? Стоит все же рискнуть…

Роуан долго и без всякой цели бродила по клинике, мерила шагами просторные, устланные коврами приемные, шла мимо палат, пациенты которых ее не знали и никогда с ней не встретятся. Она чувствовала, как в ней нарастает и становится всепоглощающим давно поселившееся в душе желание поговорить с Майклом Карри. Между ней и этим человеком существовала тесная связь. Доказательством тому служат и происшествие в океане, и таинственные особенности психики обоих. По не до конца понятным ей самой причинам Роуан была уверена, что рассказать о когда-то содеянном может только Майклу, ему одному.
Ей было нелегко смириться с собственной слабостью. Ибо отпущение грехов за совершенные убийства она получала только у операционного стола – когда сестры подавали ей стерильный халат и стерильные перчатки и она вставала перед алтарем Бога.
По складу характера Роуан принадлежала к числу отшельников-одиночек. Она умела слушать, но неизменно оставалась более холодной, нежели окружавшие ее люди. Особое чутье оказывало ей бесценную помощь не только в медицине – благодаря ему она всегда безошибочно распознавала подлинные чувства других людей.
Довольно рано, лет в десять или двенадцать, Роуан поняла, что в других людях присущее ей чутье развито далеко не в такой степени, а иногда отсутствует вовсе. Взять хотя бы так любимую ею Элли. Бедная женщина даже не подозревала, что Грэм не любит ее, что она нужна мужу лишь затем, чтобы было кого порочить и кому лгать, и в то же время ему жизненно необходимо постоянно держать ее при себе, в полном и безоговорочном подчинении.
Иногда Роуан хотела обладать подобным неведением – не знать, когда тебе завидуют или испытывают к тебе неприязнь, не ловить людей на лжи. Полицейские и пожарные именно тем и нравились ей, что в определенной степени были легко предсказуемыми людьми. А возможно, нечестность, присущая этому племени, не настолько раздражала ее. Их хитрости казались безобидными в сравнении с запутанной, коварной, исполненной бесконечной злобы непорядочностью людей более образованных.
Конечно, экстрасенсорный дар Роуан был бесценен для диагностики, и это в полной мере оправдывало его наличие.
Но могло ли что-нибудь оправдать ее способность убивать одним лишь усилием воли и исключительно по собственной прихоти? Содеянное можно было только искупить. Но какое полезное применение могла она найти своему необычному дару?
Самое страшное, что столь неординарные способности вполне поддавались научному объяснению, равно как и психометрический дар Майкла Карри: они могли быть связаны с энергией, которую можно измерить, с теми или иными сложными физическими явлениями, объяснить которые рано или поздно будет не более сложно, чем возникновение электричества, принципы действия микроволн или колебаний высокой частоты. Карри получал информацию от предметов, которых касался, и все воспринимаемые им образы, весьма вероятно, могли являться особыми видами энергии. Очень может быть, что любой существующий предмет, любая поверхность, любой кусочек материи хранят в себе подобные «впечатления», принадлежащие к разряду измеримых.
Однако Роуан не интересовала парапсихология. Ее завораживало то, что можно увидеть в пробирках, на рентгеновских снимках и на графиках. Ей и в голову не приходило подвергать анализу собственную способность убивать. Гораздо важнее было удостовериться, что в действительности она никогда ею не пользовалась, что существует какое-то иное объяснение случившегося. Она жаждала подтверждения своей невиновности.
Как ни трагично, но, скорее всего, никто не в силах внятно объяснить, что же на самом деле случилось с Грэмом, с насильником в джипе и с той несчастной малышкой на школьном дворе. Пожалуй, единственный оставшийся у Роуан выход – это, последовав примеру других людей, оказавшихся в подобных ситуациях, обсудить с кем-то свою проблему и таким образом попытаться снять тяжесть с души, избавиться от тяжелых мыслей.
Обсудить… Посоветоваться… Поговорить…
Именно в этом Роуан нуждалась больше всего.
До сих пор страстное желание поделиться своими мыслями и переживаниями возникало у нее лишь однажды. Такие порывы были совершенно не в ее характере. Но тогда она едва не рассказала обо всем совершенно незнакомому человеку. Временами Роуан жалела, что не сделала этого.
Потребность выговориться появилась у нее в самом конце прошлого года, через шесть месяцев после смерти Элли. Роуан вдруг ощутила, что бесконечно важное для нее понятие, именуемое «наша семья», навсегда исчезло из ее жизни, и чувствовала себя глубоко одинокой. А ведь до болезни Элли все было так прекрасно. Даже любовные интрижки Грэма не могли разрушить эту идиллию, поскольку Элли делала вид, будто его похождений не существовало. И хотя мало кто рискнул бы отозваться о Грэме как о хорошем человеке, его кипучая и заразительная энергия поддерживала бодрый ритм их семейной жизни.
Как сейчас Роуан не хватало их обоих!
Ее страстная, всепоглощающая увлеченность медициной немало способствовала утрате доверительных отношений с подругами по колледжу. Из тех девушек никто не пошел в науку. Но Роуан, как и Элли с Грэмом, по-настоящему нуждалась только в своей семье. С самых ранних лет она усвоила, что они «нерушимая троица» – всегда и везде, будь то круиз по Карибскому морю, прогулка на лыжах в Аспене или рождественский ужин за накрытым по-домашнему столом в номере нью-йоркского отеля «Плаза».
И вот теперь их «дом-мечта» на берегу Тайбурона стал пустым, как морская раковина.
У Роуан было странное чувство, что «Красотка Кристина» принадлежит не столько ей и ее избранным партнерам, сколько семье – тем, с кем она прожила десять бесконечно счастливых лет, оставивших в душе неизгладимый след.
В один из вечеров после смерти Элли Роуан стояла одна в большой гостиной с высоким потолком и вслух разговаривала сама с собой, даже смеялась, уверенная, что никто не может увидеть или услышать ее. За стеклянными стенами царила тьма, в них отражались лишь мебель и ковры. До нее доносился рокот прилива, непрестанно бившегося о сваи. Огонь в камине почти догорел. По комнатам медленно расползался холод прибрежной ночи. Роуан размышляла о том, что ей выпало тяжелое испытание, о том, что со смертью тех, кого любим, мы теряем свидетелей и наблюдателей нашей жизни, тех, кто знает и понимает мельчайшие и вроде бы несущественные наши особенности, те самые слова, начертанные палочкой на воде. И ничего не остается, только нескончаемый плеск волн.
Вскоре после того вечера произошло нечто очень странное: она едва не вцепилась в совершенно чужого мужчину и не выплеснула на него свою историю.
Случилось так, что Роуан встретила этого пожилого, седовласого джентльмена – англичанина, как стало ясно, едва он успел произнести несколько слов, – не где-нибудь, а на кладбище, где покоились ее приемные родители.
Тихое старое кладбище со множеством обветшалых памятников находилось на окраине небольшого городка в Северной Калифорнии, где когда-то жила семья Грэма. Эти люди не были связаны с Роуан кровным родством, и она совершенно ничего не знала ни о ком из них. После смерти Элли Роуан несколько раз навещала могилы, хотя толком и не знала почему. Но в тот день у нее имелась веская причина для приезда: рабочие завершили установку надгробной плиты, и Роуан хотела убедиться, что имена и даты написаны правильно.
Пока она ехала на север, ей неоднократно приходило в голову, что новое надгробие будет стоять до тех пор, пока она жива, а потом покосится, потрескается и зарастет травой. Родственников Грэма Франклина, равно как и родных Элли, живших на далеком Юге, даже не уведомили о их смерти. В ближайшие десять лет едва ли хоть кто-то вспомнит о Грэме и Элли Мэйфейр Франклин и поинтересуется их судьбой. А к тому времени, как не станет и Роуан, все, кто когда-либо знал их или хотя бы слышал их имена, будут мертвы.
Роуан смотрела на клочья паутины, разорванной ветром, которому не было дела до красоты тончайших нитей. Так к чему беспокоиться обо всем этом? Однако Элли хотела, чтобы Роуан позаботилась о ее последнем приюте, о том, чтобы на могиле установили плиту и посадили цветы. Так всегда хоронили людей в Новом Орлеане, когда Элли была маленькой. Только на смертном одре она наконец заговорила о своей семье и рассказала странные вещи. Например, что Стеллу положили в гостиной, что люди приходили, чтобы увидеть ее и поцеловать, хотя брат прострелил ей голову, – сотрудники похоронного бюро «Лониган и сыновья» умело загримировали рану.
«Лицо Стеллы в гробу казалось таким прекрасным, – вспомнились Роуан слова приемной матери. – Знаешь, ее великолепные черные волосы спадали волнами, и она была столь же красива в жизни, как и на портрете в гостиной. Я любила Стеллу! Она позволяла мне подержать изумруд. Я сидела на стуле возле ее гроба. Помню, я болтала ногами и тетя Карлотта велела мне немедленно прекратить».
Роуан врезалось в память каждое слово этого странного повествования. Стелла… ее брат… тетя Карлотта… Запомнилась даже фамилия Лониган. На несколько драгоценных секунд словно выстроился хрупкий мост между нею и тем миром.
Те люди были ее родственниками. На самом деле Роуан приходилась Элли четвероюродной сестрой. Однако у нее нет никаких сведений о далекой родне, и в дальнейшем она не должна даже пытаться что-либо узнать о них – этого потребовала Элли, и Роуан надлежит выполнить данное ей обещание.
Даже в самые тяжелые моменты болезни Элли не забывала напоминать об этом:
– Роуан, никогда не езди туда. Помни о том, что ты мне обещала. Я сожгла все фотографии, все письма. Не возвращайся туда, Роуан. Твой родной дом здесь.
– Да, Элли. Я буду помнить об этом.
Больше Элли не вспоминала ни о Стелле, ни о ее брате, ни о тете Карлотте, ни о портрете на стене гостиной, но после смерти приемной матери адвокат вручил Роуан документ, который привел ее буквально в шоковое состояние. Это было составленное в тщательно продуманных выражениях и не имеющее абсолютно никакой юридической силы обязательство Роуан никогда не возвращаться в Новый Орлеан и не предпринимать никаких попыток что-либо узнать о живших там родственниках.
И все же почему в последние дни своей жизни Элли заговорила о них? И даже упомянула о портрете Стеллы на стене гостиной.
А поскольку Элли просила приемную дочь установить на могиле плиту и посадить цветы, просила не забывать о ней, Роуан, выполняя обещание, в тот день поехала на маленькое холмистое кладбище и там встретила седовласого англичанина.
Он почтительно опустился на одно колено, словно отдавая дань уважения усопшим, и записывал имена, только что вырезанные на надгробном камне.
При появлении Роуан он, похоже, несколько опешил, хотя она не произнесла ни слова, и смотрел на нее так, словно перед ним внезапно возник призрак. Роуан с трудом удержалась от смеха. Ничего удивительного: несмотря на свой высокий рост, она была хрупкого телосложения, да еще приехала сюда в том, что привыкла носить на яхте: в темно-синей куртке и джинсах. Рядом с ней англичанин, облаченный в элегантный костюм-тройку из серого твида, казался анахронизмом.
Однако Роуан интуитивно чувствовала, что намерения у этого человека самые добрые, и безоговорочно поверила его заявлению о знакомстве с новоорлеанскими родственниками Элли. Правда, при этом она ощутила сильное замешательство, ибо ей хотелось познакомиться с этими людьми.
Что ни говори, а кроме них, у нее никого не осталось! Однако думать так – неблагодарно и нелояльно по отношению к Элли.
В ответ на длинную тираду о жарком солнце и красоте этого маленького кладбища, произнесенную седовласым джентльменом на прекрасном и мелодичном британском английском, Роуан не проронила ни слова. Молчаливая реакция на вопросы и реплики окружающих давно вошла у нее в привычку, хотя очень часто такое поведение смущало собеседников и заставляло их чувствовать себя неуютно. И на этот раз Роуан осталась верной себе, в то время как в голове ее постоянно пульсировала одна и та же мысль: «Он знает членов моей семьи? Моих кровных родственников?»
– Меня зовут Эрон Лайтнер, – представился англичанин и протянул Роуан визитную карточку. – Если вам когда-либо потребуются сведения о Мэйфейрах, живущих в Новом Орлеане, прошу вас непременно связаться со мной. При желании можете позвонить мне в Лондон – оплату разговора беру на себя. Буду счастлив рассказать вам об этом семействе и уверяю вас, что его история произведет на вас неизгладимое впечатление.
Его слова, прозвучавшие столь неожиданно и странно здесь, среди пустынного холмистого кладбища, поразили Роуан и почему-то больно ранили, – возможно, виной тому было ее одиночество. Интересно, выглядела ли она в тот момент беспомощной, не способной ответить, пусть даже едва заметным кивком? Роуан надеялась, что да. Ей не хотелось думать, что она показалась англичанину холодной и грубой.
Но тогда она совершенно не собиралась рассказывать, что ее удочерили и увезли из Нового Орлеана в день, когда она родилась. Как можно было объяснить чужому человеку, что она дала обещание никогда не возвращаться в этот город и никогда не пытаться узнать хоть что-то о женщине, которая от нее отказалась. Она ведь не знала даже имени своей настоящей матери. А что, если этому человеку известно, кто из женщин того семейства забеременел вне брака и отказался от своего ребенка?
И все же лучше всего воздержаться от откровений, дабы не услышать в ответ пересказ каких-нибудь сплетен. К тому же прошло столько лет – ее мать могла выйти замуж и родить еще семерых детей. Так зачем ворошить прошлое? Лишние разговоры только причинят вред. Вся жизнь Роуан прошла вдали от Нового Орлеана, и она не питала зла по отношению к той, что дала ей жизнь, но не оставила в памяти ни имени, ни лица. В душе царило лишь мрачное, безнадежное чувство тоски. И Роуан промолчала.
Англичанин долго и внимательно разглядывал Роуан, совершенно, кажется, не шокированный ни бесстрастным выражением лица стоявшей перед ним женщины, ни ее неизменным молчанием. Когда Роуан вернула карточку, он изящным жестом взял маленький картонный прямоугольник и, прежде чем спрятать, еще какое-то время подержал в руке, словно надеясь, что собеседница передумает.
– Как бы мне хотелось поговорить с вами, – продолжал тем временем Лайтнер. – Интересно, как живет человек, по воле судьбы оказавшийся так далеко от дома, вырванный с корнем из родной почвы… – Немного помедлив, он многозначительно добавил: – Когда-то я знал вашу мать.
Англичанин умолк, словно сознавая, какое впечатление произвели его слова – столь неуместные в данных обстоятельствах. Если он хотел ударить ее этими словами, трудно было выбрать более подходящий момент. Но Роуан по-прежнему неподвижно стояла, засунув руки в карманы куртки. И хотя последняя фраза Лайтнера всколыхнула в душе бурю эмоций, внешне она никак их не проявила.
«Он знал мою мать?»
Господи, ну почему все так ужасно?! И этот джентльмен с сияющими голубыми глазами, такой заботливый и терпеливый, и ее молчание, всегда служившее завесой, отгораживающей ее от окружающего мира. Откровенно говоря, в тот момент Роуан просто не в силах была вымолвить хоть слово.
– Мне бы доставило огромное удовольствие пригласить вас на ланч или, если время не позволяет, хотя бы чего-нибудь выпить. Как видите, я совсем не злодей. Есть одна очень длинная история…
И снова интуиция подсказала Роуан, что он говорит правду!
Она уже готова была принять приглашение, чтобы поведать ему о себе и расспросить его о своих неведомых родственниках. В конце концов, не она искала этого англичанина – это он нашел ее и предложил поделиться с ней информацией. В тот момент Роуан испытывала сильное искушение откровенно рассказать обо всем, даже о своих таинственных способностях, словно загадочный мистер Лайтнер оказывал давление на ее разум, безмолвно побуждая открыться, впустить его в самые потаенные уголки сознания. Похоже, этот человек испытывал к ней неподдельный интерес. Глубоко личная, искренняя заинтересованность, проявленная без малейшего злого умысла, согревала душу Роуан, как в зимний холод согревает тепло очага.
Картины, свидетели, все самые потаенные ее мысли о тех событиях неожиданно захлестнули Роуан.
«За свою жизнь я убила троих. И точно знаю, что способна убивать гневом. Вот что происходит в жизни „человека, вырванного, как вы изволили выразиться, с корнем из родной почвы“! Известны ли вам подобные случаи в истории рода Мэйфейр?»
Неужели англичанин действительно вздрогнул, бросив на нее мимолетный взгляд? Или ей это только показалось и во всем виноваты косые лучи заходящего солнца, отражающиеся в его глазах?
Но Роуан не могла решиться. Они стояли над могилой женщины, которой она дала обещание никогда не возвращаться в Новый Орлеан и не пытаться выяснить правду о своем происхождении. Эта женщина окружила ее заботой и любовью и, быть может, сделала для нее больше, чем могла бы сделать родная мать… Перед глазами Роуан вновь всплыли очертания комнаты, где умирала Элли, а в ушах зазвучали едва слышные, мало похожие на человеческие стоны боли… «Обещай мне, Роуан… Даже если они напишут тебе… Никогда… никогда…» – «Ты же моя мать, Элли. Моя единственная мать. Разве я могу желать большего?»
В последние недели агонии Элли Роуан особенно страшилась своей загадочной разрушительной силы. Что, если в состоянии гнева и горя она обратит ее против слабеющего тела Элли и тем самым раз и навсегда прекратит невыносимые и бессмысленные муки? «Я могла бы убить тебя, Элли. Я могла бы избавить тебя от страданий. Уверена, что могла бы. Я отчетливо ощущаю, как таящееся внутри меня нечто словно замерло в томительном ожидании сигнала к действию».
Так кто же она все-таки? Неужели ведьма? Нет, невозможно – ведь она целительница, а не разрушительница! И, как у всех людей, у нее есть право выбора!
Англичанин стоял ошеломленный, не сводя с Роуан внимательного, изучающего взгляда. Такое впечатление, что он каким-то образом подслушал ее мысли, ибо вслух она не произнесла ни слова. Но разве такое возможно?! А он словно говорил в ответ: «Я вас понимаю». Нет, это, конечно, всего лишь иллюзия. На самом деле ничего этого не было, и губы Лайтнера даже не шевельнулись.
Измученная, отчаявшаяся разрешить все эти загадки, Роуан резко повернулась и в полном замешательстве направилась к выходу с кладбища. Наверное, он сочтет ее невоспитанной грубиянкой или – еще того хуже – сумасшедшей. Ну и пусть, не все ли равно? Кто он такой – Эрон Лайтнер? Роуан даже мельком не взглянула на протянутую им визитную карточку и почти сразу вернула ее владельцу. Так почему же тогда ей так хорошо запомнилось его имя? Возможно, причина в нем самом, в обаянии его личности, но скорее всего – в том, о чем он говорил, в его очень и очень странных речах…

Прошло уже несколько месяцев с того ужасного дня, когда Роуан приехала домой, открыла стенной сейф и вытащила оттуда бумагу, которую адвокат Элли вручил ей для подписи.
«Я, Роуан Мэйфейр, в присутствии нижеподписавшегося свидетеля торжественно клянусь перед Богом в том, что никогда не вернусь в Новый Орлеан, город, в котором родилась, и не стану пытаться получить какие-либо сведения о моих биологических родителях. Клянусь в том, что буду пресекать любые контакты с семейством Мэйфейр, кто бы из тех, кто носит эту фамилию, ни обратился ко мне по какой бы то ни было причине или под каким бы то ни было предлогом…»
Роуан снова и снова вчитывалась в текст обязательства в надежде постичь то, что скрывалось между строк, но тщетно: истинный смысл написанных слов по-прежнему оставался нераскрытым. Однако она не могла не исполнить желание Элли.
И Роуан подписала это обязательство. Свидетелем был адвокат Милтон Крамер. Заверенная копия документа отправилась в его архив.

Интересно, думала иногда Роуан, вглядываясь в лицо Майкла Карри, улыбающееся с журнального снимка, который она вырезала и прикрепила к зеркалу, вспоминает ли он вот так, как сейчас она, события своей жизни?
Стоит им встретиться – и все барьеры непременно рухнут. В этом Роуан не сомневалась и мечтала о такой встрече, мысленно беседуя с Майклом так, как будто это действительно могло произойти, как будто она могла привести его в свой дом в Тайбуроне, угостить кофе и коснуться его руки в черной перчатке.
Ах, как романтично! Крепкий парень, разбирающийся в архитектуре, любящий рисовать красивые здания. Кто знает, быть может, он с удовольствием слушает Вивальди и даже читает Диккенса? Интересно, каково это – оказаться с ним в постели, когда на нем нет ничего, кроме черных кожаных перчаток?
Фантазии, фантазии… Все равно что представить, будто пожарные, которых она приводила сюда, – поэты, а соблазненные ею полицейские – великие прозаики. С таким же успехом лесник, которого Роуан повстречала в баре в Болинасе, мог на самом деле оказаться большим художником, а рослый ветеран вьетнамской войны, зазвавший ее в свою лесную хижину, – гениальным кинорежиссером, скрывающимся в глуши от боготворящих его толп надоедливых поклонников.
Впрочем, нет ничего невозможного, и то, что рисовало перед Роуан воображение, вполне могло оказаться таковым в действительности. Тем не менее решающую роль играли физические показатели мужчины: то, что у него между ног, должно быть достаточно большим, шея – сильной, голос – низким, а подбородок – небритым, чтобы колол и царапал ее своей щетиной.
А что, если?..
А что, если Майкл Карри… вернулся на юг, туда, где родился? Скорее всего, именно так он и поступил: уехал в Новый Орлеан… А это единственное место во всем мире, куда Роуан Мэйфейр путь заказан.

Открывая дверь своего кабинета, она услышала телефонный звонок.
– Доктор Мэйфейр?
– Слушаю вас, доктор Моррис.
– Я давно пытаюсь связаться с вами – по поводу Майкла Карри.
– Знаю. Я прослушала ваше сообщение и собиралась вам звонить.
– Он хочет с вами поговорить.
– Значит, Майкл по-прежнему в Сан-Франциско?
– Скрывается в своем доме на Либерти-стрит.
– Об этом сообщали в новостях.
– Откровенно говоря, он настаивает на личной встрече именно с вами. У него появилась идея…
– Какая?
– Только не подумайте, что безумие заразительно, – я всего лишь передаю его просьбу. Скажите, есть ли у вас хоть какая-то возможность встретиться с Майклом на вашей яхте? Если я не ошибаюсь, в ту ночь вы подняли его на борт своей яхты?
– Я с удовольствием приглашу его туда.
– Простите, что вы сказали?
– Я буду рада увидеться с ним. И если он хочет попасть на яхту, он туда попадет.
– Это чрезвычайно любезно с вашей стороны, доктор. Но прежде я должен кое-что объяснить. Понимаю, это звучит как совершеннейший бред, но Майкл хочет снять печатки и потрогать руками доски палубы, на которых он лежал, когда вы приводили его в чувство.
– Он получит такую возможность. Странно, что мне самой не пришло это в голову.
– Правда? Боже, вы даже не представляете, какой груз сняли с моей души. Позвольте вам сказать со всей откровенностью, доктор Мэйфейр, Майк – замечательный парень.
– Знаю.
– Он действительно страдает. Эту идею он обрушил на мою голову на прошлой неделе. Представляете, целый месяц от него ни единого слова! И вдруг звонит! Правда, пьян Майк был изрядно, и, откровенно говоря, я не думал, что он вспомнит об этом.
– Это великолепная идея, доктор Моррис. Вы говорили, что его руки действительно обладают уникальными свойствами?
– Совершенно верно, говорил. И могу повторить еще раз. Честное слово, доктор Мэйфейр, вы редкостная женщина. Но вы представляете, во что я вас впутываю? Ведь я просил Майкла, чуть ли не умолял вернуться в больницу. А вчера, уже под ночь, он звонит и требует, чтобы я сию же минуту разыскал вас. Ему, видите ли, непременно нужно пощупать доски палубы, иначе он свихнется. Я, конечно, посоветовал ему для начала протрезветь, но пообещал сделать со своей стороны все возможное. А минут двадцать назад он опять позвонил и говорит: «Не стану врать – пива я сегодня выпил изрядно, но ни к водке, ни к виски даже не притронулся. А потому я, можно сказать, трезв – насколько вообще могу быть трезвым».
Роуан негромко засмеялась:
– Да-а, мне остается только оплакать его мозговые клетки.
– Полностью с вами согласен. Но поймите, парень в полнейшем отчаянии. Прошло столько времени, а ему ничуть не лучше. Я бы не стал просить вас, но он действительно один из самых приятных…
– Я выезжаю немедленно. Вы можете связаться с ним и сообщить, что я уже в пути?
– Ушам своим не верю, доктор Мэйфейр. Как мне вас благодарить?
– Благодарности излишни. Мне нужно с ним встретиться.
– Доктор, прошу вас, заключите с Майком сделку: в обмен на разрешение поиграть в экстрасенса на палубе вашей яхты он должен отказаться от спиртного и вернуться сюда.
– Позвоните ему не откладывая, доктор Моррис. Не позднее чем через час я буду у его дома.
Роуан повесила трубку и на мгновение замерла, глядя на аппарат. Потом сняла бедж со своим именем, сбросила запачканный белый халат и медленно вытащила заколки из волос.

5

Итак, по прошествии многих лет они снова попытались упрятать Дейрдре Мэйфейр в лечебницу. Что ж, теперь, когда мисс Нэнси умерла, а мисс Карл слабеет с каждым днем, иного выхода не было. По крайней мере, так об этом говорили. Тринадцатого августа санитары приехали за Дейрдре, но она вдруг впала в такое буйство, что ее оставили в покое. Однако ее состояние ухудшалось, причем столь быстро, что это явно бросалось в глаза.
Когда Джерри Лониган рассказал обо всем своей жене Рите, та заплакала.
Тринадцать лет прошло с тех пор, как Дейрдре вернулась из лечебницы домой, превратившись в лишенную рассудка развалину, не способную даже назвать свое имя. Но Рита как будто не замечала столь страшных перемен – она не могла забыть прежнюю Дейрдре.
Обеим было по шестнадцать, когда их отправили в закрытую школу при монастыре Святой Розы де Лима. Старое и мрачное кирпичное здание стояло на окраине Французского квартала. Рита попала сюда за «скверное поведение»: ее застукали на речном теплоходе «Президент», где вместе с парнями они пили и развлекались на полную катушку. Отец заявил, что в школе Святой Розы ей вправят мозги. Там в девять вечера все девочки уже в своих кроватях, а спят они в одной спальне, на последнем, мансардном, этаже. Перспектива оказаться в такой тюрьме привела Риту в ужас, и она ревела навзрыд.
Дейрдре к тому времени успела прожить в школе достаточно долго и словно не обращала внимания на царившую в ее стенах угрюмую и суровую атмосферу. Но стоило Рите заплакать, она молча брала ее за руку и терпеливо выслушивала все жалобы подруги.
Из развлечений здесь был старенький телевизор с круглым шестидюймовым экраном (скажи кому теперь – не поверят), и девочки вместе смотрели «Отцу лучше знать». На полу возле окна стоял такой же древний хрипящий приемник. К проигрывателю было не подступиться: им безраздельно владели ученицы латиноамериканского происхождения, которые целыми днями крутили свою мерзкую «Кукарачу» и без устали плясали под нее.
– Не злись на них, – сказала Рите Дейрдре.
Под вечер они отправлялись на игровую площадку и проводили время на качелях под ореховыми деревьями. Конечно, не ахти какое развлечение для шестнадцатилетней девушки, но Рите оно нравилось, потому что рядом была Дейрдре.
В такие минуты Дейрдре часто пела старинные ирландские и шотландские баллады – именно так она их называла. Все песни почему-то были очень печальными, и при звуках высокого, чистого и нежного голоса – настоящего сопрано – по спине Риты пробегал холодок. Дейрдре любила оставаться во дворе до самого заката, когда небо окрашивалось в «чистый сиреневый цвет», а в листве звенели цикады. Это время Дейрдре называла сумерками.
Рита встречала подобное слово в книгах, но никогда не слышала, чтобы кто-нибудь его произносил. Сумерки…
Дейрдре брала Риту за руку, и они бродили вдоль кирпичной стены, под деревьями, на которых зрели орехи пекан. Девочкам то и дело приходилось буквально нырять под низко растущие ветви, а в некоторых местах завеса листвы была столь густой, что полностью скрывала подруг от любопытных глаз. Кому-то эти воспоминания, возможно, покажутся бредом сумасшедшего, но для Риты то было странное и прекрасное время… Она стояла вместе с Дейрдре в полумраке, деревья качались на легком ветру, и с них дождем сыпались маленькие листочки…
В те дни Дейрдре походила на девочку из какой-нибудь старой книжки с картинками: волосы, перехваченные фиолетовой лентой, черные завитки локонов, рассыпавшиеся по спине… Будь у нее желание, Дейрдре могла бы выглядеть просто потрясающе – тем более с такой-то фигурой! К тому же в шкафу у нее было полно новой одежды. Но Дейрдре к ней не притрагивалась. Справедливости ради надо сказать, что в присутствии подруги Рита даже не думала о таких вещах – все это казалось несущественным. А какие мягкие волосы были у Дейрдре! Рите лишь однажды довелось дотронуться до них… На редкость мягкие…
Девочки гуляли вдоль пыльной аркады возле часовни, и каждый раз старались заглянуть в расположенный за деревянными воротами монастырский садик. Дейрдре утверждала, что в этом укромном уголке растут самые удивительные цветы.
– Мне совершенно не хочется возвращаться домой, – говорила она. – Здесь так спокойно.
Спокойно! Это спокойствие доводило Риту до слез, и она плакала каждую ночь, прислушиваясь к звукам музыки, доносившимся из негритянского бара, расположенного на другой стороне улицы. Люди развлекались, и отголоски их веселья долетали даже сюда, на четвертый этаж, где находилась спальня. Иногда, убедившись, что все уже спят, она выходила на чугунный балкон и оттуда вглядывалась в море огней на Кэнал-стрит – настоящее красное зарево. Весь Новый Орлеан веселился там, а Рита оставалась взаперти в этой ужасной спальне, в обоих концах которой за занавеской храпело по монахине. Как бы она здесь выжила, если бы не Дейрдре?
Дейрдре отличалась от всех знакомых Рите девчонок. У нее были такие красивые вещи – длинные белые фланелевые халаты, украшенные кружевами.
И теперь, тридцать два года спустя, точно в таком же халате Дейрдре сидела на боковой зарешеченной террасе – «словно безмозглая идиотка в состоянии комы».
А изумрудный кулон, который нынче постоянно висит на шее Дейрдре, Рита впервые увидела еще в школе. Знаменитый изумруд Мэйфейров. Правда, в те дни Рита еще ничего о нем не слышала. Разумеется, Дейрдре не надевала кулон на занятия: в школе Святой Розы такого рода вольности считались непозволительными. Да и кому в голову придет без особого на то повода щеголять в таком старинном и дорогом украшении – ну разве что на карнавале в честь Марди-Гра.
Сейчас этот кулон в сочетании с ночной рубашкой и халатом выглядел просто зловеще. Какой нелепой кажется фамильная драгоценность на безнадежно больной женщине, пустым взглядом смотрящей на мир сквозь сетку террасы. Хотя… Кто знает? Вполне возможно, Дейрдре каким-то образом сознавала, что любимый кулон по-прежнему при ней.
Рите лишь однажды довелось держать в руках эту красоту. Они с Дейрдре остались в спальне одни и, воспользовавшись тем, что рядом не маячил никто из монахинь и не отчитывал нудным голосом за измятое покрывало, болтали, пристроившись на краешке кровати.
Рита с восторгом разглядывала изумрудный кулон – тяжелый камень в массивной золотой оправе – и вдруг заметила, что на его обратной стороне что-то выгравировано – кажется, какое-то имя. Но ей удалось разобрать только заглавную букву «Л».
– Нет-нет! Не читай! – испуганно вскрикнула Дейрдре. – Это секрет! – От волнения у нее покраснели щеки, а в глазах блеснули слезы. Однако она быстро успокоилась и, словно извиняясь, сжала руку Риты. Сердиться на Дейрдре было невозможно.
– Это настоящий изумруд? – спросила Рита.
Такая вещь, должно быть, стоила кучу денег.
– Да, настоящий, – ответила Дейрдре. – Этот кулон попал к нам из Европы, очень-очень давно. Когда-то он принадлежал моей прапрапрапрапрабабушке.
Они обе смеялись над всеми этими «прапра».
Дейрдре рассказывала об истории кулона как о чем-то совершенно обыденном, естественном. Впрочем, она никогда не важничала и в силу природной деликатности старалась не оскорблять чувства других. Ее все любили.
– Мне этот кулон перешел от мамы, – пояснила она. – А когда-нибудь я передам его… – Лицо ее на миг омрачила тень печали. – Ну, в общем… если у меня будет дочь.
Как и всем, кто сталкивался с этой странной девочкой, Рите вдруг отчаянно захотелось защитить ее, оградить от всех бед и неприятностей. Она обняла Дейрдре.
– Мама умерла, когда я была совсем маленькой, – продолжала Дейрдре, – я ее совсем не помню. Говорят, она выпала из чердачного окна. И еще говорят, что и ее мама тоже умерла молодой. Но мои тети не любят вспоминать об этом. Я думаю, что мы не такие, как остальные люди.
Рита обомлела. Ей еще ни от кого не приходилось слышать что-либо подобное.
– Что значит «не такие, как остальные люди», Диди? – спросила она.
– Я не знаю, как объяснить, – призналась Дейрдре. – Просто мы чувствуем какие-то вещи, ощущаем события. Мы безошибочно определяем отношение к себе со стороны других людей, их любовь или ненависть, знаем, когда они хотят причинить нам вред.
– Боже мой, Диди, да неужели кому-то в голову придет причинить тебе вред? – удивилась Рита. – Ты проживешь до ста лет и родишь десять детей.
– Я люблю тебя, Рита Мей, – сказала Дейрдре. – Ты чистосердечна и добра.
– Нет, Диди, что ты, – покачала головой Рита, вспомнив своего дружка из школы Святого Креста и то, чем они занимались.
Дейрдре как будто прочитала ее мысли:
– Нет, Рита, это не имеет значения. Ты хорошая. Даже когда у тебя неприятности, ты никогда не стремишься сделать больно другим.
Рита не до конца поняла смысл сказанного Дейрдре, но ответ ее был совершенно искренним:
– Я тоже люблю тебя, Диди.
За всю свою жизнь Рита не призналась в любви ни одной другой женщине.
Исключение Дейрдре из школы Святой Розы стало для Риты ударом, но не неожиданностью. Она знала, что это неизбежно случится.
Рита собственными глазами видела в монастырском саду Дейрдре с каким-то молодым человеком и не раз замечала, как после ужина, улучив момент, когда за ней никто не следил, подруга куда-то ускользала.
Считалось, что в это время ученицы принимают ванну и укладывают волосы. Рита всегда со смехом вспоминала об этой весьма своеобразной особенности школы Святой Розы: девочек заставляли укладывать волосы и чуть-чуть подкрашивать губы, поскольку, по словам сестры Дэниел, так полагалось по «этикету». Но волосы Дейрдре не нуждались в укладке: природа одарила ее прекрасными естественными локонами, и вполне достаточно было стянуть их лентой.
В это время Дейрдре всегда исчезала. Она первой шла в ванну, а затем сбегала по ступенькам вниз и отсутствовала до самого отхода ко сну – появлялась лишь к вечерней молитве, всегда в последний момент и всегда с раскрасневшимся от бега лицом, не забывая, однако, одарить сестру Дэниел самой невинной улыбкой. Надо сказать, что, когда Дейрдре молилась, она и в самом деле выглядела невинной.
Рита думала, что об отлучках подруги известно только ей. Дейрдре была единственным человеком, кто поддерживал ее и помогал выжить в этой тюрьме, и, когда той не было рядом, у Риты буквально опускались руки.
И вот в один из вечеров Рита отправилась на поиски Дейрдре. Может, она на качелях, думала она. Зима уже закончилась, и сумерки наступают лишь после ужина. А Дейрдре так любит сумерки…
Однако на игровой площадке Дейрдре не было. Рита дошла до открытых ворот монастырского сада, утопающего в сумеречной тьме, на фоне которой светились белые головки лилий. Монахини обычно срезали их в пасхальное воскресенье. Нет, Дейрдре не осмелится нарушить запрет и не войдет в эти ворота.
И вдруг Рита услышала голос подруги, а мгновением позже сумела разглядеть и ее саму, сидящую на каменной скамейке в густой тени низко опущенных ветвей ореховых деревьев. Сначала Рита заметила лишь светлое пятно – на Дейрдре была белая блузка – и только потом увидела лицо девушки и даже фиолетовую ленту в ее волосах. И еще она увидела рядом с ней какого-то высокого молодого человека.
Вокруг стояла удивительная тишина. Даже музыкальный автомат в негритянском баре в тот момент молчал, а из здания школы не доносилось ни звука. И огни в доме, где жили монахини, казались совсем далекими, – возможно, такое впечатление создавалось из-за обилия росших вдоль аркады деревьев.
– Моя любимая… – Эти слова молодого человека, обращенные к Дейрдре, были произнесены шепотом, но Рита услышала их совершенно отчетливо, равно как и ответ подруги:
– Да, я действительно слышу, что ты говоришь.
– Моя любимая, – снова прошептал он.
А потом Дейрдре заплакала и сквозь слезы произнесла что-то еще – кажется, чье-то имя. Рита не смогла толком разобрать и теперь уже никогда не узнает, правильной ли была ее догадка, но тогда ей показалось, что Дейрдре сказала:
– Мой Лэшер.
Они поцеловались. Голова Дейрдре откинулась назад, и на фоне ее черных волос отчетливо белели его пальцы.
– Я лишь хочу сделать тебя счастливой, моя любимая, – вновь донесся до Риты мужской голос.
– Боже мой… – простонала в ответ Дейрдре и вскочила со скамейки.
Через мгновение Рита увидела ее бегущей вдоль клумб с лилиями, а молодой человек исчез, словно растворился в сумраке. Поднявшийся ни с того ни с сего ветер был таким сильным, что сучья деревьев с яростью хлестали по террасам школьного здания. Казалось, весь сад неожиданно пришел в движение. И Рита была там совсем одна.
Ей стало стыдно. Она не имела права подслушивать. Рита бегом бросилась к зданию школы и буквально взлетела по деревянной лестнице на четвертый этаж.
Дейрдре вернулась лишь через час.
Рита чувствовала себя подавленной, ее мучила совесть… Как она могла шпионить за подругой?!! И все же поздней ночью, лежа без сна в постели, она вновь и вновь вспоминала слова молодого человека: «Моя любимая… Я лишь хочу сделать тебя счастливой, моя любимая…» Подумать только, и это он говорил Дейрдре!
Рите встречались лишь такие парни, которых хлебом не корми – дай при первой же возможности потискать в укромном уголке девчонку, ничего другого им и не надо. Неуклюжие и грубые ребята, вроде ее дружка Терри из школы Святого Креста. «Знаешь, Рита, кажется, ты мне здорово нравишься», – не раз повторял Терри. «Еще бы, – усмехалась в ответ она. – А знаешь почему? Да потому, что я позволяю тебе безнаказанно лапать меня. Вот так-то, жеребец».
В конце концов у ее отца лопнуло терпение. «Совсем гулящей девкой стала! – кричал он. – Ничего, пойдешь у меня в закрытую школу при монастыре. Да-да, вот туда и отправишься! Мне плевать, сколько это будет стоить».
«Моя любимая…» Эти слова навевали мысли о красивой музыке, об элегантных джентльменах из старых фильмов, которые показывали поздно ночью по телевизору… О голосах из другого времени – нежных, мягких, отчетливо выговаривающих каждое слово, – и эти слова звучали словно поцелуи.
Молодой человек, с которым встречалась Дейрдре, тоже чертовски обаятелен. Рите не удалось как следует разглядеть его лицо, но темные волосы и большие глаза она все же успела заметить. К тому же высокий и очень хорошо, элегантно одетый. Рита видела белые манжеты на его рубашке и крахмальный воротник.
Рита и сама бы не прочь встречаться в саду с таким мужчиной – ему она ни в чем не смогла бы отказать.
Рита не могла толком понять, какие чувства пробудило в ней это чужое, подсмотренное свидание. Она беззвучно плакала – но это были сладкие слезы – и знала, что на всю жизнь запомнит ту картину: притихший сад под темно-сиреневым сумеречным небом, мерцание вечерних звезд и мужской голос, с нежностью произносящий слова любви.
А потом… А потом случился весь этот кошмар: монахини устроили Дейрдре судилище. Они привели ее в комнату отдыха, а остальным девочкам велели оставаться в спальне. Но и туда доносилось каждое слово. Дейрдре расплакалась, однако ни в чем не созналась.
– Я сама видела того молодого человека! – сказала сестра Дэниел. – Ты что же, хочешь сказать, что я лгунья?
Потом Дейрдре повели в монастырь, на беседу со старой матерью Бернардой, но и той не удалось добиться успеха.
Когда сестры явились собирать вещи Дейрдре, у Риты защемило сердце. Она видела, как сестра Дэниел достала из коробочки изумрудный кулон, потом долго и пристально его разглядывала. Судя по выражению лица монахини и по тому, как она держала кулон, он казался ей дешевой стекляшкой. Рите было больно видеть, как руки сестры Дэниел касаются фамильной реликвии, как срывают с вешалок и бесцеремонно запихивают в чемодан халаты и другую одежду Дейрдре.
Вот почему, когда в конце той же недели с сестрой Дэниел стряслась большая беда, Рита не испытала ни малейшей жалости… Разумеется, она не желала старой монахине такой смерти – та задохнулась в запертой комнате из-за оставленного без присмотра газового камина, – но чему быть, того не миновать.
К тому же у Риты были другие, более важные, заботы. Вместо того чтобы оплакивать сестру Дэниел, так жестоко поступившую с Дейрдре, она искала способ связаться с подругой.
В субботу Рита собрала всю мелочь, какая у нее была, и без конца звонила из автомата на первом этаже. Кто-то ведь должен знать домашний номер Мэйфейров. Они жили на Первой улице, всего в пяти кварталах от дома Риты, однако с таким же успехом могли обитать и на другом конце света. Садовый квартал и Ирландский канал словно два противоположных полюса. Особняк Мэйфейров считался одним из самых шикарных.
А потом Рита отчаянно сцепилась с Сэнди, потому что та назвала Дейрдре сумасшедшей.
– Хочешь знать, что она делала по ночам? – ехидно спросила Сэнди. – Так я тебе расскажу! Когда все засыпали, она сбрасывала одеяла и извивалась на постели всем телом так, словно ее кто-то целовал! Я это видела собственными глазами. Рот у нее был открыт, и движения походили на… ну, ты понимаешь, что я имею в виду… в общем, когда делают это… сама знаешь что. И она действительно испытывала все эти… ощущения… как будто это и вправду происходило!
– Заткни свою грязную пасть! – закричала Рита.
Она попыталась ударить Сэнди, но тут вмешались другие девчонки. Лиз Конклин отвела Риту в сторону и велела успокоиться. А потом сказала, что свидания с тем парнем в саду – пустяки по сравнению с другими, гораздо более ужасными, поступками Дейрдре.
– Это она впустила его, Рита Мей. Я собственными глазами видела, как она провожала его наверх, на наш этаж.
Лиз говорила шепотом и все время озиралась по сторонам, словно боялась, что их кто-то подслушивает.
– Я тебе не верю, – отрезала Рита.
– Я не шпионила за Дейрдре, – оправдывалась Лиз. – Я шла в ванную и увидела их вместе в рекреации – менее чем в десяти футах от нашей спальни.
– Как он выглядел? – требовательным тоном спросила Рита, уверенная, что сейчас-то и разоблачит обманщицу – ведь в отличие от лгуньи Лиз она, Рита, его действительно видела.
Однако Лиз верно описала молодого человека: высокий, темные волосы, очень «видный». А еще добавила, что он все время целовал Дейрдре и что-то нашептывал ей на ухо.
– Нет, ты только представь, Рита Мей! Открыть все замки и привести его наверх! Дейрдре просто с ума сошла!
Позже, когда за Ритой начал ухаживать Джерри Лониган, она сказала ему:
– Я знаю лишь то, что Дейрдре – самая прекрасная девчонка, которую я встречала в своей жизни. Поверь мне, по сравнению с монахинями она была просто святой. А когда я думала, что вот-вот свихнусь в этой дыре, она утешала меня и говорила, что понимает мои чувства. Да ради нее я готова на что угодно!
Но когда Дейрдре действительно потребовалась помощь, Рита оказалась не в состоянии что-либо сделать.
Через год с небольшим после того случая отроческая жизнь Риты закончилась, о чем она не сожалела ни секунды. Рита вышла замуж за Джерри Лонигана – человека, который был старше ее на двенадцать лет. Однако присущие Джерри доброта и порядочность выгодно отличали его от всех знакомых Рите парней. Да и зарабатывал он неплохо: старейшая в их приходе похоронная контора «Лониган и сыновья» обеспечивала семье приличный доход.
Именно Джерри и сообщил Рите новости о Дейрдре – о том, что та беременна, а отец ребенка погиб в автомобильной катастрофе. И о том, что тетки – эти злобные полусумасшедшие сестры Мэйфейр – заставляют Дейрдре отказаться от ребенка.
Рита не раз кружила возле дома Дейрдре в надежде встретиться с подругой. Она должна была повидать ее, но Джерри был против и упорно отговаривал ее от визита в особняк Мэйфейров:
– С чего ты вбила себе в голову, что сможешь ей помочь? Ведь тебе прекрасно известно, что ее тетка, мисс Карлотта, – адвокат. И уж она-то найдет способ укротить Дейрдре, если та не захочет отдать ребенка.
– Рита, такие штучки уже происходили очень много раз, – поддерживал сына Рэд Лониган. – Дейрдре либо подпишет бумаги, либо окажется в сумасшедшем доме. К тому же и отец Лафферти приложил руку к этому делу. А уж если и есть в церкви Святого Альфонса священник, которому я доверяю, так это Тим Лафферти.
И тем не менее Рита не отказалась от своего намерения.
Это было самым трудным делом, которое когда-либо выпадало на ее долю, – позвонить у двери громадного особняка Мэйфейров. Естественно, дверь открыла не кто иная, как мисс Карл, которую все боялись. Позже Джерри объяснил Рите, что, если бы на звонок вышла мисс Милли или мисс Нэнси, все могло бы обернуться по-другому.
Рита вошла в дом, а точнее, буквально протиснулась мимо мисс Карл. Ну вот, дело сделано – она в доме! И тетушка Дейрдре совсем не похожа на злобную фурию – обычная деловая женщина.
– Я просто хочу повидаться с Дейрдре, – сбивчиво начала Рита. – Она была моей лучшей подругой в школе Святой Розы…
Всякий раз, когда мисс Карл произносила вежливые слова отказа, Рита продолжала настаивать, находя все новые и новые аргументы, главным из которых была их с Дейрдре близкая дружба в прошлом.
– Рита Мей!
Голос Дейрдре прозвучал откуда-то сверху, а потом на ступенях лестницы показалась и она сама – с мокрым от слез лицом, с разметавшимися по плечам спутанными волосами она босиком бежала навстречу Рите. Следом спешила толстуха мисс Нэнси.
Мисс Карл крепко схватила Риту за руку и, не обращая внимания на ее мольбы, потащила к входной двери.
– Я всего лишь минутку поговорю с ней, – просила девушка.
– Рита Мей, они собираются отобрать у меня ребенка!
Мисс Нэнси обхватила Дейрдре за талию и оторвала ее ноги от ступенек.
– Рита Мей! – пронзительно закричала Дейрдре.
В руке она держала что-то похожее на маленькую визитную карточку.
– Рита Мей, позвони этому человеку. Попроси его помочь мне.
– Отправляйтесь домой, Рита Мей Лониган! – приказным тоном потребовала мисс Карл.
Однако Рита прошмыгнула мимо нее и бросилась к подруге, которая изо всех сил отбивалась от мисс Нэнси, в то время как та, прижатая к перилам, вот-вот готова была потерять равновесие. Дейрдре попыталась перебросить Рите маленькую белую карточку, но легкий клочок бумаги, покачиваясь в воздухе, упал у основания лестницы, и к нему тут же устремилась мисс Карл.
То, что произошло потом, больше походило на потасовку за право обладания сувенирами Марди-Гра, когда карнавальное шествие движется по улицам и с платформ в толпу бросают разные безделушки. Рита толкнула мисс Карл в бок, рванулась вперед и стремительно схватила карточку, как хватают с мостовой, опережая других, какое-нибудь дешевое ожерелье.
– Рита Мей, позвони этому человеку! – кричала Дейрдре. – Скажи ему, что мне нужна его помощь.
– Обязательно, Диди, не беспокойся!
Мисс Нэнси волокла племянницу наверх. Босые ноги Дейрдре молотили воздух, а ногти глубоко впились в руку толстухи. Зрелище было ужасное – иначе не скажешь.
– Отдайте мне это, Рита Мей Лониган!
Мисс Карл крепко держала Риту за запястье. Но ей каким-то образом удалось высвободиться из цепких пальцев, и она стремглав бросилась прочь, через террасу, зажав в кулаке белую карточку и слыша за спиной топот погони.
Рита неслась по дорожке, а сердце ее бешено колотилось. Боже милостивый, Пресвятая Дева Мария, ну и сумасшедший дом! Джерри расстроится, когда узнает. А что скажет Рэд?
Вдруг Рита почувствовала резкую, отвратительную боль: ее дернули за волосы. Мисс Карл почти сбила ее с ног.
– Как ты смеешь, старая ведьма?!
Рита в ярости стиснула зубы – она терпеть не могла, когда ее дергали за волосы. В таких скверных переделках ей еще бывать не доводилось.
Мисс Карл пыталась любой ценой завладеть белым клочком бумаги, выкручивая его из пальцев Риты, однако девушка крепко сжимала кулак. Другой рукой мисс Карл по-прежнему резко и сильно дергала Риту за волосы, словно намеревалась вырвать их с корнем.
– Перестаньте! – орала Рита. – Я предупреждаю вас! Слышите, я предупреждаю вас!
Господи, ну не драться же, в самом деле, с пожилой женщиной!
Но когда мисс Карл в очередной раз рванула волосы Риты, та все-таки ударила старую ведьму правой рукой в грудь, отчего мисс Карл упала прямо в кусты. Если бы ветви не росли столь густо, она непременно свалилась бы на землю.
Рита выбежала из ворот.
В пылу сражения она и не заметила, что погода портится, а теперь буря разразилась над самой головой. Мощные черные сучья дубов с громким рокотом раскачивались на ветру, деревья поменьше тревожно зашелестели листвой. Ветви яростно хлестали по стенам дома, скребли крышу террасы верхнего этажа. Внезапно до Риты донесся звон разбитого стекла.
Она остановилась и оглянулась: на особняк обрушился целый дождь из зеленых листочков, мелкие веточки и прутики сыпались на землю. Так бывает только во время урагана. Мисс Карл стояла на дорожке, устремив пристальный взгляд на беснующиеся вверху кроны деревьев. К счастью, руки и ноги у нее, похоже, были целы.
Великий Боже! Вот-вот начнется ливень, и Рита вымокнет до нитки еще прежде, чем доберется хотя бы до Мэгазин-стрит. В довершение к выдранным волосам еще и промокнуть насквозь – нет, это уж слишком! Слезы сами собой хлынули из глаз. Ну и видок у нее был, наверное, в тот момент!
Однако обошлось без дождя. Рита благополучно вернулась домой, но когда она наконец рухнула на стул в кабинете Джерри, то чувствовала себя совершенно раздавленной.
– Я же говорил, нельзя было туда ходить, ни в коем случае! – упрекнул ее муж. – Дорогая, эти старые семейные кланы способны все обернуть против нас!
К сожалению, в тот момент у него не было времени на разговоры. Вот-вот должен был начаться вынос покойника, и Джерри следовало помогать отцу.
Но Рита, не в силах больше сдерживаться, разрыдалась – ей необходимо было выплакаться.
– Ты только посмотри, Джерри! Во что она превратилась! – сквозь слезы воскликнула она, бросив взгляд на все еще остававшуюся в руке визитную карточку – измятую, влажную от пота. – Ни единой цифры не разобрать! – И Рита заплакала еще горше.
– Погоди, для начала постарайся хоть немного прийти в себя.
Джерри, по обыкновению, был спокоен и терпелив. Доброта и уравновешенность всегда служили отличительными чертами его характера. Он склонился над Ритой, взял карточку и аккуратно расправил ее на сукне письменного стола. Потом достал увеличительное стекло…
Средняя часть листочка бумаги пострадала меньше всего, и в центре его отчетливо читалось написанное крупным шрифтом слово:

ТАЛАМАСКА

Все! Больше ничего на листочке не сохранилось! Буквы и цифры в нижней его части превратились в бесформенные пятнышки черной типографской краски на размякшем белом картоне.
– Боже мой! Диди! Бедная моя Диди! – опять запричитала Рита.
Джерри положил карточку между двумя толстыми книгами, но и это не помогло. Подошедший тем временем Рэд внимательно рассмотрел изуродованный белый клочок, но тоже ничем не смог помочь невестке. Этот человек знал почти все и всех, однако слово «Таламаска» слышал впервые. Будь то названием одной из гильдий, имеющих отношение к празднованию Марди-Гра, он бы наверняка вспомнил.
– Смотри, на обратной стороне что-то написано чернилами, – сказал Рэд. – Взгляни.
И действительно, на обороте карточки было имя: Эрон Лайтнер – но номер телефона отсутствовал. Вся информация определенно находилась на лицевой стороне. Листок попробовали прогладить горячим утюгом, но и это не помогло.
Рита сделала все, что было в ее силах.
Она просмотрела телефонную книгу, пытаясь найти Эрона Лайтнера или Таламаску. Потом позвонила в справочное бюро и долго пытала оператора, умоляя уточнить, нет ли каких-либо номеров, не попавших в основные списки. Она даже просмотрела колонки рекламных объявлений в нескольких газетах.
– Не забывай, что, когда эта карточка оказалась у тебя, она уже была старой и потертой, – напомнил ей Джерри.
Пятьдесят долларов, потраченных на частные объявления, тоже не принесли никаких результатов. Отец Джерри посоветовал Рите оставить это безнадежное дело, хотя – надо отдать ему должное – ни словом не упрекнул ее за все предпринятые усилия.
– Девочка, не ходи больше в тот дом, – сказал ей Рэд. – Ни мисс Карлотта, ни ей подобные меня не пугают. Просто я не хочу, чтобы ты крутилась возле таких людей.
Рита заметила, как переглянулись при этом Джерри и Рэд. Отцу с сыном явно было известно нечто такое, о чем они не желали распространяться. Рита знала, что много лет назад именно похоронное бюро «Лониган и сыновья» занималось организацией похорон матери Дейрдре, когда бедняжка вывалилась из окна. Рита много об этом слышала. Рэд помнил и ту самую бабушку Дейрдре, которая, по словам подруги, тоже «умерла молодой».
Но об остальном отец и сын Лониганы помалкивали, как и подобает гробовщикам. Да и Рите было не до рассказов об этом ужасном доме и его обитательницах – ей и без того хватало поводов для расстройства.
И вновь, как когда-то в монастырской школе, Рита каждый вечер засыпала в слезах. Оставалось только надеяться, что Дейрдре каким-то образом попались на глаза объявления в газетах и она все же знала о стараниях Риты выполнить просьбу подруги.

Прошел еще год, прежде чем Рита снова увидела Дейрдре. Девочку, которую та родила, увезли в Калифорнию. Заботу о ребенке взяли на себя какие-то родственники Мэйфейров – хорошие люди, как говорили, и богатые. Он – адвокат, как и мисс Карл.
Сестра Бриджет-Мэри из приходской школы Святого Альфонса рассказывала Джерри, что девочка просто прелесть и в отличие от черноволосой Дейрдре блондинка. Отец Лафферти позволил матери лишь один раз поцеловать ребенка и тут же унес его.
От этих слов Риту пробрала дрожь. Так люди целуют покойника, прежде чем закрыть крышку гроба. Подумать только! Сказать: «Поцелуй твое дитя» – и навсегда лишить малышку материнской ласки!
Стоит ли удивляться, что Дейрдре помутилась рассудком и ее прямо из родильного отделения отправили в лечебницу.
– В этой семье такое не впервые, – покачав головой, сказал Рэд Лониган. – Лайонел Мэйфейр умер в смирительной рубашке.
Рита спросила, о ком идет речь, но свекор не ответил.
– С ней нельзя так обращаться, – сокрушенно произнесла Рита. – Дейрдре такая милая и ласковая. Ведь она и мухи не обидит.
Как только Рита узнала, что Дейрдре наконец снова вернулась домой, она в первое же воскресенье отправилась к мессе в часовню, находившуюся в Садовом квартале. Там молились преимущественно богатые люди, не посещавшие ни одну из двух больших приходских церквей на Мэгазин-стрит: церковь Святого Альфонса и церковь Святой Марии.
Рита пошла к десятичасовой мессе, решив про себя, что если не встретит Дейрдре в часовне, то на обратном пути непременно заглянет в особняк Мэйфейров. К счастью, этого не понадобилось, поскольку Дейрдре была на службе в сопровождении мисс Белл и мисс Милли. Слава богу, с ними не было мисс Карлотты.
Выглядела Дейрдре ужасно – сущий призрак, как сказала бы мать Риты. Под глазами Дейрдре темнели круги. На ней было старое, лоснящееся габардиновое платье, да еще и с подкладными плечиками. Оно совершенно ей не шло и, должно быть, принадлежало кому-то из теток.
После мессы, когда Дейрдре вместе с ни на минуту не оставлявшими ее одну тетушками спускалась по мраморным ступеням, Рита набралась смелости и бросилась следом.
Удивительная улыбка Дейрдре осталась прежней, но когда она попыталась заговорить, то не смогла произнести ни слова и лишь едва слышно выдохнула:
– Рита Мей!
Рита наклонилась, чтобы поцеловать подругу.
– Диди, я пыталась сделать то, о чем ты меня тогда просила, – тихо прошептала она. – Но мне так и не удалось разыскать того человека. От карточки почти ничего не осталось.
Ответом ей был лишь отсутствующий взгляд широко раскрытых глаз. Такое впечатление, что Дейрдре вообще не поняла, о чем идет речь. Неужели забыла? Хорошо, что хоть тетушки не обращали на них внимания. Мисс Белл и мисс Милли обменивались приветствиями с другими прихожанами. Впрочем, старая мисс Белл давно уже вообще ничего не замечала.
Но тут Дейрдре словно вдруг вспомнила, и на лице ее вновь появилась та же необыкновенная улыбка.
– Не переживай, Рита Мей… – мягко сказала она, коснувшись пальцев Риты, а потом наклонилась и поцеловала ее в щеку.
Но тут подошла мисс Милли:
– Нам пора идти, дорогая.
«Не переживай, Рита Мей…» – в этих словах была вся Дейрдре Мэйфейр – самая прекрасная девушка из всех, кого Рита когда-либо знала.
Вскоре после их встречи Дейрдре опять попала в лечебницу. Люди видели, как она босиком разгуливала по Джексон-авеню и разговаривала сама с собой. А еще через какое-то время до Риты дошли слухи, что Дейрдре поместили в психиатрическую лечебницу в Техасе, что она «неизлечимо больна» и никогда не вернется домой.
Когда умерла старая мисс Белл, Мэйфейры, как всегда, обратились к «Лонигану и сыновьям». Возможно, мисс Карл даже не помнила о стычке с невесткой владельца похоронного бюро. На церемонию съехались родственники со всех концов страны, но Дейрдре среди них не было.
Рэд Лониган терпеть не мог старое Лафайеттское кладбище, где на каждом шагу попадались полуразрушенные от времени могилы, в глубине которых виднелись сгнившие гробы и даже кости. После каждой церемонии похорон на этом кладбище он чувствовал себя совершенно больным и разбитым.
– Но Мэйфейры хоронят здесь своих покойников с тысяча восемьсот шестьдесят первого года, – говорил он. – И можете мне поверить, за своим склепом они следят как полагается – в этом им следует отдать должное. Каждый год красят литую чугунную решетку. А когда приезжают туристы, им прежде всего показывают, конечно же, усыпальницу Мэйфейров. Там ведь лежит не одно поколение, даже младенцы. Сколько имен высечено на надгробных камнях со времен Гражданской войны! Жаль, что остальная часть кладбища в столь плачевном состоянии. Ходят разговоры, что не сегодня завтра его вообще сровняют с землей.
Но разговоры утихли, а Лафайеттское кладбище осталось в неприкосновенности. Слишком уж оно было привлекательным для туристов. Да и обитатели Садового квартала любили это кладбище. Вот почему вместо окончательного разрушения его привели в относительный порядок: убрали мусор, отремонтировали и заново побелили стены и посадили новые деревья магнолии. Но все равно здесь оставалось достаточно ветхих могил для любителей поглазеть на человеческие кости. Как-никак кладбище было «историческим памятником».
Однажды Рэд привел сюда Риту, чтобы показать ей могилы тех, кого унесла эпидемия желтой лихорадки. На надгробных табличках она увидела длинные списки имен: в течение нескольких дней эпидемия уносила целые семьи, люди умирали друг за другом. Лониган показал невестке и усыпальницу Мэйфейров – внушительное сооружение, внутри которого находились двенадцать больших – величиной с печь – склепов. По периметру тянулась узкая полоса травы, окаймленная невысокой чугунной оградой. Две мраморные вазы на ступеньке возле входа были заполнены великолепными свежесрезанными лилиями, гладиолусами и множеством других цветов.
– А они действительно следят за своей усыпальницей, – восхищенно сказала Рита.
Рэд Лониган тоже смотрел на цветы. Но молчал – словно задумался о чем-то. Через какое-то время он откашлялся и, указывая на таблички с именами, назвал тех из усопших Мэйфейров, кого знал лично.
– Здесь лежит Анта Мария, умерла в тысяча девятьсот сорок первом году. Это, как ты понимаешь, мать Дейрдре.
– Та, что упала из окна, – уточнила Рита.
Но Рэд снова никак не отреагировал на ее слова.
– Смотри, а здесь покоится Стелла Луиза, умершая в тысяча девятьсот двадцать девятом году. Мать Анты. Там, поодаль, – ее брат Лайонел, его похоронили в том же году. После того как он застрелил Стеллу, оставшиеся дни жизни ему пришлось провести в смирительной рубашке.
– Уж не хочешь ли ты сказать, что он застрелил собственную сестру? – удивилась Рита.
– Именно так все и было, – ответил Рэд.
Потом он стал рассказывать о тех, кто умер раньше.
– Гляди, там лежит мисс Мэри-Бет, мать Стеллы и ныне здравствующей мисс Карл. Мисс Милли на самом деле является дочерью Реми Мэйфейра. Он приходился дядей мисс Карл и умер на Первой улице, но это было еще до моего рождения. Зато я помню Джулиена Мэйфейра. Он принадлежал к числу тех, кого принято называть незабвенными. До самого дня своей смерти Джулиен превосходно выглядел… Так же как и его сын Кортланд, который скончался в тот самый год, когда Дейрдре родила ребенка. Кортланда, однако, хоронил не я – он с семьей жил в Метэри. Говорили, что его доконала вся эта возня вокруг ребенка. Как бы то ни было, он прожил целых восемьдесят лет… Мисс Белл – старшая сестра мисс Карл. А вот мисс Нэнси – сестра Анты. Помяни мое слово, следующим здесь появится имя мисс Милли.
Риту мало интересовали обладатели всех этих имен. Она думала о Дейрдре: вспоминала, как в те давние дни они сидели рядышком в спальне школы Святой Розы, рассматривая изумрудный кулон. Дейрдре тогда сказала, что он перешел к ней от Стеллы и Анты.
Она рассказала об этом Рэду, но тот не удивился, а лишь кивнул и прибавил, что еще раньше изумрудный кулон принадлежал мисс Мэри-Бет, а до нее – мисс Кэтрин, которая и построила этот дом на Первой улице. Однако Рэду не довелось встречаться с ней. Первым из Мэйфейров, кого он знал лично, был Джулиен.
– Я давно обратила внимание на одну странность, – заметила Рита. – В этой семье все без исключения женщины носят фамилию Мэйфейр. Почему же они не брали фамилии своих мужей?
– Нельзя, – коротко ответил Рэд. – Если бы они это сделали, то не получили бы ни цента из капитала Мэйфейров. Так было заведено очень давно. Чтобы иметь доступ к деньгам Мэйфейров, нужно носить эту фамилию. Кортланд Мэйфейр досконально разбирался во всем этом. Он был очень знающим и дотошным адвокатом и никогда не работал ни на кого, кроме семейного клана. Помню, он однажды сказал мне, что таковы условия наследования.
Рэд снова пристально уставился на цветы.
– Почему тебя так заинтересовали эти вазы? – спросила Рита.
– Да так, есть одно давнее предание, связанное с ними, – ответил Рэд. – Будто бы эти вазы никогда не бывают пустыми.
– А разве не мисс Карлотта отдает распоряжение, чтобы туда поставили свежие цветы? – удивилась Рита.
– Не знаю, по чьему распоряжению, но кто-то постоянно следит за этим.
Рэд вновь погрузился в привычное молчание. То, что он рассказал Рите, было лишь малой крупицей известных ему фактов, но об остальном он никогда и никому словом не обмолвился.
Когда через год после разговора на кладбище Рэд Лониган умер, у Риты было такое чувство, будто она потеряла родного отца. Правда, горечь утраты соседствовала в ее душе с самым заурядным любопытством: сколько же тайн унес с собой в могилу этот старик? Свекор был всегда очень добр к Рите. После смерти отца Джерри изменился. Всякий раз, когда ему приходилось иметь дело со старыми семейными кланами, он становился нервозным.

Дейрдре вернулась домой в 1976 году. Говорили, что после множества сеансов шоковой терапии она начисто потеряла разум и превратилась в живую, но безучастную ко всему куклу.
Отец Мэттингли, бывший приходский священник, навещал ее, а после рассказал Джерри, что мозг Дейрдре совершенно разрушен и теперь она не более разумна, чем младенец или впавшая в детство старуха.
Рита тоже отправилась навестить Дейрдре. Со дня их потасовки с мисс Карл прошло немало лет. За это время Рита стала матерью троих детей и теперь совершенно не боялась престарелой мисс Карл. В подарок Дейрдре она купила в магазине Холмса очень красивую белую шелковую ночную сорочку.
Мисс Нэнси провела ее на террасу.
– Посмотри, Дейрдре, что принесла тебе Рита Мей Лониган, – сказала она.
Действительно, живая безучастная кукла: опухшие и словно ватные ноги, свешивающаяся набок голова, безжизненный, устремленный в пространство взгляд. И как ужасно было видеть прекрасный изумрудный кулон на ее шее – такое драгоценное украшение поверх фланелевого халата иначе как издевательством не назовешь.
И тем не менее это была Дейрдре, все еще нежная, все еще красивая…
Рита поспешила уйти.
Больше она никогда не заходила в этот дом, но хотя бы раз в неделю непременно оказывалась на Первой улице, чтобы просто остановиться у забора и махнуть Дейрдре рукой. Бедняжка даже не замечала ее, тем не менее Рита упорно продолжала это делать. Шло время, и ей стало казаться, что бывшая подруга похудела и двигалась все более скованно; руки ее уже не лежали на коленях, а были неестественно плотно прижаты к груди. Правда, Рита наблюдала за Дейрдре лишь издали, а потому не могла утверждать это наверняка. Она по-прежнему останавливалась у забора и приветственно взмахивала рукой.

Когда в прошлом году умерла мисс Нэнси, Рита объявила, что пойдет на похороны.
– Это ради Дейрдре, – оправдывалась она перед мужем.
– А ей-то это зачем? – удивился Джерри. – Дейрдре даже не узнает, что ты была на кладбище. За все эти годы она не произнесла ни звука.
Доводы мужа не убедили Риту. Она приняла решение и не желала отступать.
Что касается Джерри, он не хотел иметь вообще никаких дел с Мэйфейрами. Ах, как ему в тот момент недоставало отца!
– Черт побери, почему они не обратятся в какую-нибудь другую похоронную контору? – ворчал он сквозь зубы.
После смерти Лонигана-старшего так поступали многие. А этим Мэйфейрам приспичило соблюдать традицию! Джерри ненавидел старые кланы.
– Хорошо еще, что хоть на этот раз мы имеем дело с естественной смертью. По крайней мере, они утверждают, что все именно так, – вдруг сказал он.
Слова мужа по-настоящему озадачили Риту.
– Так что же, смерти мисс Белл и мисс Милли не были естественными? – спросила она.
Закончив подготовку к погребению мисс Нэнси, Джерри вернулся домой и поделился с Ритой впечатлениями. По его словам, обстановка в особняке была просто ужасная.
Комната – как в давние времена. Портьеры спущены. Под изображением Матери Всех Скорбящих – две зажженные свечи. Комната провоняла мочой. И плюс еще мисс Нэнси, которая до его прихода несколько часов пролежала в запертом помещении в такую жару.
А внизу, на террасе, затянутой проржавевшей сеткой от комаров, – Дейрдре, точно живой манекен. И рядом с ней – цветная сиделка, держащая Дейрдре за руку и громко читающая молитвы, словно несчастная Дейрдре осознает ее присутствие, не говоря уже о том, что понимает слова молитвы Пресвятой Деве.
Мисс Карлотта не захотела входить в комнату Нэнси и осталась стоять в коридоре, скрестив на груди руки.
– Мисс Карл, у покойной полно царапин на руках и на ногах, – сказал Джерри. – Она что, где-нибудь упала?
– Первый приступ случился с ней на лестнице, мистер Лониган.
Господи, как Джерри в тот момент не хватало рядом отца! Рэд Лониган знал, как вести себя с этими старыми семейными кланами.
– Ну скажи мне, Рита, какого дьявола ее не отправили в больницу? Ведь сейчас не середина девятнадцатого века, а конец двадцатого. Можешь ты объяснить, в чем тут дело?
– Некоторые люди хотят умереть дома, вот и все, – ответила Рита.
Разве ему не дали заверенное подписью врача свидетельство о смерти? Разумеется, дали. Уж куда без этого! Но Джерри все равно ненавидел старинные семейные кланы со всеми их тайнами.
– Никогда не знаешь, что они выкинут, – выругавшись, проворчал Джерри. – Я говорю не только о Мэйфейрах, но о любой такой семейке.
В прежние времена родственники собирались в зале прощания, приносили с собой все необходимое и сами одевали и гримировали покойника. Теперь никто не занимается «таким безумием».
Джерри вспомнились веселые ирландские парни, подряжавшиеся нести гроб. Они всю дорогу перекидывались шуточками, при этом самые хитрые еще умудрялись смухлевать и переложить тяжесть на плечи своих собратьев. А на кладбище порой дурачились так, словно пришли на празднование Марди-Гра.
А истории, которые рассказывали на поминках перед погребением, вспомнить жутко. Сестра Бриджет-Мэри, помнится, однажды поведала о том, как мамаша с детьми плыла на пароходе из Ирландии в поисках лучшей жизни. Малыш в люльке ревел не переставая. А мать возьми да и припугни малютку – мол, если не прекратит плакать, она выбросит его за борт. А потом ей понадобилось зачем-то отойти, и она велела второму ребенку, постарше, присматривать за люлькой. Вернулась она – в люльке пусто, а старшенький ей объяснил, что ребенок опять начал реветь, как пароходная сирена, ну, он и швырнул его в воду.
Вот это история! В самый раз рассказывать, когда сидишь возле гроба!
Рита невольно улыбнулась. Ей всегда нравилась старая сестра Бриджет-Мэри.
– Но Мэйфейры не из ирландцев, – сказала она. – Они богатые люди, а богатые так себя не ведут.
– Ошибаешься, Рита Мей, они из ирландцев. Во всяком случае, в них достаточно ирландской крови для всяких сумасбродств. Например, их дом строил знаменитый ирландский архитектор Дарси Монехан – отец мисс Мэри-Бет. А мисс Карл – дочь судьи Макинтайра, так тот из числа первых ирландских переселенцев, настоящий человек старого закала. Нет, Рита, они из ирландцев. Такие же потомки, как и все мы.
Риту изумила неожиданная словоохотливость мужа. Она не сомневалась, что Мэйфейры досаждали ему не в меньшей степени, чем когда-то его отцу. Однако до сих пор никто не удосужился посвятить Риту во все подробности истории этого рода.
Рита отправилась в часовню, на панихиду по мисс Нэнси. За похоронной процессией она ехала в своей машине. Из уважения к Дейрдре траурный кортеж проехал по Первой улице. Но едва ли Дейрдре обратила внимание на катившие мимо старого дома черные лимузины.
Боже, как много Мэйфейров собралось на эти похороны! Понаехали буквально отовсюду! По выговору Рита распознала жителей Нью-Йорка, Калифорнии и даже южан из Атланты и Алабамы. И конечно, в полном составе были местные, новоорлеанские, Мэйфейры. Заглянув в траурную книгу, Рита глазам своим не поверила. Там стояли подписи Мэйфейров, обитавших в центре города и на его окраинах, и даже в Метэри – на другом берегу реки.
На кладбище появился даже какой-то англичанин, седовласый джентльмен в полотняном костюме и с тросточкой в руках. Как и Рита, он стоял поодаль, в стороне от родственников.
– Ну и несносная жара сегодня, – заметил он с изысканным английским произношением.
Когда, проходя по дорожке, Рита споткнулась, он подхватил ее под руку. Очень любезно с его стороны.
Интересно, а как относятся все эти люди к старому дому – родовому гнезду Мэйфейров – и что они думают о Лафайеттском кладбище, полном заплесневелых склепов? Собравшиеся теснились в узких проходах между могилами, некоторым приходилось даже вставать на цыпочки, поскольку надгробные памятники мешали видеть церемонию. А тут еще у ворот остановился автобус с туристами, и те во все глаза наблюдали за происходящим. Еще бы! Нечасто доводится стать свидетелями такого зрелища!
Самым большим потрясением для Риты стало, пожалуй, присутствие среди прочей родни той женщины, которая удочерила ребенка Дейрдре, – Элли Мэйфейр из Калифорнии. Пока священник читал заключительные молитвы, Джерри показал ей эту особу. Оказывается, за последние тридцать лет она расписывалась в траурной книге на всех похоронах. Высокая, темноволосая, в голубом льняном платье без рукавов, красиво оттенявшем загорелую кожу. Голову ее прикрывала большая белая шляпа – какие носят от солнца, – а глаза прятались за темными стеклами очков. Ну прямо кинозвезда! К ней то и дело подходил кто-нибудь из членов семейства, пожимал ей руку или целовал в напудренную щеку, а некоторые низко склонялись и шепотом обменивались с ней парой реплик – быть может, расспрашивали о дочери Дейрдре.
«Рита Мей, они собираются отобрать у меня ребенка!» – при воспоминании об этом отчаянном крике души Рита невольно прослезилась и поспешила вытереть глаза, пока другие не заметили в них предательскую влагу.
Куда же она спрятала кусочек белой карточки с уцелевшим словом «Таламаска»? Наверное, лежит где-нибудь между страницами молитвенника. Рита никогда ничего не выбрасывала…
Может, стоит поговорить с этой женщиной, подойти и спросить, как связаться с ее воспитанницей? Наверное, девушке следует знать то, о чем хотела бы рассказать ей Рита. Хотя, с другой стороны, какое право она имеет вторгаться в чужую жизнь? И все же, если Дейрдре умрет и Рита вновь встретит Элли Мэйфейр, она непременно найдет возможность поговорить с ней – тогда уж ничто ее не остановит.
Рита едва не разрыдалась в голос. Все, наверное, думают, что она скорбит по старой мисс Нэнси, – как бы не так! Рита отвернулась, пытаясь спрятать лицо, и вдруг поймала на себе пристальный взгляд незнакомого английского джентльмена. Рита слегка махнула рукой, словно желая сказать: «Что удивительного, это же похороны».
Однако англичанин подошел к ней, подал руку и помог дойти до скамейки. Когда Рита села и огляделась вокруг, ей показалось – нет, она готова была поклясться в этом! – что мисс Карл во все глаза глядит на нее и на этого англичанина. Однако мисс Карл стояла довольно далеко от них, и к тому же солнце светило прямо в стекла ее очков. Возможно, старуха ничего и не заметила.
Англичанин протянул Рите маленькую белую визитную карточку и сказал, что хотел бы побеседовать при других обстоятельствах. Риту удивила его просьба, тем не менее она взяла карточку и положила в карман.
Поздним вечером в поисках листочка с молитвой, полученного на похоронах, Рита наткнулась на врученную англичанином визитку…
Нет! Не может быть! Через столько лет она вновь прочла то же слово и то же имя: «Таламаска» и «Эрон Лайтнер».
Рите на мгновение показалось, что сейчас она грохнется в обморок. Возможно, она совершила большую ошибку. После лихорадочных поисков она все же нашла ту, старую, карточку – вернее, то, что от нее осталось… Да, все в точности совпадает. Правда, на сегодняшней визитке англичанин от руки написал название расположенного в центре города отеля «Монтелеоне» и указал номер, в котором там остановился.
Рита разыскала Джерри – возле кухонного стола с бокалом в руках.
– Рита, тебе нельзя разговаривать с этим человеком. Ты не должна ничего рассказывать ему о Мэйфейрах.
– Но я просто обязана рассказать ему о том, что произошло тогда, много лет назад, и о том, что Дейрдре пыталась связаться с ним.
– Послушай, Рита Мей, все это в прошлом. Тот ребенок давно уже не ребенок, а взрослая женщина – будущий врач. Как я сегодня слышал, она собирается стать хирургом.
– Для меня это не имеет значения, Джерри.
Рита снова заплакала, но слезы не помешали ей сделать то, что она считала в данный момент необходимым. Всхлипывая и вытирая глаза, Рита украдкой смотрела на карточку и запоминала все, что там было написано, – прежде всего, номер комнаты Лайтнера в отеле и его лондонский телефон.
Джерри вдруг выхватил у нее визитку и опустил в карман своей рубашки, – впрочем, именно этого Рита и ожидала, а потому не сказала ни слова и молча продолжала плакать. Ее муж – прекраснейший человек, но этого ему не понять.
– А знаешь, дорогая, ты правильно сделала, что сходила на похороны, – сказал Джерри.
Рита больше не заикалась об англичанине – не хотелось затевать новый спор с мужем. По крайней мере до тех пор, пока она не соберется с мыслями и не примет какое-то решение. Она сменила тему:
– Хотелось бы мне знать, что эта девушка из Калифорнии знает о своей настоящей матери. Известно ли ей, что Дейрдре силой вынудили отказаться от собственного ребенка?
– Дорогая, выброси-ка ты это из головы.
В жизни Риты не было более яркого впечатления, чем сцена, подсмотренная в саду монахинь: Дейрдре наедине с тем молодым человеком и их разговор о любви. Незабываемые сумерки… Конечно, Рита рассказывала об этом Джерри, но он не понял. Надо самому оказаться в том месте, ощутить аромат лилий и увидеть сквозь ветки небо, похожее на темно-синее витражное стекло.
Подумать только: та девушка, будущий врач, так и не знает, какой была ее настоящая мать…
Джерри покачал головой. Он снова наполнил бокал бурбоном и залпом осушил почти половину.
– Дорогая, если бы ты знала об этих людях столько, сколько знаю я.
Похоже, Джерри успел выпить слишком много. В трезвом виде из него слова не вытянешь. Хороший гробовщик не может быть сплетником. Однако Рита не стала мешать мужу – ей было только на руку, что того потянуло на разговоры.
– Пойми, радость моя, – начал он. – Дейрдре не было места в этой семье. Можно сказать, что она проклята с самого рождения. Так говорил мой отец.
Когда умерла мать Дейрдре, Джерри еще учился в школе. Бедняжка выбросилась из чердачного окна и лежала во внутреннем дворике с расколотым черепом. Дейрдре тогда была совсем крошечной, как, впрочем, и Рита. Но Джерри уже вовсю помогал своему отцу.
– Говорю тебе, мы отскребали ее мозги с плит из песчаника. Жуткое зрелище. Такая красивая девчонка – всего двадцать лет! Если уж говорить о внешности, твоей Дейрдре далеко до матери. Но ты бы видела, что тогда случилось с деревьями. Над домом словно бушевал ураган. Огромные стволы, даже самые толстые магнолии, буквально сгибало в дугу, как прутики.
«Я тоже наблюдала подобную картину», – хотела было сказать Рита, но промолчала, не желая перебивать мужа.
– Самое скверное было потом, когда мы вернулись и отец внимательно осмотрел тело Анты. «Смотри-ка! – воскликнул он. – Откуда могли взяться эти царапины вокруг глаз? Падение здесь ни при чем – под теми окнами не было ни одного дерева…» А потом отец обнаружил, что один глаз буквально вырван из глазницы… Он хорошо знал, что полагается делать в таких ситуациях.
Отец тут же позвонил доктору Фитцрою. Сказал ему, что необходимо произвести вскрытие. Врач начал спорить, но отец настаивал на своем. Наконец доктор Фитцрой раскололся и сообщил ему, что с Антой Мэйфейр случился приступ буйного помешательства, во время которого она едва не выцарапала себе глаза. Мисс Карл пыталась помешать ей. Тогда Анта бросилась на чердак. Да, она действительно выбросилась из окна, но в тот момент была совершенно не в себе. Мисс Карл явилась свидетельницей трагической сцены. И совсем незачем распространяться об этом, иначе люди начнут судачить и об этой истории пронюхают газетчики. Разве эта почтенная семья мало хлебнула горя со Стеллой? А если мистер Лониган в этом сомневается, сказал доктор Фитцрой, пусть сходит в церковь Святого Альфонса и поговорит с приходским священником.
В конце концов отец заявил, что не верит в правдивость такой версии и в то, что Анта сделала это сама в припадке буйного помешательства, однако если доктору угодно указать в свидетельстве о смерти именно такую причину, что ж, он, мистер Лониган, сделал все, что мог, и его совесть чиста.
И никакого вскрытия не производили.
Отец был абсолютно уверен в справедливости собственных подозрений – а иначе зачем бы он заставил меня клясться, что я ни единой живой душе не расскажу о том, что произошло? Тогда мы были с ним очень близки, и я действительно здорово ему помогал. Он знал, что может довериться мне. Так же как я сейчас доверяюсь тебе, Рита Мей.
– Какой ужас! Подумать только – выцарапать собственные глаза! – прошептала Рита, моля в душе Бога, чтобы Дейрдре никогда об этом не узнала.
– Это еще не все, – откликнулся Джерри, наливая себе новую порцию бурбона. – Когда мы стали готовить Анту к погребению, мы нашли на ней изумрудный кулон. Тот самый, который теперь на Дейрдре, – знаменитый изумруд Мэйфейров. Цепочка обмоталась вокруг шеи, и сам изумруд оказался на затылке, в волосах. Камень был весь в крови и бог знает в чем еще. Знаешь, даже мой отец, который чего только в жизни не перевидал, был, кажется, не в своей тарелке, когда очищал изумруд от волос и мельчайших осколков костей. Он тогда произнес странную фразу – вроде того что ему не впервые приходится смывать с этого кулона кровь и что так уже было со Стеллой Мэйфейр, матерью Анты.
Рита вспомнила, как давно, еще в школе Святой Розы, она видела кулон в руке Дейрдре. Вспомнила она и тот день, когда Рэд Лониган показал ей имя Стеллы на могильной плите.
– С той самой Стеллой, которую застрелил собственный брат? – спросила Рита.
– Да. А вообще, отец рассказывал жуткие истории об этом семействе. Стелла была, пожалуй, самой бешеной и неуемной в своем поколении. Еще при жизни своей матери она едва ли не каждый вечер устраивала шумные сборища. Все вокруг сияло в огнях, выпивка, которую доставали из-под полы, лилась рекой, играл целый оркестр… Одному богу известно, как к этому относились мисс Карл, мисс Милли и мисс Белл. Но когда она стала водить домой кавалеров, Лайонел решил вмешаться и застрелил сестру. Он был невероятно ревнивый. Все присутствовавшие в зале слышали, как он угрожал убить ее, прежде чем ею овладеет другой мужчина.
– Подожди, о чем ты говоришь? – удивилась Рита. – Получается, брат с сестрой были любовниками?!!
– А почему бы нет, прелесть моя? – ответил Джерри. – Вполне возможно. Ведь никто так и не узнал имя отца Анты. Как считали, им вполне мог оказаться Лайонел. Ходили даже слухи… Впрочем, Стелле было наплевать, кто и что о ней думает. Поговаривали, что, даже будучи беременной Антой, она собирала своих подружек на пирушки. И ее ничуть не волновало, что у нее будет внебрачный ребенок.
– Слушай, я просто ушам своим не верю! – прошептала Рита. – Джерри, это в те-то времена!
– Что было, то было, дорогая. Кое-какие подробности мне довелось узнать от других – отец-то не все мне рассказывал. Когда Лайонел выстрелил Стелле в голову, тут такое началось… Все как с ума посходили, в панике поразбивали окна и бросились прочь. Анта в это время находилась наверху. Услышав шум, она спустилась вниз. Представь себе зрелище: ребенок спускается в зал, не понимает, почему и зачем все бегут, и вдруг видит на полу свою мать, мертвую…
Риту передернуло. На память пришли слова Дейрдре о том, что ее мама, по слухам, тоже умерла молодой, но о ней никогда не рассказывали.
– После убийства Стеллы Лайонел попал в сумасшедший дом и провел там остаток жизни. Отец не раз повторял, что наследника Мэйфейров свело с ума чувство вины. Лайонел постоянно упоминал какого-то дьявола, который не оставляет его в покое, и утверждал, что дьявол послан его сестрой-ведьмой, дабы забрать его. Во время одного из припадков он и умер – подавился собственным языком, а рядом никого не оказалось. Когда открыли дверь обитой войлоком палаты, он был уже мертв и даже успел почернеть. В этот раз все сделали по правилам: позвали прозектора и произвели вскрытие. Однако царапины на лице мертвой Анты до конца дней не давали покоя моему отцу.
– Бедная Диди. Она должна была что-то чувствовать.
– Конечно, – согласился Джерри. – Такие вещи даже новорожденный младенец чует. А когда мы с отцом уносили тело Анты со двора, то слышали, как маленькая Дейрдре буквально выла, словно чувствуя, что ее мать умерла. И никто не взял этого ребенка на руки, не покачал, не успокоил. Говорю тебе, с самого рождения над ней висело проклятие. При всем, что творилось в их семье, у нее не было шансов остаться в здравом уме. Потому-то дочку Дейрдре и отослали подальше от этого дома, на запад. И на твоем месте, дорогая, я не стал бы совать нос в их дела.
Рита вспомнила элегантную Элли Мэйфейр. Наверное, летит сейчас домой, в Сан-Франциско.
– Говорят, ее приемные родители в Калифорнии – люди богатые, – продолжал Джерри. – Мне об этом рассказывала сиделка Дейрдре. У девчонки имеется личная яхта, чтобы плавать по заливу Сан-Франциско. Стоит прямо под окнами их дома. Отец – крупный адвокат, хотя и изрядный сукин сын, но деньги грести умеет. Если над Мэйфейрами и висит проклятие, этой девочке посчастливилось увернуться от его стрел.
– Джерри, ты же не веришь в проклятия.
– Не спорю, дорогая, но как же тогда быть с изумрудным кулоном? Дважды мой отец отмывал его от крови. У меня всегда создавалось впечатление, что мисс Карлотта считала эту вещицу про́клятой. Когда застрелили Стеллу и отец в первый раз чистил изумруд, знаешь, о чем его просила мисс Карлотта? Чтобы кулон похоронили в гробу вместе со Стеллой. Но он отказался. Это правда – отец сам мне рассказывал.
– Джерри, а может, камень вовсе и не настоящий.
– Да ты что, Рита Мей?! За этот изумруд можно купить целый квартал на Кэнал-стрит! Так вот, у них с мисс Карлоттой вышел спор из-за этого камня. Та настаивала, чтобы кулон положили в гроб рядом с ее сестрой. А у отца был знакомый ювелир, Хершман с Мэгазин-стрит, – они, можно сказать, дружили. И тогда он позвонил Хершману, а тот заявил, что камень настоящий и очень редкий, – во всяком случае, ему самому еще не доводилось видеть такие изумруды. Назвать стоимость он не решился, сказав, что для безошибочной оценки камень следует отправить в Нью-Йорк. Этот ювелир точно так же отзывался обо всех драгоценных камнях Мэйфейров. Однажды его попросили почистить их для мисс Мэри-Бет – еще до того, как они перешли к Стелле. По его мнению, подобные камни рано или поздно попадают в музей, где им, собственно, и место.
– И как же Рэд объяснил свой отказ мисс Карлотте?
– Сказал, что ни в коем случае не станет класть в гроб изумруд, стоящий не меньше миллиона долларов. Отец отмыл кулон в специальной жидкости, раздобыл у Хершмана бархатную коробочку, положил камень туда и отдал ей. То же самое мы сделали через двенадцать лет, когда Анта выбросилась из окна. Но тогда мисс Карл уже не просила нас хоронить кулон вместе с покойницей. И не стала требовать, чтобы гроб выставили в зале.
– В зале?
– Ну да. Стелла лежала в зале, прямо у них в доме. В прежние времена они всегда так делали. Старого Джулиена Мэйфейра тоже повезли на кладбище из зала, как и мисс Мэри-Бет, которая умерла в двадцать пятом году. Стелла хотела, чтобы и ее тело было выставлено там же. Она оговорила это в завещании, и ее просьбу выполнили. Но с похоронами Анты было по-другому. Мы с отцом принесли кулон назад. Мисс Карл находилась в двухсветном зале. Огней в нем не зажигали, и там было очень темно, потому что дневной свет загораживали террасы и деревья. Так вот, мисс Карл просто сидела и качала в люльке маленькую Дейрдре. Отец отдал кулон ей в руки. Знаешь, что она сделала? Коротко поблагодарив отца, она повернулась и положила коробочку прямо в люльку к ребенку.
– Но почему?
– Почему? Да потому, что кулон перешел к Дейрдре. У мисс Карл не было никаких прав на эти драгоценности. Мисс Мэри-Бет оставила их Стелле, Стелла назвала преемницей Анту, а единственной дочерью Анты была Дейрдре. Так у них всегда было заведено: все драгоценности переходят к одной из дочерей.
– А что, если этот кулон проклят? – сказала Рита.
Рите было страшно даже подумать о том, что он висит теперь на шее у Дейрдре, у беспомощной Дейрдре.
– Ну, если камешек проклят, тогда, наверное, и дом тоже, – отозвался Джерри. – У них драгоценности переходят по наследству вместе с домом и деньгами.
– Джерри, ты хочешь сказать, что дом принадлежит Дейрдре?
– Боже мой, Рита, ты что, с луны свалилась? Да об этом всем известно!
– Что же получается? Дом принадлежит Дейрдре едва ли не с рождения. Ее тети жили там много лет, а саму Дейрдре постоянно упрятывали в лечебницы. Наконец, когда ее вернули домой, все, на что она способна, это лишь тупо сидеть и…
– Рита, не надо истерик. Именно об этом я тебе и толкую. Да, дом принадлежит Дейрдре, как когда-то – Анте и Стелле. Когда умрет Дейрдре, все это перейдет к ее калифорнийской дочке, если только кому-нибудь не удастся изменить условия наследования. Хотя я не думаю, чтобы можно было поменять хоть букву в таких бумагах. Условия были установлены еще в те времена, когда Мэйфейры владели плантацией, точнее, даже раньше, когда они жили на островах, – ведь сюда семья перебралась с Гаити. Они называют это наследием. Помнится, Хершман частенько говорил, что мисс Карл не просто так пошла изучать право, когда была еще совсем юной. Она хотела узнать, как можно разделить наследие. Но ничего из этого не вышло. Еще при жизни мисс Мэри-Бет никто не сомневался, что все перейдет в руки Стеллы.
– А если дочь Дейрдре не знает об этом?
– Но существует закон, дорогая. А мисс Карлотта, какой бы она ни была в других отношениях, считается хорошим юристом. К тому же наследие связано с фамилией Мэйфейр. А дочка Дейрдре носит эту фамилию. Я слышал об этом, когда она родилась. И ее приемная мать, Элли Мэйфейр, которая сегодня расписывалась в траурной книге, знает об этом. Они в курсе. Люди всегда знают, когда им нужно вступить во владение деньгами. Да и другие Мэйфейры расскажут этой девочке. Райен Мэйфейр, например. Он ведь внук Кортланда, а тот искренне любил Дейрдре. К тому времени, когда ее заставили отказаться от ребенка, Кортланд был уже очень стар. Но, насколько я слышал, он всегда был против такого решения и сделал много хорошего для Дейрдре. Еще я слышал, что он сильно повздорил с мисс Карлоттой из-за ребенка, заявив, что, если они отберут его у Дейрдре, это сведет ее с ума. Ну а мисс Карлотта кричала ему в ответ, что Дейрдре уже и так свихнулась…
Джерри допил свой бурбон и налил новую порцию.
– Но что, если есть другие вещи, о которых дочь Дейрдре не подозревает? – спросила Рита. – Почему же она сегодня не приехала сюда? Почему не захотела увидеть свою настоящую мать?
«Рита Мей, они собираются отобрать у меня ребенка!»
Джерри не ответил. К этому моменту он уже успел прилично нагрузиться бурбоном, отчего глаза его налились кровью.
– Отец знал об этих людях очень многое, – произнес он слегка заплетающимся языком. – Больше, чем рассказывал мне. И знаешь, однажды он вдруг заявил, что они поступили совершенно правильно, забрав у Дейрдре девочку и отдав ее Элли Мэйфейр. Оказывается, Элли не могла иметь своих детей. Это сильно печалило ее мужа, и он уже готов был уйти от нее, когда позвонила мисс Карл и предложила им взять ребенка Дейрдре. В конце концов такое решение для всех оказалось истинным благословением, и получается, что старый мистер Кортланд, упокой Господь его душу, ошибался. Правда, отец просил меня не рассказывать тебе об этом.

Рита знала, что следует сделать. За все годы супружеской жизни она ни разу не солгала Джерри Лонигану – она просто не ставила его в известность. На следующий день она позвонила в отель «Монтелеоне». Англичанин только что расплатился по счетам, сообщили ей, однако вполне возможно, что он еще в холле.
Пока Рита ждала у телефона, ее сердце бешено колотилось.
– Эрон Лайтнер слушает… Да, миссис Лониган. Умоляю, возьмите такси. Я оплачу проезд. Да, буду ждать.
Рита так сильно нервничала, что запиналась в разговоре. Выскочив впопыхах из дому, она кое-что забыла, и пришлось вернуться. Тем не менее предстоящая встреча ее радовала, и, даже если бы в тот момент ее перехватил Джерри, Рита ни за что бы не отказалась от поездки в отель.
Англичанин пригласил ее в бар «Вожделенная устрица», расположенный за углом. Заведение было приятным, с вентиляторами под потолком, большими зеркалами и несколькими дверями, широко распахнутыми на Бурбон-стрит. Рите оно показалось несколько экзотичным, как, впрочем, и весь Французский квартал. Она почти не бывала здесь.
Они уселись за столик с мраморной крышкой, и Рита заказала себе бокал белого вина – его попросил принести англичанин, и ей понравилось название. До чего же обходителен этот Лайтнер! Какое значение имеет в данном случае возраст?! Он намного обаятельнее, чем более молодые мужчины. Столь тесное соседство с ним заставляло Риту немного нервничать, а от его проницательного взгляда она просто таяла, словно снова превратилась в девчонку-подростка.
– Расскажите мне все, миссис Лониган, – попросил он. – Обещаю выслушать вас очень внимательно.
Рита попыталась говорить размеренно, но едва она начала, как слова хлынули потоком. А потом она и вовсе расплакалась, и Лайтнер вряд ли смог разобрать хоть слово. Рита подала ему скомканный кусочек его старой визитной карточки и рассказала, как читала объявления, как потом сообщила Дейрдре, что так и не смогла разыскать мистера Лайтнера.
Наконец она перешла к самой трудной части своего повествования:
– Есть вещи, которые эта девочка из Калифорнии не знает. Она наследует собственность. Возможно, адвокаты сообщат ей об этом. Но, мистер Лайтнер, кто предупредит ее о проклятии? Я доверяю вам и рассказываю то, о чем мой муж запретил мне даже упоминать кому бы то ни было. Но Дейрдре еще тогда поверила вам, и этого для меня достаточно. Поймите, на драгоценностях и на доме лежит проклятие.
В конце концов Рита выложила англичанину все – и то, что услышала от пьяного Джерри, и то, что смогла выведать в свое время у свекра. Словом, рассказала абсолютно все, что удалось вспомнить.
Как ни странно, ее исповедь ничуть не удивила и не шокировала англичанина. Он неоднократно заверил Риту, что сделает все возможное, чтобы сообщить эти сведения в Калифорнию, дочери Дейрдре.
Рита сидела, шмыгая носом, так и не притронувшись к белому вину. Лайтнер поинтересовался, согласна ли она сохранить его визитку и позвонить в случае каких-либо «перемен» в положении Дейрдре. Если его не окажется на месте, продолжал англичанин, Рите следует непременно оставить сообщение – достаточно сказать, что дело связано с Дейрдре Мэйфейр. Тот, кто ей ответит, поймет, о чем идет речь.
Рита достала из сумочки молитвенник.
– Пожалуйста, продиктуйте мне еще раз ваши телефоны, – попросила она и приписала на страничке молитвенника: «В связи с Дейрдре Мэйфейр». Только покончив с записью, Рита отважилась задать вопрос: – Скажите, мистер Лайтнер, а как вы познакомились с Дейрдре?
– Это долгая история, миссис Лониган, – ответил он. – Можно сказать, что я много лет наблюдаю за этим семейством. У меня есть пара картин, созданных отцом Дейрдре, Шоном Лэйси. И одна из них – портрет Анты. Лэйси погиб в Нью-Йорке еще до рождения дочери – попал в автокатастрофу.
– Погиб в автокатастрофе? Я не знала об этом.
– Полагаю, в ваших краях об этом едва ли кому-то известно. А Шон Лэйси был весьма талантливым художником, и написанный им портрет Анты со знаменитым изумрудным кулоном на шее действительно прекрасен. Я приобрел его через посредничество одного нью-йоркского торговца спустя несколько лет после смерти родителей Дейрдре. Ей самой было тогда, наверное, лет десять. А познакомился я с Дейрдре только после того, как она поступила в колледж.
– Странное совпадение, – задумчиво произнесла Рита. – Отец Дейрдре погиб в автокатастрофе, но то же самое случилось и с молодым человеком, за которого она собиралась замуж. Вы этого не знаете? Он ехал в Новый Орлеан, и на приречном участке дороги не справился с управлением…
Рите показалось, что при последних словах Лайтнер слегка изменился в лице, однако полной уверенности в этом у нее не было. Быть может, он лишь на мгновение прищурился.
– Я знаю об этом, – задумчиво откликнулся англичанин. Казалось, он размышляет о чем-то, но не желает делиться своими мыслями с Ритой. Наконец он спросил: – Миссис Лониган, вы можете пообещать мне одну вещь?
– Что именно, мистер Лайтнер?
– Если вдруг случится нечто совершенно непредвиденное и дочери Дейрдре придется приехать сюда из Калифорнии, пожалуйста, не пытайтесь с ней поговорить. Немедленно свяжитесь со мной. Звоните в любое время суток, и я обещаю, что вылечу из Лондона ближайшим рейсом.
– Вы хотите сказать, что я не должна рассказывать ей что-либо? Я правильно вас поняла?
– Да, – очень серьезно ответил Лайтнер.
Он впервые коснулся руки Риты, но сделал это с уважением и достоинством, как истинный джентльмен.
– Не переступайте впредь порог того дома, особенно если в нем появится дочь Дейрдре. Обещаю вам: если я не смогу прилететь сам, то прибудет другой человек, во всех подробностях знающий историю рода Мэйфейров и способный завершить все нами начатое.
– Какой груз вы снимаете с моей души, – вздохнула Рита.
Ей действительно не хотелось разговаривать с дочерью Дейрдре, совершенно чужой в этих краях, – она не представляла, как рассказать ей о том, что произошло. И вдруг Рита спохватилась: их беседа принимала какой-то таинственный оборот. Она впервые задала себе вопрос: кто же на самом деле этот обаятельный джентльмен? Не зря ли она доверилась ему?
– Вы можете мне доверять, миссис Лониган. – Лайтнер словно проник в ее мысли. – Прошу вас, не сомневайтесь во мне. Я уже встречался с дочерью Дейрдре и знаю, что она весьма скрытная и, надо сказать, довольно колючая особа. Если вы меня правильно понимаете, она не из тех, кого легко вызвать на откровенность. Тем не менее полагаю, что мне удастся объяснить ей, что к чему.
Что ж, это звучало вполне разумно.
– Конечно, не беспокойтесь, мистер Лайтнер.
Англичанин смотрел на Риту. Возможно, он понимал, в каких растрепанных чувствах она находится, каким странным оказался для нее прошедший день со всеми этими разговорами о проклятиях, наследстве, покойниках и роковом изумрудном кулоне.
– Да, все это очень и очень странно, – сказал Лайтнер.
– Вы как будто читаете мои мысли, – рассмеявшись, заметила Рита.
– Не волнуйтесь более ни о чем, – ответил он. – Я позабочусь о том, чтобы Роуан Мэйфейр узнала, что ее мать против воли заставили отказаться от нее. Я постараюсь довести до ее сведения все, что вам хотелось бы. Я в большом долгу перед Дейрдре. Не могу избавиться от чувства вины перед ней, ибо, когда она больше всего нуждалась в помощи, меня не оказалось рядом.
Этого Рите было более чем достаточно.

После той встречи, приходя каждое воскресенье к мессе, Рита открывала последнюю страницу молитвенника, где были записаны лондонские телефоны Лайтнера, вновь и вновь перечитывала надпись: «В связи с Дейрдре Мэйфейр» – и молилась за свою подругу. Тот факт, что молитва была за усопших, отнюдь не казался ей странным: в подобных обстоятельствах уместна именно такая молитва.
– Боже Всемогущий, да изольется на нее вечный свет и да упокоится она в мире. Аминь.

Вот уже более двенадцати лет прошло с тех пор, как Дейрдре сидит на этой террасе. И уже больше года, как появился и уехал англичанин… Они снова говорят о том, что Дейрдре надо куда-то отправить. Дом ветшает, и сад давно пришел в запустение. А родне не терпится опять запереть ее в какой-нибудь лечебнице.
Может, следует позвонить тому англичанину и сообщить ему о том, что происходит? Рита не знала, как поступить.
– Это разумный шаг с их стороны, – сказал Джерри. – Лучше сделать это сейчас, пока мисс Карл вконец не одряхлела и еще способна принять решение. А она сильно сдала – что правда, то правда. Но Дейрдре сдает еще быстрее. Говорят, она умирает.
Умирает …
Рита дождалась, пока Джерри уйдет на работу, и направилась к телефону. Она знала, что на квитанции будет указано, куда она звонила, и в конце концов Джерри обо всем узнает. Но сейчас важно не это. Сейчас важно объяснить телефонистке, что ей необходимо связаться с абонентом на другом континенте.
Когда Риту соединили, ей ответил приятный женский голос. Как и обещал англичанин, они согласились оплатить разговор. Женщина на другом конце провода говорила слишком быстро, и поначалу Рита с трудом понимала, о чем идет речь. Как выяснилось, мистер Лайтнер находился в тот момент в Соединенных Штатах – в Сан-Франциско. Женщина заверила, что немедленно свяжется с ним, пусть только Рита назовет свой номер.
Рита объяснила, что мистеру Лайтнеру не нужно перезванивать ей, и попросила передать ему сообщение. Очень, очень важное сообщение: «Скажите, что звонила Рита Мей Лониган и что дело касается Дейрдре Мэйфейр… Записали? Дейрдре Мэйфейр очень больна, и дни ее сочтены. Возможно, она скоро умрет».
Когда Рита произносила последнее слово, у нее перехватило дыхание. После этого она была не в состоянии сказать что-либо еще, хотя и пыталась отвечать четко, когда женщина на другом конце провода переспрашивала что-либо, повторяя ее сообщение, а потом еще раз заверила Риту, что немедленно позвонит мистеру Лайтнеру в Сан-Франциско, в отель, где он остановился. Вешая трубку, Рита заливалась слезами.
Ночью ей приснилась Дейрдре, но наутро Рита ничего не сумела вспомнить. Только то, что видела Дейрдре в сумерках и ветер играл в ветвях деревьев за школой Святой Розы. Когда Рита открыла глаза, в ушах еще звучал шелест листьев. Она вновь услышала голос Джерри, рассказывавшего, как они с отцом ходили готовить тело Анты к погребению. Потом Рита вспомнила, какой начался ураган, когда они с мисс Карл сцепились из-за маленькой белой карточки со словом «Таламаска». И снова почему-то в памяти возник шум ветра в саду школы Святой Розы.
Рита оделась и отправилась к утренней мессе. В церкви она поставила свечку перед статуей Пресвятой Девы. «Помоги мистеру Лайтнеру приехать сюда, – молилась Рита. – Помоги ему поговорить с дочерью Дейрдре».
Произнося про себя слова молитвы, Рита вдруг осознала, что ее тревожит не наследство рода Мэйфейров и не проклятие, тяготеющее над красивым изумрудным кулоном. Она не думала, что мисс Карл, какой бы жестокой ни была, действительно намеревается нарушить установленные условия, равно как не верила, что проклятия существуют на самом деле.
Единственное, что действительно имело значение, это любовь, которую Рита в глубине сердца испытывала к Дейрдре.
Рита считала, что дочь Дейрдре имеет право знать, какой удивительной была когда-то ее мать – нежнейшая и добрейшая из всех людей. Та Дейрдре, что осталась в далеком пятьдесят седьмом году на скамейке среди сумеречного весеннего сада – рядом с обаятельным молодым человеком, шептавшим ей слова любви.

6

Майкл простоял под душем целых десять минут, но не протрезвел ни на йоту. Потом, бреясь, он дважды порезался. Пустячные царапины, но они послужили предупреждением: надо будет как можно осторожнее вести себя в присутствии той женщины, которая уже едет сюда… Врач, таинственная незнакомка, вытащившая его из воды.
Тетя Вив помогла ему надеть рубашку. Майкл глотнул еще немного кофе. До чего гадкий вкус, хотя сам варил и сорт действительно хороший. Пиво – вот что ему нужно. Не выпить сейчас пива все равно что перестать дышать. Но нет, слишком уж велик риск.
– И что же ты будешь делать в Новом Орлеане? – бесцветным голосом спросила тетя Вив.
Ее маленькие голубые глаза казались водянистыми и словно воспаленными. Высохшими скрюченными пальцами тетушка расправила лацканы его куртки цвета хаки.
– Ты уверен, что обойдешься без чего-нибудь потеплее?
– Тетя Вив, ты не знаешь, каков август в Новом Орлеане. – Он поцеловал тетушку в лоб и добавил: – Не волнуйся за меня. Я прекрасно себя чувствую.
– И все-таки, Майкл, я не пойму, зачем тебе…
– Тетя Вив, клятвенно обещаю, что позвоню тебе сразу же, как приеду туда. А если возникнет что-то срочное, набери номер «Поншатрена» и оставь для меня сообщение.
Майкл заказал тот же номер из нескольких комнат с видом на Сент-Чарльз-авеню, в котором когда-то останавливалась тетя Вив. Майклу тогда было одиннадцать лет, и он вместе с матерью приходил к тетушке в гости. Там был даже кабинетный рояль. В отеле сразу поняли, какой номер требуется новому постояльцу, и с удовольствием предоставили апартаменты в его распоряжение. В ответ на вопрос о рояле портье заверил, что тот по-прежнему на месте.
Авиакомпания подтвердила его заказ: один билет первого класса, место у прохода, рейс на шесть часов утра. Никаких проблем. Все шло как по маслу.
И все благодаря доктору Моррису и этой таинственной женщине – доктору Мэйфейр, – направлявшейся сейчас к его дому.
Впервые услышав, что она врач, Майкл сильно разозлился.
– Вот, значит, откуда завеса секретности, – рычал он в трубку. – Мы бережем покой наших коллег, так? Мы не сообщаем номеров их домашних телефонов. Нет, о таких штучках должны узнать все. Я просто обязан…
Моррис тем не менее довольно быстро остановил поток его злого красноречия:
– Майкл, эта женщина уже в пути. Даже зная о том, что ты пьешь не просыхая и что и у тебя давным-давно съехала крыша, она готова взять тебя в Тайбурон и позволить тебе ползать по ее яхте.
– Отлично, – сказал Майкл. – Я ей очень признателен, честное слово.
– Тогда вытряхивайся из постели, прими душ и сбрей свою щетину.
Сделано! И сейчас ничто не помешает ему отправиться в Новый Орлеан. Так что в Тайбуроне, в доме этой дамы, он не задержится, а поедет оттуда прямо в аэропорт и в случае необходимости согласен даже вздремнуть на пластмассовом стуле в зале ожидания, пока не начнется посадка в самолет до Нового Орлеана.
– И все-таки, Майкл, я никак не могу понять, зачем тебе срываться с места и лететь туда? – не унималась тетя Вив.
Майклу вдруг показалось, что невысокая старушка в голубом шелковом платье, болтающемся на ней, как на вешалке, буквально плывет по воздуху на фоне яркого света, льющегося из коридора. Жидкие седые волосы тети Вив, которым не помогают ни аккуратная укладка, ни шпильки, чем-то напомнили ему елочную канитель из далеких дней детства. Помнится, ее еще называли «волосы ангела».
– Обещаю тебе, что не задержусь надолго, – как можно мягче заверил ее Майкл.
И вдруг… внутри его что-то словно вспыхнуло – какое-то предчувствие… нечто вроде спонтанной телепатии… Майкла охватила неколебимая уверенность, что в этом доме ему больше не жить… Чепуха какая-то. Виной всему скопившийся внутри алкоголь да месяцы затворничества – вот откуда эти сумасшедшие мысли. Наверное, тут любой бы свихнулся.
Майкл поцеловал тетку в дряблую щеку.
– Надо проверить чемодан.
Еще несколько глотков кофе… Вроде бы полегчало… Майкл тщательно протер очки в роговой оправе, снова надел их и проверил наличие запасной пары в кармане куртки.
– Я все упаковала. – Слегка покачав головой, тетя Вив подошла к раскрытому чемодану и скрюченным пальцем ткнула в аккуратно сложенную одежду. – Смотри, все здесь. Оба твоих летних костюма, туалетный набор… Ах да, твой плащ. Не забудь взять плащ, Майкл. В Новом Орлеане сплошные дожди.
– Не беспокойся, тетя Вив, уже взял.
Майкл закрыл чемодан и щелкнул замками. Незачем расстраивать старушку сообщением о безвозвратной гибели крепкого и добротного изделия. Именно в нем Майкл и тонул. Такие плащи, наверное, шились в расчете на войну, на ползание по траншеям, а не на потенциальных утопленников. После часового пребывания в морской воде шерстяная подкладка оказалась безнадежно испорченной.
Испытывая жгучую ненависть к надетым на руки перчаткам, Майкл расчесал волосы. Так… вроде бы он не выглядит пьяным, если, конечно, не окосел настолько, чтобы этого не видеть. Он бросил взгляд на недопитый кофе: «Ну же, идиот, допей остальное! Эта женщина едет сюда исключительно ради твоего удовольствия, чтобы ублажить тебя, псих несчастный! Только не хватало, чтобы ты шмякнулся ей под ноги с крыльца».
Кажется, звонок в дверь?
Майкл подхватил чемодан. Ну вот, он готов, вполне готов уехать отсюда.
И снова то же тревожное предчувствие… Что это, предвидение судьбы? Майкл оглядел комнату: полосатые обои, глянец деревянных поверхностей. Все это он когда-то с величайшим терпением наклеивал, красил, покрывал лаком; собственными руками выкладывал маленький камин… Нет, больше ему не наслаждаться уютом этой комнаты. Не лежать на отделанной медью кровати. И не смотреть сквозь шелковые занавески на светящиеся в отдалении призрачные огоньки центральной части города.
У Майкла вдруг что-то сжалось внутри, и сердце откликнулось болью, словно он оплакивал дом. Такое же ощущение он испытывал, когда умирали близкие и любимые им люди.
Тетя Вив просеменила по коридору на своих распухших ногах, торопливо зашарила пальцами по стене в поисках кнопки переговорного устройства и, наконец найдя ее, спросила:
– Кто там?
– Доктор Роуан Мэйфейр. Могу я видеть Майкла Карри?
Боже, это не сон. Он снова воскресает из мертвых.
– Уже иду, – ответил Майкл. – Тетя Вив, не спускайся, не надо меня провожать. Обещаю, я скоро вернусь.
На прощание он еще раз поцеловал тетушку, порывисто обнял, крепко прижав к себе, и долго не отпускал.
Что будет, если с ним вдруг что-то случится? Господи, ну почему ему никак не удается избавиться от тревожных мыслей?!
И вот наконец он стремительно сбежал по ступеням, при этом даже тихо насвистывая. Как хорошо снова двигаться, снова быть самим собой! Он чуть было не распахнул дверь, позабыв проверить, нет ли за ней журналистов, но вовремя остановился и заглянул в глазок, расположенный в самом центре цветного стеклянного прямоугольника двери.
Почти у самого крыльца стояла стройная как газель женщина. Лицо он видел только в профиль, ибо гостья смотрела в сторону улицы. Длинные ноги, обтянутые голубыми джинсами. Подстриженные под пажа светлые вьющиеся волосы, которые ветер слегка прибивал к ямочкам щек.
В облегающей, сужающейся книзу куртке, из-под которой виднелся завернутый воротник свитера крупной вязки, женщина выглядела молодо, свежо и весьма соблазнительно.
Майкл без труда догадался, что перед ним доктор Мэйфейр. Он почувствовал, как вспыхнули щеки, а неожиданно возникшее где-то в нижней части живота тепло поползло вверх по телу. Такая женщина при любых обстоятельствах непременно привлекла бы его внимание и вызвала интерес. Но сейчас важнее всего был тот факт, что перед домом стояла та самая женщина. К счастью, она смотрела в другую сторону и не заметила его тени за дверным стеклом.
«А ведь она в буквальном смысле слова вернула меня к жизни», – подумал Майкл. Его смутно будоражило нараставшее внутри тепло, смесь почти животного желания покориться прекрасной гостье и непреодолимого стремления прикоснуться к ней, познать ее на ощупь и, возможно, обладать ею. О методике спасения утопленников он слышал неоднократно – ему много раз описывали, как производится дыхание рот в рот и одновременно массаж сердца. Майкл мысленно представил себе, как касались его эти руки, как ее губы прижимались к его губам. Ну разве не жестоко, внезапно подумал он, после такой близости надолго разлучить их друг с другом? Его вновь охватило негодование. Впрочем, сейчас все это не имело никакого значения…
Хотя женщина стояла в профиль, Майкл узнал смутно запомнившиеся ему тогда детали: гладкая, упругая кожа, изящно очерченные, миловидные черты лица и глубоко посаженные, слегка лучащиеся серые глаза. Поставив ногу на нижнюю ступеньку крыльца, она прислонилась к перилам и застыла в этой предельно раскованной, обманчиво «мужской» позе.
Майкла удивляло все сильнее нараставшее в нем ощущение необъяснимой беспомощности и в то же время отчаянной жажды завоевать, покорить эту женщину. Сейчас у него не было времени анализировать свои чувства, да, по правде говоря, и не хотелось. Он вдруг понял, что счастлив – в первый раз за последнее время действительно счастлив.
Майклу вновь вспомнился пронизывающий морской ветер, лучи яркого света, бьющие в лицо, люди из береговой охраны, спускавшиеся на палубу, точно ангелы с туманных небес… Вспомнились его обращенные к спасительнице мольбы: он просил не увозить его с яхты… И вновь в ушах прозвучал ее голос: «Все будет хорошо…»
Что ж, пора выйти и наконец поговорить с ней. Сейчас он ближе к исполнению давнего желания, чем когда-либо. Это его шанс. Как приятно оказаться рядом с ней – одно только присутствие этой женщины заставляло его чувствовать себя обнаженным. Такое ощущение, будто чья-то невидимая рука расстегивает молнию на брюках…
Майкл быстро оглядел улицу. Никого, кроме одинокой человеческой фигуры, маячившей в одном из дверных проемов. Но именно на этого человека и был устремлен пристальный взгляд доктора Мэйфейр – на седого мужчину в твидовом костюме-тройке и с зонтиком в руке, который он держал словно тросточку. Уж явно не репортер.
Майклу показалось весьма странным, что доктор Мэйфейр по-прежнему не сводила глаз с незнакомца, а тот в свою очередь внимательно разглядывал ее. Оба они стояли неподвижно и держались так, словно ничего необычного не происходило, хотя на самом деле все это было совершенно необычным.
А ведь действительно, несколько часов назад тетя Вив говорила, что какой-то человек приехал прямо из Лондона только для того, чтобы с ним повидаться. Возможно, речь шла как раз об этом незнакомце – выглядел он, во всяком случае, как истинный англичанин. Если так, остается только пожалеть беднягу, проделавшего столь долгий путь впустую.
Майкл повернул ручку, вышел и захлопнул за собой дверь. Незнакомец не шелохнулся, только перевел взгляд и уставился на Майкла так же пристально, как прежде на доктора Мэйфейр.
Уже через секунду Майкл забыл про него, поскольку доктор Мэйфейр обернулась и лицо ее озарила очаровательная улыбка. Он мгновенно узнал эти красиво очерченные пепельные брови и густые темные ресницы, делающие серые глаза еще более блестящими.
– Вот мы и встретились снова, мистер Карри, – произнесла она на удивление приятным низким, чуть хриплым голосом, протягивая ему изящной формы длинную руку. В том, как она внимательно оглядела его с ног до головы, Майкл не увидел ничего противоестественного.
– Спасибо, что приехали, доктор Мэйфейр. – Майкл крепко пожал ее руку, но тут же отпустил, устыдившись своих перчаток. – Вы во второй раз вернули меня к жизни. Вот там, наверху, я медленно умирал.
– Знаю, – ответила она. – А чемодан вы захватили в надежде на то, что мы влюбимся друг в друга и остаток жизни проведем под одной крышей?
Майкл засмеялся. Хрипотца в ее голосе была той «изюминкой», которую он обожал в женщинах. Она встречалась очень редко и всегда производила на него волшебное впечатление.
– Увы, нет. Прошу меня извинить, доктор Мэйфейр, – сказал он. – Я хочу сказать, что я… я… в общем, потом мне нужно ехать в аэропорт. У меня билет на утренний шестичасовой рейс в Новый Орлеан. Мне необходимо успеть. Я предполагал оттуда взять такси… то есть от того места, куда мы поедем… Если мне придется возвращаться сюда…
И снова Майклом овладела твердая уверенность, что здесь ему больше не жить. Он вскинул голову и обвел взглядом эркеры окон, темно-янтарную резьбу, так любовно отреставрированную его собственными руками… Но покинутое строение с узким фасадом, в окнах которого тускло отражались лишенные красок отблески вечернего света, больше не было его домом.
На какое-то мгновение все куда-то уплыло; он терял нить событий.
– Простите меня, – прошептал Майкл.
Он действительно словно утратил связь с реальностью и мог бы поклясться, что в данный момент находится в Новом Орлеане. В голове звенело. Если прежде он ощущал вокруг себя некое приятное напряжение, то теперь остались лишь сырость, тяжелое, низко нависшее небо и четкое осознание: годы ожидания позади, и вот-вот должно начаться то, к чему его так долго готовили.
Однако в следующее мгновение Майкл обнаружил, что во все глаза разглядывает доктора Мэйфейр. Она была почти одного с ним роста и тоже внимательно, без малейшей неловкости смотрела на Майкла. Казалось, это доставляло ей удовольствие: быть может, она находила его обаятельным, быть может – занятным, а возможно, обнаружила в нем и то и другое достоинство. Майкл улыбнулся – ему тоже было приятно смотреть на эту женщину. Он был очень рад ее приезду, однако признаться в этом не осмеливался.
– Поехали, мистер Карри. – Доктор Мэйфейр взяла Майкла за руку и потащила вверх по улице, туда, где стоял темно-зеленый «ягуар». В какой-то момент она все же обернулась и медленно смерила весьма суровым взглядом по-прежнему стоящего в отдалении англичанина. Открыв дверцу машины, она забросила на заднее сиденье чемодан и, прежде чем Майкл успел вымолвить хоть слово, приказала: – Садитесь.
Кожаная обивка цвета жженого сахара. Красивая приборная доска, старомодная – из дерева. Майкл обернулся. Англичанин все так же стоял, глядя им вслед.
– Странно, – пробормотал Майкл.
– Что странно? Вы его знаете? – заинтересованно спросила она, вставляя ключ зажигания и захлопывая дверцу со своей стороны.
– Нет, но… мне кажется, он приехал, чтобы повидаться со мной… По-моему, он англичанин… Однако он даже не шевельнулся, когда я вышел.
Слова Майкла явно удивили и озадачили доктора Мэйфейр, что, однако, не помешало ей резко рвануть с места и, заложив крутой вираж, вывести машину со стоянки, а потом совершить головокружительный разворот на сто восемьдесят градусов. Когда они проносились мимо англичанина, она успела метнуть в его сторону еще один внимательный и острый взгляд.
Майкл снова почувствовал, как его охватывает страсть. В манере этой женщины вести машину явственно ощущалась привычная уверенность в себе и недюжинная воля. Приятно было смотреть на изящные руки, непринужденно лежавшие на рукоятке переключателя скоростей и на небольшом рулевом колесе, обтянутом кожей. Двубортная куртка плотно облегала стройную фигуру. Длинная прядь светлых волос упала на лицо, почти полностью скрыв правый глаз.
– Честное слово, я уже видела этого человека, – вполголоса пробормотала вдруг доктор Мэйфейр.
Майкл засмеялся. Однако приступ веселья был вызван не ее словами, а тем, как лихо она сделала молниеносный поворот направо и сквозь клубящийся туман погнала машину вниз по Кастро-стрит, навстречу наползавшей мгле.
Эта поездка походила на аттракцион «Русские горки», когда ты сидишь в небольшой тележке, которая на бешеной скорости мчится по колее, то взмывая вверх, то резко ныряя вниз. Чтобы не влететь головой в ветровое стекло, Майкл пристегнул ремень безопасности. Когда машина с ревом пронеслась на красный свет, он почувствовал, как к горлу подступает тошнота.
– Мистер Карри, а вы уверены, что хотите лететь в Новый Орлеан? – спросила она. – Выглядите вы неважно и едва ли в состоянии совершить сейчас такой перелет. Кстати, когда ваш рейс?
– Я должен попасть в Новый Орлеан, – решительно возразил Майкл. – Мне необходимо вернуться домой. Простите, я понимаю, что мои слова могут показаться полной чушью, но… Но эти ощущения… Они возникают непроизвольно, когда им заблагорассудится… И становятся навязчивыми… Я думал, все дело в руках, но оказалось, что они-то как раз и ни при чем. Вы ведь слышали о моих руках, доктор Мэйфейр? Я совершенно разбит, уверяю вас, просто дошел до ручки… Могу я попросить вас об одолжении? Чуть подальше, слева, сразу за Восемнадцатой улицей, есть винный магазин. Пожалуйста, остановитесь возле него.
– Мистер Карри…
– Доктор Мэйфейр, вы хотите, чтобы меня вывернуло наизнанку прямо в шикарном салоне вашего роскошного авто?
Она припарковала машину напротив магазина, на другой стороне улицы. Как всегда по пятницам, вечерняя Кастро-стрит была запружена народом. В тумане приветливо светились раскрытые двери многочисленных баров.
– Вам что, совсем плохо? – Она успокаивающе сжала его плечо.
Интересно, почувствовала ли доктор Мэйфейр дрожь непристойного возбуждения, пробежавшую по его телу?
– Послушайте, если вы напьетесь, вас не пустят в самолет.
– Высокие жестянки. Миллеровское пиво. Упаковка в полдюжины банок. Я растяну их надолго. Прошу вас.
– Вы что же, думаете, я пойду за этой отравой?
Она засмеялась, но мягко, без злости. Низкий голос этой женщины обладал удивительным бархатным оттенком, а глаза в свете неонового зарева казались огромными и совершенно серыми, как вода в канале.
Майкл чувствовал, что просто умирает.
– Конечно же не вы туда пойдете, – сказал он. – Я сам схожу. Даже не знаю, что за дребедень лезет мне на язык. – Он посмотрел на свои кожаные перчатки. – Простите. Я ведь долгое время прятался от людей. Все необходимое приносила тетя Вив.
– Так. Миллеровское пиво, шесть высоких жестянок, – повторила она, открывая дверцу.
– Лучше двенадцать.
– Двенадцать?
– Доктор Мэйфейр, сейчас лишь половина двенадцатого, а самолет вылетает в шесть.
Майкл полез в карман за бумажником.
Она выразительно махнула рукой и направилась через дорогу, грациозно уворачиваясь от проезжавших машин.
«Боже, у меня хватило наглости попросить ее пойти за пивом, – сокрушенно подумал Майкл, когда доктор Мэйфейр скрылась в дверях магазина. – Скверно все у нас начинается». Впрочем, он был не совсем прав. Она слишком хорошо к нему относится, и ничего катастрофического пока не произошло. Майкл уже ощущал во рту вкус пива – только оно способно утихомирить его желудок.
Грохот музыки, доносившийся из близлежащих баров, вдруг показался ему чересчур громким, а краски улицы – непомерно яркими. Проходящий мимо молодой парень едва не задел машину. Или Майклу это тоже только показалось? А что удивительного – после трех с половиной месяцев изоляции? Он сейчас похож на узника, которого только что выпустили из тюремной камеры.
М-да-а, он ведь даже понятия не имел, какое сегодня число. День недели знал: пятница – потому что его рейс в субботу, в шесть утра. Интересно, можно ли курить в ее машине?
Едва доктор Мэйфейр поставила ему на колени пластиковый пакет с пивом, Майкл тут же вскрыл первую жестянку.
– С вас штраф пятьдесят долларов, мистер Карри, – сказала она, трогаясь с места. – За распитие пива в машине.
– Ладно. Выписывайте квитанцию, я заплачу.
Майкл залпом проглотил не меньше половины содержимого банки. Сразу полегчало – на какое-то время он пришел в норму.
Доктор Мэйфейр миновала широкий шестиполосный перекресток, сделала запрещенный левый поворот на Семнадцатую улицу и помчалась по ней, постепенно увеличивая скорость.
– Пиво помогает забыться, правда? – спросила она.
– Ничего подобного, – возразил Майкл. – Проблемы валятся на меня со всех сторон.
– И я тоже одна из них?
– Нет, что вы. Мне хочется быть рядом с вами.
Майкл сделал новый глоток и вытянул руку, чтобы не удариться обо что-нибудь, когда доктор Мэйфейр сделала еще один резкий поворот и понеслась к центру города, в направлении Хейта.
– Знаете, доктор Мэйфейр, мне не свойственно жаловаться. Просто после того случая я лишился защитной оболочки. Мне ни на чем не сосредоточиться. Я даже не могу ни читать, ни спать.
– Я понимаю, мистер Карри. Как только мы приедем, можете сразу же отправляться на яхту и делать что угодно. Но я, честное слово, была бы рада для начала приготовить вам что-нибудь поесть.
– Это не принесет мне никакой пользы, доктор Мэйфейр… Позвольте задать вам один вопрос… Насколько мертвым я был, когда вы подняли меня на борт?
– Полная клиническая смерть, мистер Карри. Никаких видимых признаков жизни. Еще немного – и процесс стал бы необратимым. Разве вы не получили моего письма?
– Вы мне писали?
– Да-а… Теперь я понимаю, что нужно было самой приехать к вам в больницу.
Майклу подумалось, что она ведет машину как автогонщик, переключая передачи, только когда мотор начинает скрежетать.
– Вы сказали доктору Моррису, что на палубе я не произнес ни слова…
– Вы что-то пробормотали: то ли какое-то слово, то ли чье-то имя. Я толком не расслышала. Отчетливо разобрала лишь звук «л»…
– Звук «л»…
Остальные ее слова потонули во внезапно наступившей тишине. Майкл куда-то проваливался… Он сознавал, что находится в машине и доктор Мэйфейр продолжает что-то говорить, что они только что пересекли Линкольн-авеню и через парк Голден-Гейт направляются к парку Президио… И в то же время Майкл уже пребывал в совершенно другом месте: он оказался на пороге пространства сна, где слово, начинавшееся с буквы «л», означало что-то неимоверно важное, сложное и одновременно знакомое. Его окружает толпа существ… они подходят все ближе и ближе… они вот-вот заговорят… Портал…
Майкл тряхнул головой. Надо сфокусироваться… Но видение уже распадалось. Его охватила паника.
Когда доктор Мэйфейр резко затормозила перед светофором на Гири-стрит, Майкла отбросило назад и буквально вдавило в кожаное сиденье.
– Надеюсь, человеческие мозги вы оперируете не так, как водите машину? – спросил он, чувствуя, что лицо у него буквально пылает.
– Почему же? Именно так и оперирую.
От светофора она поехала немного медленнее.
– Простите меня, – снова заговорил Майкл. – Я просто нашпигован извинениями. Только и делаю, что извиняюсь, с тех пор как это случилось. Разумеется, проблема не в вашей манере вести машину. Проблема во мне самом. В общем-то, до того случая я был… вполне обыкновенным. Я хочу сказать, просто одним из тех счастливых людей, понимаете?
Кажется, она кивнула в ответ, однако выглядела при этом словно отрешенной, погруженной в собственные мысли. Доктор Мэйфейр сбавила скорость – они подъезжали к шлагбауму перед мостом, так плотно окутанным туманом, что, оказавшись на нем, автомобили словно растворялись в пространстве.
– Вы хотите поговорить со мной? – спросила она, не поворачивая головы и провожая взглядом исчезающие в тумане машины. Потом вытащила из куртки долларовую бумажку и подала дежурному смотрителю. – Вам необходимо поделиться своими ощущениями?
Майкл вздохнул. Рассказать о том, что с ним творится, – задача невыполнимая. Но если он начнет, то уже не сможет остановиться – вот это самое скверное.
– Мои руки… вы знаете… Дотрагиваясь до предметов, я вижу разные образы, но эти видения…
– Расскажите мне о них.
– Я знаю, о чем вы думаете. Вы ведь врач. И вы полагаете, что это временное нарушение деятельности долей головного мозга или какая-нибудь еще ерунда в том же роде.
– Нет, я думаю совсем о другом.
Она поехала быстрее. Впереди из тумана выросли уродливые очертания тяжелого фургона. Его задние огни сияли, как маяки. Доктор Мэйфейр удачно пристроилась к нему в хвост и сбросила скорость до пятидесяти пяти миль, чтобы двигаться с ним в одинаковом темпе.
Тремя глотками Майкл торопливо допил остатки пива, запихнул пустую банку в мешок и снял одну из перчаток. Машина миновала мост, и, как это обычно бывает, туман таинственным образом испарился. Майкла поразило ясное светлое небо. По мере того как они поднимались на Вальдо-грейд, окрестные темные холмы вставали вокруг, словно невидимые плечи выталкивали их из земли.
Бросив взгляд на свою противно влажную и сморщенную руку, Майкл принялся растирать пальцы, испытывая при этом странно приятное ощущение.
Они ехали со скоростью шестьдесят миль в час. Майкл потянулся к ее руке, без всякого напряжения лежавшей на рукоятке переключения скоростей.
Доктор Мэйфейр не протестовала – лишь бросила быстрый взгляд на Майкла и вновь сосредоточилась на дороге, поскольку машина подъезжала к туннелю. Потом, чуть приподняв руку, она прижала большой палец к его обнаженной ладони.
Майкла окутали нежные шепоты, перед глазами все расплывалось. Тело женщины как будто распалось и окружило его вихревым облаком из мельчайших частиц. Роуан… Майкл вдруг испугался, что машина вот-вот вылетит в кювет. Но это были не ее, а его ощущения. Он чувствовал ее теплую влажную руку, гулкое биение пульса и находился в самой сердцевине всеобъемлющей неземной близости, захлестнувшей его целиком. Эротическое возбуждение было настолько сильным, что не поддавалось никакому контролю.
Вспыхнувшее видение все стерло… Он очутился в кухне – в ультрасовременной кухне, заполненной всевозможными сверкающими бытовыми устройствами и приспособлениями. А на полу лежал умирающий мужчина. Спор, крики… но было еще что-то… нечто произошедшее раньше. Отрезки времени скользили, сменяя друг друга и сталкиваясь между собой. Майкл находился в самом центре пространства, не имевшего ни верха, ни низа, ни левой или правой стороны… Роуан со стетоскопом стоит на коленях возле умирающего… Ненавижу!  Она закрывает мужчине глаза и откладывает в сторону стетоскоп, не в силах поверить своему счастью: он умирает.
Видение исчезло… Машина ехала медленнее. Роуан резким движением высвободила руку.
Их поездка напоминала ему катание на коньках: бесконечные повороты направо, направо и снова направо, но это не имело значения. Опасность, грозившая им, была не более чем иллюзией. Теперь – как это бывало всегда после подобных видений – ему открылись факты. Точнее, ощущение было таким, словно они всегда присутствовали в его памяти – подобно его собственному адресу, номеру телефона и дате рождения.
Тот человек был приемным отцом Роуан, которого она презирала, ибо боялась, что похожа на него – такая же безапелляционно решительная, равнодушная и жестокая. Всю свою жизнь она стремилась избежать этого сходства, не стать такой же, как он, и старалась во всем брать пример с приемной матери – доброжелательной, зачастую сентиментальной, с большим чувством вкуса женщины, которую все любили, но никто не уважал.
– Ну и что же вы видели? – спросила Роуан.
В свете фар встречных машин ее лицо казалось удивительно гладким.
– А разве вы не догадываетесь? Боже, как я хочу, чтобы эта сила исчезла, чтобы я больше никогда ничего не ощущал. Я не желаю ничего знать о других.
– Что вы видели?
– Он умер на полу. Вы были рады. Он не развелся с вашей приемной матерью, она так и не узнала о его намерении. Его рост был шесть футов два дюйма, он родился в Калифорнии, в городке Сан-Рафаэль, и машина, в который мы едем, принадлежала ему.
Откуда приходит к нему это? А ведь он мог бы рассказать еще очень и очень многое. С самого первого вечера после чудесного спасения в Майкле жила уверенность в том, что ему доступны любые сведения – стоит только пожелать.
– Вот что я видел, – после небольшой паузы продолжил он. – Вам интересно? Хотите продолжения? А вот меня интересует другое: зачем вам понадобилось, чтобы я это увидел? Какой прок от моего знания о том, что, вернувшись из клиники, вы уселись на кухне и съели то, что он приготовил перед смертью? Или о том, как врачи пытались привести его в чувство, хотя бессмысленнее занятия не придумаешь, поскольку он умер еще по дороге в клинику.
Она долго молчала и наконец прошептала:
– Мне тогда очень хотелось есть.
Майкла передернуло. Он с треском открыл новую банку пива. В машине вкусно запахло солодом.
– Теперь вы уже не испытываете ко мне симпатии, не так ли? – спросил он.
Роуан сосредоточенно глядела на дорогу и не произнесла в ответ ни слова.
Фары встречных машин слепили глаза. Слава богу, она сворачивает с главной автомагистрали на узкую дорогу, ведущую в Тайбурон.
– Еще как испытываю, – наконец откликнулась Роуан.
Голос был тихим, томным, с хрипотцой.
– Я рад, – признался Майкл. – А то я действительно боялся… Я правда рад. Даже не знаю, зачем наговорил вам столько глупостей…
– Но ведь я же сама попросила рассказать, что вы видели.
Майкл рассмеялся и основательно припал к банке.
– Мы почти дома, – сообщила Роуан. – Не будете ли вы любезны оторваться от пива? Прошу вас как врач.
Вместо этого Майкл сделал новый большой глоток… Снова кухня… запах жаркого из духовки… Открытая бутылка красного вина и два бокала…
– …Это может показаться жестоким, но я совершенно не обязан присутствовать при ее угасании. Если ты предпочитаешь оставаться здесь и наблюдать за умирающей от рака женщиной… Что ж, это твой выбор, но тогда спроси себя, откуда такая тяга к подобным зрелищам, почему тебе доставляет удовольствие видеть чужие страдания, – быть может, что-то не в порядке у тебя самой?.. 
– Не городи чудовищную чушь, слышишь?
Там было что-то еще… что-то очень важное… И чтобы увидеть все в подробностях, нужно всего лишь сосредоточиться…
– Роуан, я дал тебе все, что ты хотела. Я знаю: ты всегда была связующим звеном между нами. Если бы не ты, я бы давным-давно ушел от нее. Неужели Элли никогда не рассказывала тебе об этом? Она сознательно обманывала меня, уверяя, что может иметь детей. Лишь из-за тебя я не послал все к черту и продолжал жить с этой женщиной .
Они свернули направо, на запад, как предположил Майкл, и въехали на темную, густо обсаженную по обе стороны деревьями улицу, которая сначала шла вверх, а затем спускалась по склону. Снова мелькнул громадный кусок ясного неба, полного далеких равнодушных звезд, и живописная панорама Сосалито, разбросанного по холмам вплоть до маленькой гавани. Майкл догадался, что они почти приехали.
– Можно мне спросить вас, доктор Мэйфейр?
– О чем?
– Вы… вы боитесь причинить мне боль?
– Почему вы об этом спрашиваете?
– У меня вдруг возникла совершенно нелепая идея… тогда, когда я держал вашу руку… вы пытались послать мне предостережение.
Она не ответила, но такое предположение явно оказалось для нее неожиданным потрясением.
Машина мчалась по дороге вдоль самого берега. Небольшие газоны, остроконечные крыши, едва видимые за высокими заборами, кипарисы, нещадно скрюченные непрекращающимися западными ветрами. Обиталище миллионеров. Майклу прежде не доводилось видеть таких великолепных современных зданий.
Запах воды ощущался намного сильнее, чем на мосту «Голден-Гейт».
Роуан свернула на подъездную дорожку и заглушила мотор. Прежде чем погаснуть, фары выхватили из темноты створки массивных ворот из древесины секвойи. Дома Майкл не видел: его поглощала царящая вокруг тьма, граничащая вдалеке с белесоватым небом.
– Мне кое-что нужно от вас.
Роуан сидела не двигаясь и смотрела прямо перед собой, чуть склонив голову. Упавшие на щеки волосы не позволяли видеть профиль ее лица.
– О чем речь – ведь я ваш должник, – без колебаний ответил Майкл. Он сделал очередной большой глоток пива, заодно втянув в себя и всю пену. – Что я должен сделать? Отправиться в кухню, положить руки на пол и сказать вам, что произошло, когда он умер, и что́ на самом деле убило его?
Еще один запрещенный удар. В ответ – молчание. Тишина внутри темного салона машины. Майкл остро чувствовал ее близость, сладостный, чистый аромат нежной кожи. Роуан повернулась к нему. Сквозь деревья желтыми островками пробивался свет фонаря. Поначалу Майклу показалось, что ее глаза не то полуприкрыты, не то и вовсе закрыты. Нет – она смотрела прямо на него.
– Да, именно этого я и хочу, – ответила Роуан. – Именно этого…
– Понятно. Беда в том, что он умер во время перепалки с вами. Должно быть, вы потом корили себя.
Она слегка задела Майкла коленом, и от этого прикосновения по спине его поползли мурашки.
– Почему вы так решили?
– Вам невыносима даже мысль о том, чтобы причинить вред кому бы то ни было, – пояснил Майкл.
– Вы рассуждаете слишком наивно.
– Может, я и чокнутый, доктор Мэйфейр, – засмеялся он, – но только не наивный. В роду Карри наивных не было.
Он долгим глотком допил остатки пива, не сводя глаз с бледной полоски света на ее подбородке, с мягких вьющихся волос, с нижней губы – пухлой, нежной и такой лакомой для поцелуя.
– Тогда можно выразиться иначе. Если хотите, назовем это невинностью, простодушием…
Он снова усмехнулся, на этот раз про себя, молча. Если бы только она знала, что у него на уме сейчас, когда он смотрит на ее рот, на ее нежный чувственный рот.
– А что касается вашего вопроса, – сказала она, выходя из машины, – то мой ответ «да».
Майкл открыл дверцу и тоже выбрался наружу.
– Какой еще к черту вопрос? – поинтересовался он, тем не менее невольно краснея.
Роуан вытащила с заднего сиденья его чемодан.
– Вы прекрасно понимаете, о чем речь.
– Не имею представления!
Она пожала плечами и направилась к воротам.
– Вы хотели знать, согласна ли я лечь с вами в постель. Я только что вам ответила: да.
Майкл догнал ее уже за воротами. Широкая бетонная дорожка вела к черным двойным дверям, сделанным из тика.
– Удивляюсь, зачем мы с вами вообще утруждаем себя разговорами, – хмыкнул он, беря у Роуан чемодан, в то время как она рылась в сумочке в поисках ключа.
Наконец она жестом пригласила Майкла войти, и на лице ее вновь промелькнуло некоторое смущение. Он даже не заметил, когда она успела забрать у него пакет с пивом.
Дом оказался куда более красивым, чем Майкл мог вообразить. Ему было не привыкать к старым зданиям – не счесть, в скольких из них он побывал и поработал. Однако с домом такого типа – безупречно построенным шедевром современной архитектуры – он столкнулся впервые.
Перед ним расстилалось громадное пространство собранного из широких досок пола, плавно переходившего из столовой в гостиную, а оттуда – в игровую комнату. Стеклянные стены, покоившиеся на мощной деревянной основе, выходили на юг, запад и север; за ними виднелась большая открытая терраса, тускло освещаемая сверху одиноким прожектором. Простиравшийся за ней залив тонул во мраке и оставался невидимым. Уютно мерцающие на западе огоньки Сосалито казались призрачными в сравнении с отдаленной величественной панорамой Сан-Франциско – скопищем домов и буйством огней.
Туман лишь чуть-чуть смягчал яркие ночные краски и рассеивался прямо на глазах.
Майкл готов был вечно лицезреть открывающийся из окон вид, если бы не чудо-дом – зрелище не менее впечатляющее. Глубоко вздохнув, он провел рукой по безупречным шпунтовым соединениям стен, с восхищением посмотрел на такой же безупречный потолок, тяжелые балки которого сходились к центру. Везде было дерево, причем прекрасной фактуры, надежно скрепленное, ладно пригнанное, отлакированное и умело предохраненное от гниения. Дерево обрамляло массивные стеклянные двери. Везде стояла деревянная мебель с редкими вкраплениями кожи или стекла. Ножки столов и стульев отражались в блеске пола.
В восточном крыле дома располагалась кухня, та самая, что всплыла недавно в его видении. Массивное нагромождение деревянных шкафов и рабочих столиков в сочетании с медным сиянием кастрюль, развешанных по стене. Да, идеальное зрелище и не менее идеальное место для приготовления пищи. От остальных комнат кухню отделял лишь внушительного вида камин, отделанный камнем, с высокой и широкой кромкой очага, настоящей каменной скамьей, на которой можно было сидеть.
– Не думала, что вам здесь понравится, – сказала Роуан.
– Но дом действительно прекрасный, – со вздохом ответил Майкл. – Он построен наподобие корабля. Никогда еще не видел столь превосходно спроектированного современного дома.
– Чувствуете, как он движется? Этот дом строили, чтобы он двигался вместе с водой.
Майкл медленно прошел по толстому ковру гостиной. Только теперь он заметил позади камина винтовую лестницу, ведущую наверх. Сверху из открытой двери лился янтарно-желтый свет. И сразу же в голову пришли мысли о спальнях, столь же просторных, как комнаты нижнего этажа. Он представил, как они лежат вдвоем в темноте и смотрят на далекое зарево городских огней. Его лицо снова обдало жаром.
Майкл быстро взглянул на Роуан. Уловила ли она эту мысль, как прежде прочла невысказанный вопрос? Впрочем, такую мысль способна уловить любая женщина.
Роуан стояла в кухне у открытой двери холодильника. Впервые Майкл увидел ее лицо при ярком свете и поразился его почти азиатской гладкости. Однако для азиатки у доктора Мэйфейр слишком светлые волосы. А кожа на лице настолько упруга, что от улыбки на щеках появляются ямочки.
Майкл шагнул к ней. Ощущение близости ее тела, блики света, игравшие на гладкой коже рук, сияние волос заставили его вновь испытать острое возбуждение. Такие волосы – пышные и довольно короткие, чуть ниже уровня подбородка, – невероятно усиливают привлекательность каждого движения, каждого жеста их обладательницы. Так, во всяком случае, казалось Майклу. Такие женщины запоминаются надолго, и прежде всего в памяти остаются их прекрасные волосы.
Едва Роуан закрыла холодильник и яркий белый свет погас, Майклу открылась другая картина: сквозь стеклянную стену, выходящую на север, почти в самом ее левом углу, вблизи входной двери, он увидел океанскую яхту цвета слоновой кости, стоящую на якоре. Слабый свет прожектора освещал ее внушительную носовую часть, многочисленные иллюминаторы и темные окна рулевой рубки.
Яхта показалась ему неправдоподобно огромной – ее можно было сравнить, пожалуй, с лежащим на боку китом. Создавалось впечатление, что эта громадина вот-вот вторгнется в окружавший его мир изящной мебели и ковров. Майкл почувствовал, как его охватывает паника и… какой-то странный, непонятный страх: ему вдруг подумалось, что ужас, пережитый им в момент спасения, как раз и был тем, что он безуспешно пытался вспомнить.
Надо идти туда, другого выхода нет. Собственными руками ощупать палубу. Он вдруг поймал себя на том, что уже направляется к стеклянным дверям, остановился и в смущении наблюдал, как Роуан отодвигает засовы и плавно откатывает в сторону тяжелую створку.
Холодный ветер ворвался в помещение. Майкл услышал поскрипывание снастей на массивной яхте. Слабый бело-голубой свет прожектора показался ему мрачным и вызвал неприятное ощущение. Про такие суда обычно говорят: «…обладает хорошими мореходными качествами». Майкл мог вполне согласиться с таким определением. У пересекавших океаны мореплавателей прошлого корабли были намного меньше. Покачивающаяся перед ним на волнах яхта выглядела пугающе огромной.
Он вышел на пирс и направился к яхте. Ветер плотно прибивал к щеке воротник куртки. Вода внизу казалась совершенно черной. От нее исходил характерный запах – влажный запах того, что неизбежно погребено в морских водах.
Он мельком взглянул на огоньки Сосалито, мерцавшие на другой стороне залива; пронизывающий ветер мешал наслаждаться живописным видом. Майкл явственно ощущал, как вокруг сгущается все то, что он так ненавидел в климате западного побережья, не знающем ни суровой зимы, ни палящего лета: вечная сырость, вечный холод, вечные пронизывающие ветры.
Как хорошо, что вскоре он окажется дома, где его словно теплым одеялом окутает привычная августовская жара. Он вновь увидит улицы Садового квартала, деревья, качающиеся на ласковом ветру…
Но сейчас не время думать об этом. Его ждет яхта. Надо взбираться на эту посудину с ее иллюминаторами и такими скользкими на вид палубами. Яхта слегка покачивалась, ударяясь бортом о резиновые шины, укрепленные по всей длине стенки пирса. Нет, морская романтика явно не его стихия. Даже перчатки на руках сейчас не вызывали раздражения.
В своей жизни Майклу довелось плавать лишь на больших судах: в детстве – на старых речных паромах, а позже – на огромных круизных теплоходах, катавших сотни туристов по заливу Сан-Франциско. При виде любого судна наподобие этой яхты в голову почему-то неотступно лезли мысли о возможности падения за борт.
Майкл прошел вдоль борта до кормы, начинавшейся сразу за башенкой рулевой рубки. Уцепившись за перила, он подпрыгнул и взобрался на борт, неприятно удивившись тому факту, что громадина качнулась и словно бы осела под его весом. И вот наконец он стоит на палубе.
Роуан пришла следом за ним.
До чего же отвратительно ощущать под ногами ходящую ходуном палубу! И как только люди могут плавать на яхтах? Однако посудина вроде бы вполне прочная, а ограждение палубы достаточно высокое, чтобы внушить ощущение безопасности. Имелось даже небольшое укрытие от ветра.
Сквозь стеклянную дверь Майкл заглянул в рубку. Мерцание приборных досок, разноцветные сигнальные лампочки. Вполне сошло бы и за кабину самолета. Наверное, где-то там, внутри рубки, есть лестница, ведущая вниз, в каюты под палубой.
Однако сейчас его заботил не интерьер яхты. Главное – палуба, на которой он лежал, когда Роуан его спасла.
В ушах свистел дувший с залива ветер. Майкл обернулся и посмотрел на Роуан. На фоне далеких огней ее лицо казалось совсем темным. Вытащив руку из кармана, она указала на доски у себя под ногами.
– Вот здесь.
– Я лежал здесь, когда открыл глаза? Когда ко мне вернулось дыхание?
Роуан кивнула.
Майкл опустился на колени. Яхта покачивалась медленно и едва ощутимо, скрип снастей был почти не слышен и, казалось, исходил просто из темноты. Майкл стянул с рук перчатки, сунул их в карманы и слегка размял кисти.
Потом он коснулся пальцами досок палубы. Холод… сырость… Образы, как всегда, хлынули из ниоткуда, отделяя его от настоящего момента. Однако перед Майклом возникали картины, не имевшие никакого отношения к моменту его спасения: мелькали лица, люди двигались и разговаривали… Вот прошла Роуан, затем появился тот человек, которого она ненавидела, а с ним еще одна женщина, старше Роуан, та, к кому она относилась с любовью, – Элли. Один слой образов сменялся другим, третьим… голоса тонули в общем шуме.
Майкл прополз на коленях немного вперед. Голова начинала кружиться, но он упорно продолжал ощупывать доски, шаря по ним, будто слепец.
– Я ищу Майкла, – сказал он. – Где Майкл?!
Его вдруг обуяла злость, обида за впустую потраченное лето.
– Я ищу Майкла! – повторил он, стараясь активизировать свою внутреннюю силу, требуя, чтобы она сконцентрировалась и сфокусировалась на тех образах, которые ему требовались.
– Боже, яви мне момент, когда я сделал первый вдох, – шептал Майкл.
Но все это походило на перелистывание увесистых томов в поисках единственной строчки… Грэм, Элли, голоса, нараставшие, перемешивающиеся между собой, сливающиеся в единый звук… Майкл отказывался находить слова, чтобы облечь в них увиденное, – он просто отвергал эти образы.
– Покажите мне тот момент!
Он распластался, прижавшись щекой к шершавым доскам палубы.
И вдруг он как будто очутился в нужном ему времени, словно дерево под ним вспыхнуло и осветило так необходимую ему картину… Стало намного холоднее, и ветер завывал яростнее. Яхта раскачивалась на волнах. Майкл увидел себя лежащим на палубе: мертвец с бледным мокрым лицом. Роуан склонилась над ним и с силой давила ему на грудь. «Давай же, дыши! – словно заклинание, повторяла она. – Черт тебя дери, дыши!»
Его глаза открылись. «Да, я это видел, я видел Роуан… Я жив. Я – здесь!.. Роуан, так много всего…» Боль в груди сделалась непереносимой. Он практически не чувствовал ни рук, ни ног. Неужели это его пальцы крепко сжимают ее руку?
«Я должен объяснить. Объяснить все, что было прежде…»
Прежде чего? Майкл попытался ухватиться за эту ниточку и скользнуть глубже. Прежде чего? Но перед глазами снова и снова возникал лишь бледный овал ее лица – такого, каким он видел его тогда… Волосы, выбивавшиеся из-под шапочки.
Внезапно он снова оказался в настоящем времени и обнаружил, что изо всех сил колотит кулаком по палубе.
– Дайте мне вашу руку, – крикнул он Роуан.
Она опустилась на колени рядом с ним.
– Думайте, думайте, вспоминайте, что произошло в тот момент, когда я вернулся к жизни!
Но Майкл знал заранее: это бесполезно. Он видел лишь то, что видела она. Он видел себя, покойника, возвращавшегося к жизни. Мертвое мокрое тело, перекатывавшееся с боку на бок под ее руками, с силой надавливавшими на его грудную клетку. Потом появилась серебристая щель между веками – он открыл глаза.
Майкл долго пролежал на палубе без движения, прерывисто и часто дыша. Он снова продрог, хотя ничто не сравнится с холодом того вечера. Роуан стояла рядом и терпеливо ждала. Майклу хотелось заплакать, но он до такой степени устал, что не осталось сил даже на это. Он чувствовал себя совершенно раздавленным. Промелькнувшие перед глазами образы словно изрешетили его насквозь. Не было желания шевельнуть хоть пальцем.
Однако Майклу все же открылось нечто новое – маленькая подробность, о которой он не знал до сих пор. Деталь, связанная с Роуан… Тогда он в первые же секунды узнал, кто она, узнал все о ее жизни. И ее имя – Роуан.
Но можно ли считать достоверными эти воспоминания? От напряжения болела душа. Майкл лежал на палубе, раздавленный, злой, ощущая кипевшую внутри ярость и одновременно отчетливо сознавая глупость своего положения. Не будь рядом Роуан, он наверняка бы разрыдался.
– Попробуйте еще раз, – сказала она.
– Бесполезно. Это другой язык. Я не умею им пользоваться.
– И все же попытайтесь.
Он последовал ее совету. Но на этот раз не увидел ничего, кроме множества разных людей. Замелькали картины солнечных дней, лицо Элли, Грэма, калейдоскоп других лиц. Вспышки света словно перемещали его взгляд то в одном направлении, то в другом… Дверь рубки, хлопающая от ветра, какой-то высокий мужчина без рубашки, поднимающийся из трюма наверх… И Роуан. Да, Роуан, Роуан, Роуан. Она была рядом со всеми, кто возникал перед его внутренним взором. Всегда Роуан, иногда – счастливая Роуан. Майклу не удалось увидеть на борту этой яхты ни одного человека, рядом с которым не было бы Роуан.
Майкл поднялся с досок, встал на колени. Вторая попытка ошеломила его сильнее, чем первая. Уверенность в том, что он что-то узнал о Роуан уже тогда, когда бездыханный лежал на палубе, была лишь иллюзией, тонким слоем, снятым с густого покрова ее образов, наполнявших яхту. Это знание просто перемешалось с другими слоями видений, сквозь которые он продирался. Возможно, он обрел знание о Роуан только потому, что держал ее руку. А может, все объясняется еще проще: прежде чем он вновь оказался на палубе, Роуан рассказала о том, как это было. Утверждать что-либо наверняка невозможно.
Словом, суть в том, что он по-прежнему ничего о ней не знает и по-прежнему не в состоянии вспомнить самое важное! А она просто очень терпеливая и понимающая женщина. Надо сказать ей спасибо и уходить отсюда.
Майкл сел на палубе.
– К черту все, – прошептал он.
Он натянул перчатки, потом достал носовой платок, высморкался и поднял воротник куртки, чтобы защититься от ветра. Впрочем, что ветру такая тонкая курточка?
– Пойдемте в дом, – сказала Роуан.
Она взяла его за руку, как маленького. Как ни странно, ему это понравилось. Едва они перелезли через борт проклятой яхты с ее скользкой и качающейся палубой и оказались на пирсе, Майкл почувствовал себя намного лучше.
– Благодарю вас, доктор, – сказал он. – Попытаться все же стоило, и у меня нет слов, чтобы выразить вам благодарность за то, что вы позволили мне это сделать.
Роуан обняла его за талию, почти вплотную приблизив к нему лицо.
– Может, в другое время у вас получится.
Снова ощущение… Еще одна деталь: он знает, что под палубой есть каюта, где она часто спит и где к зеркалу приклеена его фотография… Неужели он опять краснеет?
– Пойдемте в дом, – повторила приглашение Роуан и буквально потащила его за собой.
Внутри было уютно. Однако усталость и разочарование оказались слишком велики, чтобы позволить Майклу размышлять об уюте. Ему хотелось отдохнуть, но он не осмеливался даже помыслить об этом. Нет, надо ехать в аэропорт. Брать чемодан и ехать. Там он вздремнет на пластиковом стуле в зале ожидания… Один путь к открытию перерезан, и нужно как можно скорее воспользоваться другим.
Оглядываясь на силуэт яхты, Майкл поймал себя на желании еще раз сказать им, что он не отказывается от своей цели, а просто пока не может вспомнить. Он ведь даже не знает, действительно ли портал служит входом куда-то. И еще число… Там ведь было число. Причем очень важное. Он подошел к стеклянной двери и прижался лбом к ее прохладной поверхности.
– Я не хочу, чтобы вы уезжали, – прошептала Роуан.
– Я сам не хочу, – признался Майкл. – Но должен. Понимаете, они на самом деле чего-то ждут от меня. Тогда они объяснили, что именно. Я обязан сделать все возможное и уверен, что возвращение в Новый Орлеан – это часть пути к успеху.
Роуан молчала.
– С вашей стороны было очень любезно привезти меня сюда.
И вновь молчание в ответ.
– Может… – после долгой паузы прошептала она.
– Может… что? – Майкл резко обернулся.
Роуан стояла спиной к свету. Она успела снять куртку, и в свитере крупной вязки выглядела очень стройной и грациозной: длинные ноги, удивительно красивые скулы и узкие запястья рук…
– Скажите, а вам никогда не приходило в голову, что так и должно быть: расчет в том и состоял, чтобы вы все забыли?
Ее предположение застало Майкла врасплох, и потому он ответил не сразу:
– Вы верите в истинность моих видений? Я хочу сказать, вы читали то, что печатали об этом в газетах? Так вот, в том, что касается видений, они написали правду. Конечно, журналисты сделали из меня дурачка, полного идиота. Но суть-то в том, что тогда там было столько всего, столько всего и…
Жаль, что ему не удавалось отчетливо разглядеть выражение ее лица.
– Я верю вам, – спокойно сказала Роуан и, помолчав, добавила: – Всегда страшно оказаться на волосок от гибели, случайное стечение обстоятельств, круто меняющее жизнь, способно испугать каждого. Вот почему нам нравится думать, что так было предначертано…
– Это действительно было предначертано!
– Хочу только добавить, что в вашем случае волосок был слишком тонким. Когда я заметила вас, уже почти стемнело. Пятью минутами позже я вряд ли разглядела бы вас в воде, и мы бы не увиделись сегодня.
– Вы пытаетесь найти объяснения, и это очень любезно с вашей стороны. Я искренне ценю ваши усилия. Но, видите ли, мои воспоминания… точнее говоря, те ощущения, что мне довелось испытать… они настолько сильны, что не нуждаются ни в каких объяснениях. Я видел их, доктор Мэйфейр, они там действительно были. И…
– И что же?
Майкл покачал головой:
– Это что-то вроде эмоционального всплеска – в какой-то бредовый момент я словно бы вспоминаю, но в следующее мгновение все исчезает. То же самое происходило со мной и тогда, на палубе. Знание… да, едва открыв глаза, я еще отчетливо помнил, что происходило там… А потом это ушло…
– Слово, которое вы тогда сказали, точнее, прошептали…
– Я не уловил его – не видел себя произносящим какое-либо слово. Но вот что я вам скажу: мне кажется, что уже тогда я знал ваше имя. Знал, кто вы.
Она молчала.
– Однако я не уверен…
Майкл в замешательстве обернулся. Почему он тянет время? Где его чемодан? Ему действительно пора в аэропорт. Но он настолько устал, что никуда не хотел ехать.
– Я не хочу, чтобы вы уезжали, – снова сказала Роуан.
– Вы серьезно? Значит, я могу побыть здесь еще?
Он посмотрел на нее, на темную тень худощавой фигуры на фоне слабо освещенного стекла.
– Как жаль, что я не встретил вас раньше. – Майкл смутился. – Жаль, что… я хотел сказать… Это так глупо, но вы очень…
Он шагнул вперед, чтобы лучше видеть ее. Эти глаза… Глубоко посаженные и тем не менее очень большие, удлиненные. Нежные, соблазнительные губы… Но что за странная иллюзия? Едва Майкл сделал еще несколько шагов, выражение лица Роуан, озаренного мягким, приглушенным светом, проникавшим сквозь стены, сделалось вдруг угрожающим и злобным. Нет, здесь, конечно же, какая-то ошибка. На самом деле он даже не может толком разглядеть ее лицо. И все же во взгляде, устремленном на него из-под густых светлых волос, явственно читалась неприкрытая ненависть.
Майкл буквально застыл на месте. Должно быть, у него разыгралось воображение. Однако перед ним стояла именно Роуан, стояла неподвижно и либо не подозревала о его страхе, либо ей было все равно.
Потом она двинулась к нему и оказалась в полосе тусклого света, проникавшего сквозь северную дверь.
Как она прекрасна! И как печальна! А он? Непростительно! Допустить такую ошибку! Ужасно! Видеть печаль на ее лице, ощущать вспыхнувшее внутри ее безмолвное желание и бурю эмоций…
– Что это? – прошептал Майкл.
Он раскрыл руки. И Роуан нежно прижалась к нему грудью, большой и удивительно мягкой. Майкл заключил ее в объятия и пробежал закованными в перчатки пальцами по шелковистым волосам.
– Что это? – снова прошептал он.
То не был вопрос. Скорее то была своего рода словесная ласка, делавшая его смелее. Майкл чувствовал, как бьется ее сердце, слышал прерывистое дыхание. И сам дрожал всем телом, охваченный горячим желанием защитить ее, уберечь от чего-то, почти мгновенно перешедшим в страсть.
– Я не знаю, – прошептала в ответ Роуан. – Не знаю…
Она беззвучно плакала. Потом она подняла голову и осторожно поцеловала его полураскрытыми губами, словно опасаясь, что он воспротивится этому. Она давала ему время для отступления. И конечно же, он не имел ни малейшего намерения отступать.
Майкла мгновенно поглотило желание, как это уже было в машине, когда он коснулся руки Роуан. Но сейчас он обнимал ее нежное, чувственное, такое податливое и одновременно упругое тело, целовал ее снова и снова, касаясь губами шеи, щек, глаз, проводил пальцами по гладкой коже под свитером. Боже, если бы он только мог содрать проклятые перчатки… Но если он это сделает, все пропадет, страсть испарится, оставив лишь ощущение замешательства. От отчаяния он ухватился за эту страсть, да, от отчаяния. А она по ошибке приняла ее за чистую монету и по-глупому испугалась.
– Да, да, конечно, – произнес Майкл. – Как ты могла подумать, что мне не захочется, что я не стану… как ты могла?.. Обними меня, Роуан, обними крепче. Я здесь. С тобой.
Плача, она обмякла в его руках. Ее рука скользнула к поясу его брюк, к замку молнии, но движения эти были какими-то неуклюжими и бестолковыми. Роуан негромко вскрикнула, и в этом возгласе было столько боли, что Майклу стало не по себе.
Он вновь принялся покрывать поцелуями ее лицо, а когда голова Роуан запрокинулась, прижался губами к шее. Потом подхватил женщину на руки, осторожно пронес по комнате и стал медленно подниматься по чугунным ступеням винтовой лестницы, вираж за виражом, пока не оказался в большой и темной спальне с южной стороны дома. Они буквально рухнули на низкую кровать. Майкл снова и снова осыпал Роуан поцелуями, гладил по волосам. Даже сквозь перчатки он наслаждался ощущением ее тела. Когда он попытался снять с нее свитер, она не воспротивилась – напротив, принялась помогать и в конце концов стянула свитер через голову.
Майкл поцеловал ее груди под тонкой нейлоновой сорочкой, коснулся языком темного кружочка соска, тем самым стремясь усилить собственное возбуждение. Интересно, какие ощущения испытывала Роуан, когда черная кожа перчаток скользила по ее обнаженной коже, ласкала нежные соски? Слегка приподняв тяжелые груди, Майкл поцеловал сладостную впадинку между ними, а потом припал губами к соскам, целуя и лаская их по очереди.
Роуан извивалась, дрожа всем телом, то слегка прикусывая зубами его плохо выбритый подбородок, то сладострастно прижимаясь губами к его рту. Ее руки скользнули Майклу под рубашку…
Он сжимал в руках ее груди, чувствуя, как острые ноготки в ответ прищипывают его плоские соски. Все, еще немного – и он перейдет вожделенную грань. Майкл слегка отстранился, приподнялся на локтях, пытаясь совладать с дыханием, затем лег рядом с Роуан, ожидая, пока она стащит с себя джинсы. Как только с ними было покончено, он притянул Роуан к себе и провел руками по гладкой коже ее спины сверху вниз, до изгиба маленьких ягодиц.
Нет, он больше не может ждать! В яростном нетерпении Майкл сорвал очки и бросил их на столик у кровати. Без них Роуан превратится для него в вожделенное размытое пятно, но мысленно он будет отчетливо видеть каждую мелочь, каждую деталь ее фигуры – настолько прочно они запечатлелись в его памяти. Он лег на нее сверху, и тонкая рука немедленно потянулась к молнии его брюк, расстегнула ее, резким движением выдернула его член и несколько раз похлопала по нему, словно проверяя степень готовности. Майкл чуть с ума не сошел от этих прикосновений. Он почувствовал, как его кольнули жесткие завитки волос на ее лобке, потом ощутил жар внутренних губ и, наконец, тесное, пульсирующее влагалище.
Кажется, он даже вскрикнул. Роуан слегка приподнялась на подушке, не отрывая губ от его рта, и потянула Майкла к себе, изо всех сил прижимаясь к нему лобком.
– Давай же, возьми меня, – прошептала она.
Ее слова хлестнули его словно бичом, разом высвободив накопившуюся и едва сдерживаемую страсть. Сознание полноты власти над этим хрупким телом, этой нежной, беззащитной плотью лишь подстегивало нетерпение. Ни одна из сцен грубого изнасилования, порожденных его воображением и увиденных в неконтролируемых снах, не шла ни в какое сравнение с тем, что он делал сейчас.
Их бедра бились друг о друга. Майкл как в тумане видел ее раскрасневшееся лицо и два жарких красных пятна сосков. Роуан стонала. Он входил в нее снова и снова, а потом увидел, как вдруг обмякли и опустились ее руки… Через мгновение он закрыл глаза и излился в горячее лоно.
Разжав объятия, они, утомленные до изнеможения, расслабленно лежали на мягких простынях. Майкл зарылся лицом в душистые волосы тесно прижавшейся к нему Роуан. Чуть позже она нащупала рукой смятую и отброшенную в сторону простыню, прикрыла их обоих и, повернувшись к Майклу лицом, задремала.
Пусть самолет подождет, и его цель – тоже. Пусть уходит боль и спадает возбуждение. В другое время и при других обстоятельствах он нашел бы Роуан неотразимой. Но сейчас она воплощала в себе нечто гораздо большее, чем наслаждение, страсть, загадочность и неукротимый огонь. В его восприятии она уподобилась божеству, в котором Майкл отчаянно нуждался.
Какое-то время спустя Майкл почувствовал, как его неотвратимо потянуло провалиться в сон. Он рывком сел на постели и кое-как сдернул с себя остатки одежды, потом лег, совершенно обнаженный, если не считать перчаток, рядом с Роуан и прижался к ней всем телом, с восторгом вдыхая ее восхитительный запах. Она в ответ сонно вздохнула, и этот вздох был сродни ласковому поцелую.
– Роуан… – прошептал он.
Да, он знал ее и знал о ней все.

Они были внизу. Они звали: «Просыпайся, Майкл, спускайся вниз». Они разожгли большой огонь в камине. Или огонь был вокруг них, похожий на лесной пожар? Майклу показалось, что он слышит грохот барабанов. Что это – неясный сон или воспоминание о шествии гильдии Комуса в тот далекий зимний вечер? Воспоминание о неистовом, наводящем ужас ритме оркестров и о факелах, мелькающих меж дубовых ветвей. Они были там, внизу, и от него требовалось всего лишь встать и спуститься. Но впервые с того момента, как они покинули его, впервые за все долгие недели он не хотел их видеть, не хотел вспоминать.
Майкл сел на постели, вглядываясь в блеклое, белесое утреннее небо. По телу струился пот, сердце колотилось.
Раннее утро. До восхода солнца еще слишком далеко. Он взял со столика очки и надел их.
В доме ничего не происходило. Не было ни барабанов, ни запаха дыма. И не было никого, кроме них двоих… Но и Роуан уже не лежала рядом с ним в постели. Он слышал поскрипывание балок и свай, но звуки эти были вызваны биением о берег волн. Чуть позже возник новый звук – низкий, вибрирующий. Майкл догадался, что это пришвартованная у пирса яхта ударяется о его стенку. Призрачный левиафан словно напоминал о своем существовании, говоря: «Я здесь, здесь».
Майкл посидел на постели еще некоторое время, оглядываясь вокруг, изучая спартанскую обстановку спальни. Все было добротно сделано, из того же первосортного тонковолокнистого дерева, что и мебель внизу. Чувствовалось, что владельцам дома нравились деревянные вещи, превосходно гармонировавшие между собой, – в отсутствии вкуса их явно не обвинишь. Вся обстановка комнаты – кровать, письменный стол, стулья – была невысокой, дабы ничто не мешало наслаждаться видом, открывающимся из огромного, от пола до самого потолка, окна.
Однако ноздри Майкла все же уловили запах дыма, а минутой позже он услышал и потрескивание огня. Ему был приготовлен халат – уютный, из плотной белой махровой ткани, именно такой, какие ему нравились больше всего.
Набросив халат, Майкл спустился вниз, разыскивая Роуан.
Действительно, в камине ярко пылал огонь. Но созданий, порожденных его сном, возле него не было. Роуан в одиночестве сидела на каминной скамье, скрестив ноги. Ее стройное тело тонуло в складках почти такого же, как на Майкле, халата. И все же он отчетливо видел, что плечи ее вздрагивают, – она снова плакала.
– Прости меня, Майкл. Мне правда очень жаль, – донесся до него низкий бархатный шепот.
По изможденному, осунувшемуся лицу тянулись дорожки от слез.
– Милая, ну зачем же ты так говоришь? – Он сел рядом и обнял ее. – О чем ты можешь жалеть?
Слова хлынули из нее потоком. Она говорила так торопливо и сбивчиво, что Майкл едва улавливал смысл… Ей жаль, что она обрушила на него свои непомерные требования, что так хотела быть с ним, что последние несколько месяцев были самыми скверными в ее жизни, когда одиночество сделалось почти непереносимым…
Майкл снова и снова целовал ее щеку.
– Я рад, что сижу сейчас рядом с тобой, – сказал он. – Я хочу быть здесь, и мне не надо никакого другого места в мире…
Он умолк, вспомнив о самолете на Новый Орлеан. Ладно, самолет подождет. С трудом подбирая слова, запинаясь, он попытался объяснить Роуан, что в доме на Либерти-стрит чувствовал себя словно в западне.
– Я не пришла раньше, потому что была уверена: все именно так и произойдет, – сказала она. – Ты был прав. Я хотела знать, хотела, чтобы ты коснулся моей руки, чтобы дотронулся до кухонного пола, где он умер. Я хотела… Видишь, я совсем не такая, какой кажусь.
– Я знаю, какая ты, – ответил он. – Очень сильная личность, для которой невыносимо признаться в малейшей слабости.
Роуан молча кивнула.
– Если бы только это, – прошептала она, и слезы вновь хлынули из ее глаз.
Она высвободилась из рук Майкла и босиком принялась мерить шагами комнату, не обращая внимания на холод, исходящий от почти ледяного пола. И опять слова полились с громадной скоростью – поток длинных, точно построенных фраз, заставивший Майкла напряженно вслушиваться в попытке до конца понять суть монолога. Манящая красота ее голоса завораживала.
Ее удочерили, когда ей был всего один день от роду, и сразу же увезли от матери. Кстати, известно ли ему, что она родилась в Новом Орлеане? Она писала об этом в письме, которое Майкл так и не получил. Да, конечно, он должен это знать, ибо тогда, на палубе, едва открыв глаза, он схватил ее за руку и крепко держал, никак не желая отпускать. Возможно, среди множества образов в его мозгу возникла на миг и какая-то безумная мысль о связи между Роуан и Новым Орлеаном. И тем не менее правда состоит в том, что в действительности она никогда не видела родного города. От нее скрыли даже имя ее настоящей матери.
А известно ли ему, что в сейфе за картиной, вон там, у двери, хранится некий документ: обещание, подписанное ею и гласящее, что она никогда не вернется в Новый Орлеан, не станет даже пытаться разузнать хоть что-нибудь о своих настоящих родителях? Прошлое вырвано с корнем. Перерезано, точно пуповина, и ей никоим образом не восстановить того, что было уничтожено. Но в последнее время ее не покидают мысли о прошлом, о жуткой черной бездне неведения и о том, что ее приемные родители, Элли и Грэм, ушли навсегда, а бумага по-прежнему лежит в сейфе. А еще она вновь и вновь возвращается в памяти к тому дню, когда умерла Элли. Почему даже на пороге смерти та заставила Роуан несколько раз повторить данное когда-то обещание?
Они увезли ее из Нового Орлеана шестичасовым рейсом в день, когда она появилась на свет, а потом многие годы твердили, что она родилась в Лос-Анджелесе. Так записано и в ее свидетельстве о рождении – обычная ложь, которую в изобилии стряпают для приемных детей. Элли и Грэм все уши прожужжали ей о маленькой квартирке в Западном Голливуде и о том, как счастливы они были, когда привезли ее туда.
Но суть не в этом. Суть в том, что их обоих нет в живых и все, что скрепляло семью, исчезает с ужасающей скоростью, бесследно уходит в небытие. Страшно вспомнить, в каких муках умирала Элли. Никто не заслужил таких страданий. Они столько лет жили великолепно, держась в ногу со временем. Хотя, надо признать, их мир был эгоистичным и материальным. Никто и ничто, будь то даже близкие друзья или родственники, не могло воспрепятствовать их самозабвенной погоне за удовольствиями. А у постели Элли, корчащейся от боли и умоляющей сделать ей укол морфия, не оказалось никого, кроме Роуан.
Майкл согласно кивал. Как все это знакомо. Разве сам он не придерживался тех же принципов? Перед глазами промелькнули картины новоорлеанской жизни: закрывается дверь с натянутой сеткой, родственники рассаживаются вокруг кухонного стола, на котором стоят блюда с красными бобами и рисом, – и разговоры, разговоры, нескончаемые разговоры…
– Послушай, а ведь я чуть не убила ее, – продолжала тем временем Роуан. – Я едва не положила конец ее мучениям. Я не могла… не могла… Никому не удавалось мне солгать. Я знаю, когда люди лгут. Дело не в том, что я могу читать их мысли. Скорее все происходит несколько иначе: то, что люди произносят, ложится передо мной в виде черно-белых фраз, которые я мысленно превращаю в цветные картины. Таким образом я узнаю их мысли, получаю фрагменты информации. В конце концов, я же врач, поэтому от меня и не пытались скрывать истинный диагноз Элли. Я все равно имела полный доступ к ее истории болезни. Лгала-то как раз сама Элли, постоянно делая вид, будто ничего не происходит. Но мне всегда были известны ее истинные чувства – давно, с самого детства. У меня очень рано проявилась способность к узнаванию. Я называю это диагностическим чутьем, но на самом деле здесь заключено нечто большее. Когда у Элли наступила ремиссия, я коснулась ее руками и поняла, что рак не отступил – он затаился, чтобы вернуться. Максимум, на что она могла рассчитывать, это на полгода… И потом, когда их не стало, возвращаться в этот дом, обустроенный по последнему слову техники, ко всей этой роскоши, которую едва…
– Понимаю, – тихо сказал Майкл. – Игрушками полон наш дом, счет банковский полон деньгами… – вспомнил он слова из какой-то песенки.
– Вот-вот. Но что этот дом без них? Пустая раковина! Я здесь чужая! А если я здесь чужая, то кто же тогда свой? Я оглядываюсь по сторонам, и… мне страшно. Говорю тебе, мне страшно. Подожди, не надо меня утешать. Ты не понимаешь. Согласна, не в моих силах было предотвратить смерть Элли. Но смерть Грэма на моей совести. Я убила его.
– Нет, ты не могла сделать такое, – возразил Майкл. – Ты же врач и знаешь…
– Майкл, ты словно ангел, посланный ко мне. Но выслушай меня, пожалуйста. В твоих руках заключена некая сила. И она, несомненно, вполне реальна. По пути сюда ты ее наглядно продемонстрировал. Я тоже обладаю силой, и отнюдь не меньшей. Грэма убила я, как до того убила еще двоих: незнакомого мужчину и маленькую девочку. Да, маленькую девочку на игровой площадке много-много лет назад. Я читала материалы вскрытия. Говорю тебе, я обладаю способностью убивать! Вся моя жизнь направлена на то, чтобы противостоять этой способности и по возможности искупить причиненное зло! Именно поэтому я стала врачом.
Роуан глубоко вздохнула и провела пальцами по волосам. В просторном, перетянутом в талии халате она выглядела потерянной и никому не нужной. Одинокая девочка с мягкими, подстриженными под пажа волосами. Майкл хотел было подойти к ней, но Роуан жестом остановила его.
– Во мне столько всего накопилось. Знаешь, я почему-то решила, что расскажу об этом только тебе, тебе одному…
– И вот я здесь и готов тебя выслушать. Я хочу, чтобы ты рассказала мне…
Он не находил слов, чтобы выразить, до какой степени она заворожила его, буквально завладела всем его существом. Как объяснить свои чувства: неизмеримое удовольствие слушать ее после бесконечных недель, проведенных в ярости и безумии?
Тихим голосом Роуан начала рассказывать о своей жизни. Наука всегда была ее поэзией. Посвятив себя медицине, она не мечтала о карьере хирурга – ее привлекали и восхищали невероятные, почти фантастические достижения в области неврологии. Роуан хотелось всю жизнь провести в лаборатории – именно там, по ее мнению, открывались возможности для проявления истинного героизма. А главное, она, несомненно, обладала талантом исследователя – пусть Майкл примет это на веру.
Однако случилось так, что однажды – это произошло в тот чудовищный канун Рождества – ей пришлось пережить страшное потрясение. Она собиралась переходить в Институт Кеплингера, чтобы с головой уйти в изучение методов лечения заболеваний мозга без хирургического вмешательства. Использование лазера или гамма-лучевого скальпеля сродни чуду, которое человек, далекий от медицины, едва ли способен постичь и оценить в полной мере. Следует добавить, что общение с людьми всегда представляло для нее непростую проблему. Сам собой, следовательно, напрашивался вполне однозначный вывод: лаборатория – ее родной дом.
Последние достижения в области неврологии поражали воображение Роуан. И вот тогда ее предполагаемый руководитель… Его имя не имеет значения… Этого человека уже нет в живых: вскоре после того случая несколько микроинсультов свели его в могилу. Ирония судьбы… ни один хирург в мире не смог бы залатать такие разрывы… Однако она вплоть до недавнего времени не знала об этом… Так вот, возвращаясь к началу истории… этот человек накануне Рождества пригласил ее в свой институт, находящийся в Сан-Франциско, ибо то был единственный вечер в году, когда в здании никого не оставалось. Он решил нарушить традицию, чтобы посвятить Роуан в тайны своей деятельности и показать, на каком материале он проводил исследования. А материалом для экспериментов служили… живые человеческие эмбрионы.
– Я увидела его в инкубаторе. Крохотный зародыш. Знаешь, как он это называл? Абортированный плод… Извини, что рассказываю тебе об этом, – мне известно, какие чувства ты испытываешь к Малютке Крису. Я знаю…
Роуан не заметила его шока. Майкл ведь и словом не обмолвился ей про Малютку Криса – он вообще никому не рассказывал о придуманном им имени. Но она, похоже, совершенно не обращала внимания на его состояние. Майкл промолчал и продолжал слушать, в то время как в его воображении сменяли друг друга неясные образы жутких персонажей из когда-то виденных фильмов.
– Представляешь, в этом существе поддерживали жизнь, – говорила Роуан. – Аборт сделали на четвертом месяце. Знаешь, он разрабатывал способы поддержания жизни утробных плодов, извлеченных даже на более ранних сроках. Он планировал выращивать эмбрионы в пробирках, но не для того, чтобы потом вернуть их в материнское чрево, а чтобы сделать источником органов для трансплантации. Ты бы слышал его доводы! Утробный плод играет жизненно важную роль в человеческом существовании – вот так! Но я должна сделать одно поистине ужасное признание: все увиденное и услышанное заинтересовало меня, поразило и захватило полностью. Я мгновенно оценила потенциальные перспективы использования живого трансплантанта, понимая, что пройдет немного времени – и появится реальная возможность создавать здоровый мозг для больных, находящихся в коме. Боже мой, я прекрасно сознавала, что со своими способностями могла бы осуществить его идею!
Майкл кивнул:
– Понимаю. Ужас от увиденного и непреодолимое искушение.
– Именно так. Надеюсь, ты веришь, что я могла бы сделать головокружительную карьеру в науке и мое имя появилось бы в медицинских монографиях рядом с именами других гениев. Иными словами, я была рождена для этого. Когда после долгих лет учебы и поисков себя я открыла неврологию, доросла до нее, если можно так выразиться, я словно достигла горной вершины. И почувствовала себя там как дома.
Медленно всходило солнце. Его лучи упали туда, где стояла Роуан, но она даже не заметила этого. Она снова беззвучно плакала и тыльной стороной ладони вытирала со щек катившиеся градом слезы.
Через несколько минут она успокоилась и продолжила свой рассказ – о том, как убежала из лаборатории, отказалась от дальнейшей исследовательской работы, а следовательно, от всех будущих достижений, пытаясь таким образом спастись от дикого, страстного, необузданного желания обрести безграничную власть над клетками утробного плода и их удивительной приспосабливаемостью к внешней среде. Если бы только Майкл способен был в полной мере понять, какое широкое применение могли получить клетки зародышей – ведь в отличие от других трансплантантов они продолжают развиваться в предоставленной им среде, не приводя при этом в действие защитную реакцию иммунной системы своего нового хозяина, то есть не провоцируя отторжение.
– Понимаешь, речь шла о колоссальных, безграничных возможностях. А теперь вообрази количество «сырья», первичного материала – многомиллионную армию живых неличностей. Разумеется, это противозаконно. Знаешь, что ответил тот человек, когда я упомянула об этом? Он сказал, что законы против подобных действий приняты потому, что всем известно, что они совершаются.
– Ничего удивительного, – прошептал Майкл. – Именно так и устроен мир.
– На тот момент я убила лишь двоих. Но в глубине души твердо знала, что сделала это. Все дело в особенностях моего характера – в умении сделать выбор и нежелании мириться с поражением. Можешь называть это необузданностью темперамента. Или неконтролируемой яростью. Ты только представь, какими ценными в научной карьере могли оказаться моя решительность, отказ от признания любых авторитетов, способность к действию и стремление следовать только своим, пусть совершенно безнравственным и даже гибельным путем. Это не просто сила воли – слишком уж много во мне страсти, вдохновения и увлеченности.
– Наверное, это можно назвать непреклонной решимостью, – подсказал Майкл.
Она кивнула:
– Любой хирург, будь то мужчина или женщина, по сути своей исполненный решимости интервент. Ты идешь в операционную, берешь скальпель и сообщаешь пациенту, что собираешься удалить ему половину мозга, но зато потом он почувствует себя лучше. На такое хватит смелости только у очень решительного, внутренне собранного, уверенного в себе и крайне смелого человека.
– Слава богу, такие люди есть, – откликнулся Майкл.
– Возможно, – горько улыбнулась Роуан. – Но самоуверенность хирурга не идет ни в какое сравнение с тем, что могло проявиться во мне в ходе лабораторных экспериментов. Я хочу поделиться с тобой еще одним секретом. Уверена, ты сможешь меня понять, потому что сам обладаешь необыкновенными способностями. Кому-либо из докторов рассказывать об этом бесполезно – я даже не пытаюсь.
В процессе операции я отчетливо вижу все, что делаю. Иными словами, держу в голове детальную и многогранную картину последствий каждого своего действия. Мой мозг руководствуется именно этими образами. Когда ты лежал бездыханным на палубе яхты и я делала тебе искусственное дыхание рот в рот, я мысленно видела твое сердце, твои легкие и то, как они наполняются воздухом. А прежде чем убить того человека в джипе и маленькую девочку, я зримо представила их наказанными, видела, как они истекают кровью. Тогда мне не хватало знаний, чтобы вообразить свершаемое более подробно, но суть от этого не менялась, все происходило точно так же.
– Роуан, но смерть этих людей могла быть естественной.
Она покачала головой:
– Нет, Майкл, это сделала я. И та же сила направляет меня, когда я стою у операционного стола. Благодаря той же силе я спасла тебя.
Майкл не произнес в ответ ни звука – он ждал продолжения. Меньше всего ему сейчас хотелось спорить с Роуан. Ведь она единственная готова выслушать и понять его. И совершенно не нуждается в возражениях. Тем не менее Майкл отнюдь не во всем был с нею согласен.
– Об этом никто не знает, – продолжала она. – Я стояла в пустом доме, плакала и разговаривала сама с собой. Во всем мире у меня не было человека ближе, чем Элли, но я никогда не смогла бы рассказать ей об этом. И знаешь, что я сделала? Я попыталась обрести спасение в хирургии – избрала наиболее прямой и жестокий метод вторжения в человеческую жизнь. Но никакие, пусть даже самые сложные и успешные, операции не могут заставить меня забыть о том, на что я способна. Я убила Грэма.
Знаешь, в тот момент, когда мы с Грэмом находились в кухне… думаю… я вспомнила Мэри-Джейн, ту девочку на площадке, и мужчину в джипе… Мне кажется, я действительно решила воспользоваться своей силой. Насколько я помню, мне представилось, как лопается артерия… Наверное, я намеренно убила его. Хотела, чтобы он перестал причинять боль Элли. Это я заставила его умереть.
Роуан умолкла, словно сомневалась в сказанном или, быть может, только сейчас поняла, что все произошло именно так. Она отвернулась и смотрела теперь на простиравшееся за окном водное пространство, уже успевшее обрести голубизну; на поверхности воды играли ослепительные солнечные блики. По заливу скользили многочисленные парусные яхты. Только сейчас Майкл увидел прекрасные аллеи вокруг особняка и белые домики, разбросанные по темно-оливкового цвета холмам. На фоне чудесного пейзажа Роуан показалась ему еще более одинокой и потерянной.
– Когда я прочла о силе твоих рук, то ни на миг не усомнилась в ее существовании. И поняла, каково тебе приходится. Необыкновенные способности отдаляют нас от окружающих. Нам не приходится ждать понимания от других. Даже притом, что они собственными глазами видели, что именно ты делал. Что же касается моей силы, ее проявления не должен видеть никто, потому что это никогда не должно повториться.
– Но тем не менее ты боишься, что это может произойти снова? – спросил Майкл.
– Не знаю. – Роуан взглянула на него. – Стоит мне вспомнить о тех смертях – и на меня наваливается огромное чувство вины. У меня нет ни цели, ни замыслов, ни планов. Вина встает между мной и жизнью. И тем не менее я живу, причем лучше, чем кто-либо из моих знакомых.
Роуан негромко и горестно рассмеялась.
– Каждый день я отправляюсь в операционную. У меня интересная жизнь. Но не такая, какой могла бы быть…
Слезы потекли снова. Взгляд ее был устремлен на Майкла, но казалось, что она смотрит сквозь него. Солнце, ярко освещавшее тоненькую фигурку, играло в ее золотистых волосах.
Майклу нестерпимо захотелось обнять Роуан – он больше не в силах был видеть ее страдания, прекрасные серые глаза, покрасневшие от слез, гримасу душевной боли, прорезавшую уродливыми морщинами гладкую кожу лица и заострившую его черты. Внезапно кожа разгладилась и лицо вновь приняло прежнее выражение.
– Мне хотелось рассказать тебе обо всем этом, – неуверенно заговорила она прерывающимся голосом. – Хотелось… оказаться рядом с тобой и, что называется, излить душу. Наверное, я надеялась, что… раз я спасла тебе жизнь, может, каким-то образом…
Не в силах долее сдерживаться, Майкл медленно встал и обнял ее. Он крепко прижимал Роуан к себе, целовал шелковистую шею, залитые слезами щеки и даже сами соленые капли.
– Ты правильно сделала.
Слегка отстранив Роуан, он торопливо сорвал и отбросил в сторону перчатки. Какое-то время он пристально смотрел на свои руки, потом перевел взгляд на Роуан.
В ее глазах, наполненных сверкающими в пламени камина слезами, читалось легкое удивление. Чуть помедлив, Майкл коснулся пальцами ее головы, провел по волосам, погладил щеки…
– Роуан…
Усилием воли он постарался поскорее прекратить беспорядочное мелькание бредовых образов и приказал себе видеть только ее, ту, которая была сейчас в его объятиях. И вновь где-то глубоко внутри возникло удивительное обволакивающее ощущение, точно такое же, какое на миг вспыхнуло в нем по дороге сюда. Внезапно его словно ударило током, по всему телу разнесся нестройный гул, и он почувствовал, что знает о Роуан все: о том, насколько она честна и порядочна, о присущей ей от природы глубинной доброте, о том, сколь насыщенна ее жизнь. Калейдоскоп сменяющихся, сталкивающихся между собой образов лишь подтверждал истинность того, что он уже постиг, правильность его впечатления в целом. И только это имело сейчас значение.
Руки Майкла скользнули под халат, коснулись нежного, стройного тела, такого восхитительно горячего под его избавившимися от перчаток пальцами. Он наклонился и поцеловал ее грудь… Сирота, одинокая, испуганная, но до чего же сильная, неукротимо сильная.
– Роуан, – снова прошептал он. – Пусть сейчас будет важным только это.
Она вздохнула и будто обмякла на его груди, точно сломанная травинка. Под натиском разгоравшегося желания боль ее отступила.

Майкл лежал на ковре, подперев голову левой рукой. Правая небрежно держала над пепельницей сигарету. Чуть в стороне стояла чашка с горячим кофе. Должно быть, уже девять утра. Он позвонил в представительство авиакомпании, и ему предложили лететь дневным рейсом.
Однако мысль о расставании с Роуан будила в душе тревогу. Ему нравилась эта женщина – так, как до сих пор не нравился никто. Правильнее сказать, он был буквально околдован ее умом и в то же время почти болезненной ранимостью, беззащитностью, которая трогала Майкла до глубины души, пробуждая желание уберечь, оградить ее от всего, что способно причинить боль. Сознание собственной значимости доставляло такое наслаждение, что ему даже сделалось стыдно.
Они проговорили несколько часов подряд – спокойно, уже без настоятельного стремления до конца излить душу и эмоциональных всплесков. Роуан рассказывала, как она росла здесь, в Тайбуроне, и почти каждый день ходила на яхте, заменявшей ей самые лучшие школы. Она вновь упомянула о рано проявившейся тяге к медицине, к серьезным научным исследованиям, о том, как мечтала об открытиях в духе Франкенштейна, только более продуманных и перспективных. Потом у нее обнаружился и в полной мере проявился талант хирурга. Роуан не хвасталась этим – она просто рассказывала о хирургии, о волнующем чувстве, охватывающем ее в операционной, о радостном удовлетворении после каждой удачной операции. Она вспоминала об отчаянии, захлестнувшем ее после смерти приемных родителей, спастись от которого помогала только работа. Вот почему она бо́льшую часть времени проводила в клинике, а иногда стояла за операционным столом до тех пор, пока не начинала валиться с ног. Ее мозг, руки и глаза существовали словно сами по себе, отдельно от нее самой.
Майкл в свою очередь рассказывал ей о мире, в котором вырос он, испытывая при этом легкое чувство ущербности. Однако вопросы, которые задавала Роуан, свидетельствовали о ее несомненном интересе. Он назвал себя «выходцем из рабочей среды» и в ответ на просьбу Роуан постарался как можно подробнее описать особенности жизни там, на Юге, и в первую очередь убогий домишко с покрытыми линолеумом полами, цветущую в крохотном садике ялапу, непростой быт больших семей, похороны, на которые собиралось множество народу… Да, наверное, все это звучит для нее необычно и кажется странным. Он и сам сейчас воспринимает прошлое именно так, хотя воспоминания о нем причиняют боль и он отчаянно скучает по родному дому.
– Мои видения и те, с кем я беседовал там, не имеют ко всему этому никакого отношения. Просто мне хочется вернуться в родные края, пройтись по Эннансиэйшн-стрит…
– Так называлась улица, на которой ты рос? Какое красивое название.

Майкл не стал рассказывать Роуан про сточные канавы, поросшие травой, про мужчин, с неизменными жестянками пива сидевших на ступенях крыльца, про неистребимый запах вареной капусты и про то, как от грохота товарных поездов, тащившихся по прибрежной ветке, дребезжали стекла в окнах.
Описывать свою жизнь в Сан-Франциско Майклу было несколько легче. Он рассказал ей о Элизабет и о том, как аборт разрушил их отношения с Джудит, о странной пустоте нескольких последних лет своей жизни и о чувстве ожидания чего-то, хотя он не знал, чего именно. Он говорил о своей любви к архитектуре в целом и к каждому зданию в отдельности, о том, какие дома строились в Сан-Франциско прежде и какие предпочитают строить сейчас, упомянул о старом отеле на Юнион-стрит, который так мечтал восстановить. Потом он подробно описал те дома, которые особо любил в Новом Орлеане, и объяснил, почему не видит ничего особенного в том, что в некоторых особняках обитают привидения. Ведь каждый дом – это нечто большее, чем место для жилья, а потому неудивительно, что он способен завладеть душой человека.
Им было легко разговаривать и таким образом все лучше постигать внутренний мир друг друга, после того как близость позволила им узнать друг друга физически. Майкл с интересом отнесся к рассказам Роуан о плавании на яхте, о том, как это здорово – в одиночестве стоять на мостике с чашкой кофе в руке и слушать, как за стенами рулевой рубки завывает ветер. Сам он не испытывал особой тяги к таким прогулкам, но слушал о них с удовольствием. Его буквально завораживали сопровождавшие рассказ скупые жесты, а изменчивое выражение ее серых глаз приводило в восхищение.
Майкл даже отважился заговорить о тех фильмах, где в изобилии присутствовали образы кровожадных, мстительных младенцев и детей, и о своих ощущениях во время их просмотра – о том, что ему казалось, будто весь окружающий мир вступает с ним в беседу. Возможно, он был тогда на грани безумия. Но кто знает, быть может, большинство пациентов сумасшедших домов оказались там лишь только потому, что слишком реально воспринимали свои мечты и иллюзии? Что она думает по этому поводу?.. И еще… Взять, например, смерть… Он много думал о ней, но самое важное предположение возникло у него в голове совсем недавно, незадолго до падения в воду: вполне вероятно, что смерть другого человека является единственным по-настоящему сверхъестественным событием, которое мы способны воспринять.
– Я не имею в виду медиков. Речь об обычных людях, живущих в современном мире. Суть в том, что… В общем, глядя на лежащее перед нами тело, мы понимаем, что жизнь ушла из него… и сколько ни кричи, сколько ни бей по нему, сколько ни старайся воскресить это тело – оно мертво, окончательно и бесповоротно мертво.
– Я понимаю, о чем ты говоришь, – сказала Роуан.
– Учти еще, что большинству из нас приходится лицезреть покойника не больше одного-двух раз за двадцать лет. А то и вообще никогда. Нынешняя Калифорния – это цивилизация людей, ни разу не видевших смерти собственными глазами. А главное – не желающих видеть. Услышав, что кто-то умер, они, скорее всего, полагают, что несчастный забыл о здоровом питании или ленился бегать трусцой…
– К тому же каждую смерть они воспринимают как убийство, – негромко рассмеялась Роуан. – Иначе с чего бы они стали натравливать на врачей своих адвокатов?
– И это тоже. Но проблема гораздо глубже. Люди не желают верить в неотвратимость собственной смерти. А когда умирает кто-то другой, все совершается за закрытыми дверями. Если же незадачливый покойник обладал настолько дурным вкусом, что вопреки всем правилам пожелал быть похороненным с соблюдением всех положенных погребальных обрядов, гроб даже не открывают. В современном обществе намного предпочтительнее мемориальная служба в каком-нибудь фешенебельном месте, где подают суши и белое вино. При этом приглашенные на церемонию даже не упоминают вслух, зачем они сюда пришли. Знаешь, мне приходилось бывать на таких службах, где даже не называли имени покойного! Но если кому-то все же доведется увидеть мертвое тело – я не имею в виду врача, сиделку или гробовщика, – это становится подлинно сверхъестественным событием. Возможно, единственным, свидетелем которого есть шанс оказаться…
– Тогда позволь упомянуть о другом сверхъестественном событии, – с улыбкой перебила его Роуан. – Представь, перед тобой на палубе лежит мертвое тело. Ты начинаешь шлепать его, разговаривать с ним… и вдруг… глаза открываются, и тело оживает…
При этих словах Роуан одарила Майкла такой восхитительной улыбкой, что он не выдержал и принялся вновь осыпать ее страстными поцелуями. На этом обсуждение столь щекотливой темы и завершилось.
Самое главное, своими безумными рассуждениями он не оттолкнул Роуан от себя: она слушала его очень внимательно, стараясь не пропустить ни единого слова.
Но почему в его жизни должно произойти что-то еще? И откуда у него ощущение, что сейчас он отодвигает какое-то другое, более важное событие?

И вот Майкл лежал на ковре, думая о том, до чего же ему нравится Роуан и как сильно его тревожат ее тоска и одиночество. Ему очень не хотелось покидать ее; тем не менее он должен уехать.
Голова была на удивление ясной – Майклу нравилось это ощущение. Еще бы! За все прошедшее лето он впервые смог так долго обходиться без выпивки. Роуан налила ему новую чашку кофе. Очень приятный вкус. Чтобы избавиться от мелькания образов и картин, Майклу пришлось снова надеть перчатки. Лучше не видеть ни Грэма, ни Элли, ни множество незнакомых мужчин – весьма симпатичных, надо признаться. Несомненно, все они – прежние партнеры Роуан.
Сквозь восточные окна и стеклянную крышу немилосердно палило солнце. Майкл слышал, как Роуан возится на кухне. Наверное, следовало бы встать и помочь ей, что бы она ни говорила. Однако ее возражения прозвучали весьма убедительно:
– Я люблю готовить – в этом процессе есть нечто сродни хирургии. Так что лежи спокойно.
Майкл думал, что встреча с Роуан стала первым действительно важным для него событием за все эти недели – только благодаря ей он смог на какое-то время отвлечься от мучительных воспоминаний о случившемся и забыть о собственных переживаниях. Как приятно и легко на душе, когда думаешь не о себе, а о ком-то другом. Размышляя об этом сейчас, в заново обретенном состоянии ясности ума, Майкл обнаружил, что с момента приезда сюда к нему вернулась способность к концентрации. Он мог сосредоточиться на их разговоре, на их интимной близости и на узнавании друг друга. А ведь в течение долгих дней, проведенных в заточении, его внимания хватало лишь на одну страницу книги или на несколько эпизодов фильма, и это нередко буквально выводило его из себя – раздражало не в меньшей степени, чем бессонница.
Никогда прежде ему не доводилось столь глубоко погружаться во внутренний мир другого человека, столь упорно стремиться постичь его до конца, да еще и за столь короткий срок. Принято думать, что нечто похожее происходит при сексуальном контакте, однако на самом деле такое предположение едва ли справедливо. Майкл начисто позабыл, что перед ним та женщина, которая спасла его из воды. Покоренный силой личности Роуан, он уже не испытывал туманного, лишенного индивидуальной окраски волнения, как это было при их первой встрече, – теперь в его голове теснились безумные фантазии, и в каждой из них присутствовала только она.
Но как продолжить, углубить знакомство с Роуан, любить ее и обладать ею и одновременно… сделать то, что он должен сделать? А ведь необходимость в этом не отпала: он должен вернуться домой и выяснить, какова его цель.
То, что Роуан родилась на юге, не имело к его задаче никакого отношения. Голову Майкла переполняли образы прошлого, а ощущение предопределения судьбы в их тесной связи между собой было слишком сильным, чтобы допустить, будто источником его послужило случайное напоминание о родном доме из уст доктора Мэйфейр. К тому же вчера на палубе яхты он ничего подобного не обнаружил. Немногочисленные сведения о самой Роуан – да, они там присутствовали. Но даже в их достоверности Майкл не был уверен до конца, ибо, когда Роуан позже рассказывала о себе, у него не возникало четкого ощущения знания тех или иных фактов – лишь явное восхищение этой женщиной. Роуан не сделала никаких научных заключений по поводу его способностей: да, они могут быть физическими, да в конце концов можно найти способ их измерять и посредством какого-нибудь тормозящего препарата поставить их под контроль. Но его дар необъясним с научной точки зрения – скорее он сродни таланту художника или музыканта.
Однако ему пора ехать. Майклу вдруг стало грустно. Мысль о необходимости покинуть Роуан повергала в отчаяние, словно он знал, что оба они обречены.
Ах, если бы она оставалась рядом с ним в течение всех этих ужасных недель! Интересно… А если бы не случилось того жуткого происшествия, если бы они с Роуан познакомились где-нибудь случайно… Как бы то ни было, Роуан стала неотъемлемой частью случившегося, равно как и ее неординарные способности. Кто, кроме нее, мог в одиночестве оказаться на огромной яхте посреди погружающегося во тьму залива? Кто еще сумел бы вытащить его из воды? Да, она действительно человек решительный и необыкновенно одаренный.
В рассказе Роуан о его спасении прозвучала очень интересная фраза: оказывается, в холодной воде человек теряет сознание почти немедленно. Однако сама Роуан, бросившись в холодную воду, сознания не потеряла. Когда Майкл обратил ее внимание на столь явное противоречие, Роуан призналась:
– Я не знаю, как добралась тогда до трапа. Честно, не имею понятия.
– Думаешь, все дело в твоей силе? – спросил Майкл.
Роуан призадумалась, потом ответила:
– И да и нет. Возможно, мне просто повезло.
– Ну, мне-то уж точно повезло, – заключил Майкл, неожиданно для себя обрадовавшись только что произнесенным собственным словам. Он и сам не понимал, почему они доставили ему такое удовольствие.
Возможно, Роуан знала причину, ибо вдруг заметила:
– Мы боимся того, что делает нас непохожими на других.
Майкл не мог не согласиться с таким утверждением.
– Подобными способностями обладает множество людей, – сказала Роуан. – Мы точно не знаем, каковы они, как их оценивать. Мы абсолютно уверены лишь в одном: неординарные способности оказывают влияние на отношения между людьми. Я наблюдаю это в клинике. Некоторые врачи многое предвидят заранее, но не могут объяснить, каким образом. Есть такие и среди медсестер. Думаю, существуют и адвокаты, умеющие безошибочно определить, виновен ли их подзащитный и каким будет приговор суда. Но они вряд ли скажут, откуда им это известно.
Вот и получается: сколько бы мы ни познавали себя, сколько бы ни раскладывали по полочкам, какие бы классификации и определения ни изобретали, в нас остается сокрытым великое множество тайн. Возьмем исследования в области генетики. Человек наследует самые разнообразные качества: застенчивость, пристрастие к определенному сорту мыла, к определенным именам… Но что еще? Какие невидимые силы передаются нам от предшествующих поколений? Вот почему мне и не дает покоя то, что я не знаю свою настоящую семью – даже в самых общих чертах. Элли, кажется, приходилась мне четвероюродной сестрой. Что-то заставило ее уехать из родных мест. Впрочем, я не уверена в точном определении степени нашего родства…
Майкл полностью разделял ее точку зрения. Он вкратце рассказал о своем отце, о деде и о том, что унаследовал от них гораздо больше, чем соглашался признать.
– Но человек должен верить в возможность изменить свою наследственность, – добавил он. – Без веры в то, что из одних и тех же фрагментов можно каким-то волшебным образом составить различные узоры, жизнь теряет смысл, ибо в ней не остается места надежде.
– Конечно можно, – согласилась Роуан. – Ты же это сделал, правда? Хочется верить, что и мне это удалось. Не подумай, что я лишилась рассудка, но меня не оставляет уверенность, что нам следует…
– Ну же, говори…
– Нам следует стремиться к самосовершенствованию, – тихо закончила Роуан. – А почему бы и нет – что в этом особенного?
Майкл рассмеялся, но не над ее словами. Он вдруг вспомнил одного из своих друзей. Однажды, выслушав очередные вечерние излияния Майкла по поводу непонимания большинством людей исторических процессов и последствий такого непонимания, этот приятель назвал его бесподобным оратором и добавил, что заимствовал это определение из пьесы Теннесси Уильямса «Орфей спускается в ад». Майкл тогда оценил комплимент. Он надеялся, что и Роуан тоже его оценит.
– Ты бесподобный оратор, Роуан, – сказал он, объяснив происхождение фразы.
– Возможно, потому я такая молчаливая, – с веселым смехом откликнулась она. – Я даже не хочу начинать. Думаю, ты это имел в виду. Я бесподобный оратор и по этой причине не разговариваю вовсе.

Майкл затянулся сигаретой, вновь и вновь во всех подробностях прокручивая в мозгу их беседу. Было бы здорово остаться с Роуан. Да, если бы только он мог избавиться от сознания необходимости вернуться в Новый Орлеан.
– Подбрось еще полешко в огонь, – попросила Роуан, прерывая его размышления. – Завтрак готов.
На столе возле окна уже красовались яичница-болтунья, йогурт, искрящиеся на солнце ломтики свежих апельсинов, бекон, колбаса и горячие сдобные булочки, только что вытащенные из духовки.
Роуан налила обоим кофе и наполнила стаканы апельсиновым соком. Майкл набросился на еду и минут пять был полностью поглощен только ею. Давненько он не испытывал такого голода. Остановив взгляд на чашке с кофе, Майкл надолго задумался, но в конце концов пришел к выводу, что не испытывает ни малейшей потребности в пиве. Он выпил кофе, и Роуан налила ему еще.
– Завтрак был просто чудесным, – сказал Майкл.
– Оставайся, – предложила Роуан, – и я приготовлю тебе обед, а утром – снова завтрак.
Майкл не ответил – он внимательно смотрел на Роуан, стараясь отвлечься от присущей ей притягательности, будившей внутри его непреодолимое желание, и обращать внимание исключительно на ее внешние данные: природная блондинка, гладкая кожа, практически лишенная пушка на лице и волосков на руках; красивой формы, выразительные пепельные брови и почти черные ресницы, делающие ее глаза еще более серыми. Такие лица бывают только у монахинь: ни следа косметики; девственные пухлые губы, словно еще не знавшие помады… Жаль, что он не может навсегда остаться здесь, с нею…
– Знаю, ты все равно уедешь, – сказала Роуан.
– Я должен, – кивнул Майкл.
Роуан задумалась.
– А как насчет того, что ты видел там? Хочешь рассказать об этом?
Майкл смешался.
– Все мои попытки описать увиденное терпят полный крах. Мало того, люди отворачиваются от меня.
– Только не я.
Сейчас Роуан выглядела собранной, сосредоточенной: руки сложены, волосы аккуратно причесаны – и вновь походила на ту решительную и волевую женщину, которую он встретил у порога своего дома. Перед нею дымился кофе.
Майкл был уверен, что она говорит совершенно искренне, и все же… И все же слишком часто в последнее время он сталкивался с недоверием и равнодушием. Откинувшись на спинку стула, он бросил взгляд в сторону залива. Там собрались едва ли не все парусники мира. Над гаванью Сосалито летали чайки, казавшиеся отсюда крохотными бумажными самолетиками.
– Я знаю, что все происходило в течение большого отрезка времени, – заговорил наконец Майкл. – Хотя в действительности отсчета времени там не существует. – Он посмотрел на Роуан. – Думаю, ты знаешь, о чем я говорю. Это напоминает легенды о том, как людей заманивали к себе эльфы. Поддавшись на их уговоры, люди проводили в компании эльфов всего лишь один день, но когда возвращались в родные деревни, то обнаруживали, что отсутствовали целых пятьдесят лет.
Роуан тихо рассмеялась.
– Это ирландская легенда?
– Да, я слышал ее от одной старой ирландской монахини. Она частенько рассказывала нам диковинные истории… Например, о ведьмах, обитающих в новоорлеанском Садовом квартале, которые схватят нас, если мы будем болтаться по тамошним улицам… А какими тенистыми были те улицы, какой удивительной и в то же время мрачной красотой они обладали – словно строки из «Оды к соловью»: «Дражайший мой, внимаю я тебе…» Прости, – опомнился Майкл. – Мысли разбегаются.
Роуан терпеливо ждала.
– Там было множество людей, – продолжал Майкл. – Но больше других мне запомнилась одна темноволосая женщина. Сейчас я не могу восстановить в памяти ее лицо, но знаю, что оно было мне до такой степени знакомо, как будто я знал эту женщину всю жизнь. Там, в видении, мне было известно ее имя и все-все о ней. Теперь я твердо уверен, что тогда же узнал и о тебе. И услышал твое имя. Однако было ли это в середине видения или уже в конце, перед тем как ты меня спасла, сказать не могу. Возможно, я каким-то образом почувствовал приближение яхты и твое присутствие на ее борту…
«Да, это поистине неразрешимая загадка», – подумал он.
– Продолжай, – попросила Роуан.
– Думаю, я мог бы вернуться к жизни, даже если бы отказался от их поручения. Но я, если можно так выразиться, хотел выполнить эту миссию. И мне казалось… у меня сложилось впечатление… как будто то, что они хотели от меня, то, что они мне открыли… все это было самым непосредственным образом связано со всей моей прошлой жизнью, с тем, кем я был. Ты понимаешь, о чем я говорю?
– Значит, у них была причина выбрать именно тебя.
– Да, совершенно верно. И эта причина состоит в моей истинной сущности. Роуан, пожалуйста, не допусти ошибку. Знаю, мой рассказ звучит как бред сумасшедшего. Я уже столько раз его повторял и понимаю, что многим он кажется сродни утверждениям шизофреника, будто некие голоса велят ему спасти мир. Я понимаю… Мои друзья давным-давно сложили про меня поговорку.
– Какую?
Он поправил очки и одарил Роуан обаятельной улыбкой.
– Майкл не такой глупец, каким выглядит.
Роуан искренне засмеялась.
– Но ты совсем не выглядишь глупым. Просто ты кажешься до такой степени хорошим, что трудно поверить в реальность существования подобного совершенства. – Она стряхнула пепел с сигареты. – Впрочем, мне незачем говорить о том, что тебе самому прекрасно известно. Лучше постарайся вспомнить еще какие-нибудь подробности.
Взбудораженный последним комплиментом, Майкл пребывал в некотором смущении: а не пора ли им снова отправиться в постель? Нет, не пора. Еще немного – и пора будет отправляться в аэропорт.
– Было еще что-то… насчет какого-то входа, – сказал он. – Или портала… Могу поклясться, они говорили об этом. Но сейчас я ничего не могу вспомнить. Эти видения… они постепенно тают. Но я точно знаю: это было связано с каким-то числом. И еще – с каким-то драгоценным камнем. С очень редким и красивым камнем. Сейчас я даже не могу назвать эти обрывки памяти воспоминанием. Скорее можно говорить о вере, о некой убежденности. Но я уверен, что все было каким-то образом взаимосвязано. Потом сюда примешалась необходимость вернуться в Новый Орлеан – ощущение, что мне нужно сделать нечто чрезвычайно важное и что Новый Орлеан, точнее, улица, по которой я любил ходить мальчишкой, имеет ко всему этому непосредственное отношение.
– Улица?
– Да, Первая улица. Очень красивая. Она тянется примерно на пять кварталов, от Мэгазин-стрит – это рядом с тем местом, где я родился, – до Сент-Чарльз-авеню. Эта улица находится в очень старом районе города, который называют Садовым кварталом.
– Там, где живут ведьмы, – подсказала Роуан.
– Да, правильно, ведьмы из Садового квартала, – с улыбкой подтвердил Майкл. – По крайней мере, так утверждала сестра Бриджет-Мэри.
– И что же, тот квартал действительно такой мрачный, что подходит лишь для обитания ведьм? – спросила Роуан.
– Совсем нет. Он скорее похож на островок густого леса в самом центре города… Огромные, неправдоподобно могучие деревья… Здесь не увидишь ничего похожего, а может, и во всей Америке не встретишь. Дома в Садовом квартале… Нет, лучше называть их городскими особняками – они очень большие, стоят чуть в глубине, но близко к тротуарам и не смыкаются друг с другом: вокруг каждого имеется сад. Знаешь, там был один дом… Высокий, с узким фасадом. Я каждый раз старался пройти мимо него и часто останавливался перед великолепной чугунной оградой с узором в виде розеток. После падения в воду я все время вспоминаю этот дом, он так и стоит у меня перед глазами. И меня не оставляет мысль о необходимости вернуться в Новый Орлеан, о том, что это чрезвычайно важно. Даже сейчас мне совестно, что я сижу здесь, рядом с тобой, а не на борту самолета.
По лицу Роуан пробежала тень.
– Мне хочется, чтобы ты побыл здесь еще немного. – Красивый, низкий, сочный голос. – И дело не только в моем личном желании. Ты сейчас не в лучшей форме и нуждаешься в отдыхе – в настоящем, без выпивки.
– Ты права, Роуан, но я не могу себе это позволить. Думаю, нет необходимости объяснять тебе, в каком напряжении я постоянно нахожусь. И не избавлюсь от него, пока не окажусь дома.
– Хорошо, Майкл, но позволь кое-что уточнить. Ты все время говоришь о возвращении домой. Но что для тебя означает это слово – «домой»? У тебя же там никого не осталось.
– И все-таки мой дом именно там. – Он засмеялся. – Я прожил в изгнании слишком долго. И осознал это еще до несчастного случая. Странно, но буквально накануне утром я проснулся и вдруг вспомнил о родном доме, о том, как мы всей семьей ехали в машине по берегу залива; я почти физически ощутил удивительное тепло того вечера и воочию увидел великолепный закат солнца…
– Ты сможешь обойтись без спиртного, когда уедешь отсюда?
Майкл с притворным вздохом одарил Роуан одной из своих неотразимых улыбок – в прошлом такая улыбка срабатывала безошибочно – и подмигнул:
– Желаете услышать ирландскую трепотню, леди, или сказать вам правду?
– Майкл…
В ее голосе прозвучало не порицание – скорее в нем слышалось разочарование.
– Знаю, знаю, – сказал Майкл. – Все, что ты говоришь, правильно. Ты даже не представляешь, как много для меня сделала, вытащив из заточения и выслушав мои россказни. Я готов выполнить все, о чем ты ни попросишь…
– Расскажи мне поподробнее об этом доме.
Прежде чем начать, Майкл надолго задумался.
– Дом был построен в стиле греческого ренессанса. Ты знаешь, что это такое? Но он отличался от многих зданий, построенных в том же стиле. С фасада и с боков к нему примыкали террасы, настоящие новоорлеанские террасы. Трудно описывать такой дом тому, кто никогда не был в Новом Орлеане. Неужели тебе не показывали даже открытки с видами города?
Роуан покачала головой:
– Эта тема всегда оставалась для Элли закрытой.
– Роуан, но ведь это несправедливо, нечестно с ее стороны.
В ответ она лишь молча пожала плечами.
– Нет, в самом деле… – настаивал Майкл.
– Элли хотела верить, что я ее собственная дочь. И если я начинала задавать вопросы о моих настоящих родителях, она очень расстраивалась, полагая, что причиной тому недостаток ее любви. Все попытки переубедить ее ни к чему не привели.
Роуан глотнула кофе.
– Перед тем как лечь в больницу в последний раз, она сожгла все, что у нее хранилось в письменном столе. Я видела, как она бросала в этот камин фотографии, письма, какие-то документы. Тогда мне и в голову не пришло, что она уничтожает абсолютно все. Скорее даже я не особо задумывалась над этим. Элли знала, что больше сюда не вернется.
Роуан замолчала, потом налила кофе себе и Майклу и продолжила:
– После ее смерти я не смогла найти даже адрес ее родственников в Новом Орлеане. У ее поверенного тоже не оказалось никаких сведений. Она сказала ему, что порвала все связи с семьей и не хочет иметь с ней никаких контактов. Все свои деньги она завещала мне. И в то же время она ездила в Новый Орлеан. И регулярно туда звонила. Я никак не могла увязать одно с другим.
– Это очень печально, Роуан.
– Однако хватит говорить обо мне. Давай вернемся к тому дому. Что именно заставляет тебя вспоминать его сейчас?
– Понимаешь, здешние здания не похожи на новоорлеанские, – сказал Майкл. – Там каждое строение обладает собственным характером. Что же касается того дома… Он мрачный, массивный, и в нем присутствует какая-то угрюмая красота. Он угловой и частично обращен на боковую улицу. Одному богу известно, почему я его так полюбил. Знаешь, там жил какой-то человек… ну прямо персонаж из диккенсовского романа. Честное слово… Высокий, джентльмен до мозга костей, если ты понимаешь, о чем я говорю. Обычно я видел его в саду…
Майкл вдруг смущенно умолк, охваченный ощущением, что вплотную подошел к чему-то очень существенному, предельно важному…
– Что с тобой?
– Опять… то же чувство, что все случившееся каким-то образом связано с тем мужчиной и с домом на Первой улице.
Майкл вздрогнул словно от холода, хотя на самом деле холодно ему не было.
– Не могу точно сформулировать, – добавил он. – Но почему-то твердо уверен, что тот незнакомец имеет самое непосредственное отношение к произошедшему. Не думаю, что те, с кем я беседовал в своем видении, хотели заставить меня забыть. Мне кажется, они, напротив, побуждали меня действовать как можно быстрее, поскольку что-то должно случиться.
– И что же именно? – осторожно спросила Роуан.
– То, что произойдет в доме, о котором я рассказываю.
– Но в чем причина? Почему они хотели, чтобы ты туда вернулся?
Вопрос вновь был задан очень мягко, без подтекста.
– Потому что я обладаю способностью повлиять на что-то, изменить ход предстоящих в том доме событий. – Майкл покосился на свои руки, казавшиеся зловещими в черных перчатках. – Все как будто сходится воедино. Представь, что мир состоит из великого множества крошечных фрагментов. И вдруг… значительная часть таких фрагментов словно вспыхивает – и ты видишь… видишь…
– Некий узор?
– Совершенно верно – узор. Так вот, моя жизнь является частью более крупного узора. – Майкл глотнул кофе. – Как тебе это? Бред сумасшедшего?
Она пожала плечами:
– Слишком разумно и определенно для бреда.
– Определенно?
– Я хотела сказать, слишком конкретно.
Майкл удивленно усмехнулся. Никто еще не давал такую характеристику его видениям.
Роуан затушила в пепельнице сигарету.
– И часто в последние несколько лет ты вспоминал о том доме?
– Практически не вспоминал, – ответил он. – Но и не забывал о нем никогда. Мне кажется, всякий раз, когда на память приходили мысли о Садовом квартале, в моем воображении тут же возникал и тот дом. Он, можно сказать, преследовал меня.
– Однако до несчастного случая воспоминания о странном доме не носили навязчивого характера. Они стали такими только после видения.
– Верно, – подтвердил Майкл. – Воспоминания о родных местах приходят ко мне нередко, но память о том доме сильнее всего остального.
– И все же, если хорошенько подумать, в твоем видении никто не упоминал именно об этом доме.
– Определенно сказать не могу. Хотя…
У него снова появилось какое-то ощущение… Но Майкл вдруг испугался: ему не хотелось вновь оказаться во власти неясных предположений и догадок. Казалось, все страдания последних нескольких месяцев возвращаются к нему вновь. Нет, только не это! Ведь как приятно было сознавать, что Роуан верит ему, и, в свою очередь, с удовольствием слушать ее рассказы и восхищаться ее умением подчинять своей воле окружающих – именно это качество характера Роуан он одним из первых отметил накануне вечером.
Она по-прежнему внимательно смотрела на него, однако Майкл долго молчал, размышляя о неведомых силах, которые то проявляются, то исчезают без следа и вместо ясности вносят в его жизнь сумятицу и неразбериху.
– Так что же со мной происходит? – наконец спросил он. – Вот ты как врач, как нейрохирург, – что ты думаешь? Что мне делать? Почему мне никак не удается избавиться от воспоминаний о том доме и совершенно незнакомом мне человеке? Откуда это ощущение, что сейчас мне крайне необходимо быть там?
Роуан как будто ушла в себя – она сидела неподвижно, со сложенными руками, остановившийся взгляд больших серых глаз был устремлен вдаль, за стеклянные стены…
– Что ж, – через какое-то время заговорила она, – тебе, конечно, необходимо поехать туда. Иначе ты не успокоишься. Поезжай и посмотри на тот дом. Кто знает, быть может, его уже и нет. А возможно, ты его увидишь, но не испытаешь при этом никаких особых ощущений. В любом случае тебе нужно во всем убедиться лично. Наверное, твоя навязчивая идея – а именно так это называется в науке – имеет какое-то психологическое объяснение, хотя я в этом сомневаюсь. Полагаю, ты действительно где-то побывал и что-то увидел. Нам известно немало аналогичных случаев. По крайней мере, нечто подобное описывали многие из тех, кто возвращался к жизни. Но вполне возможно, что ты даешь увиденному неверное истолкование.
– Мои воспоминания слишком отрывочны, это правда, – согласился Майкл.
– Ты подозреваешь, что они спровоцировали твое падение в воду?
– Н-не знаю… Честно говоря, мне это в голову не приходило.
– Неужели?
– Картина всегда представлялась мне несколько иной: произошедший со мной несчастный случай дал им шанс, и они им воспользовались. Предположение, что вся ситуация ими же и спровоцирована, кажется мне чудовищным. Ведь это в корне изменило бы порядок вещей… Ты согласна?
– Не знаю… Я смотрю на это с иной точки зрения. Коль скоро эти существа – кем бы они ни были – обладают достаточной силой и смогли внушить тебе нечто важное относительно какой-то цели, если они сумели поддержать в тебе жизнь, в то время как по всем законам природы ты был обречен, если в их власти было не позволить тебе умереть и обеспечить твое спасение… то почему они не могли спланировать и осуществить несчастный случай, а потом вызвать у тебя провалы в памяти?
Ее предположение буквально лишило Майкла дара речи.
– Ты действительно никогда не задумывался об этом?
– Это ужасно, – прошептал он.
Роуан хотела было продолжить, но Майкл жестом попросил ее обождать. Он пытался подобрать слова, чтобы точнее выразить свою мысль…
– У меня сложилось совсем другое представление, – наконец сказал он. – Я убежден, что они обитают в иных сферах – как в духовном, так и в физическом смысле. Они…
– Высшие существа?
– Да. И еще… Думается, они узнали обо мне и получили возможность вступить со мной в контакт только потому, что я оказался поблизости, иначе говоря – между жизнью и смертью. То есть… я хочу сказать, здесь не обошлось без… мистики – жаль, не могу сейчас подобрать другое слово. Наше общение стало возможным только потому, что физически я был мертв.
Роуан молча ожидала продолжения.
– Суть в том, что они – существа иного порядка. Они не способны заставить человека упасть со скалы и утонуть в море. Ведь обладай они возможностью совершать в материальном мире подобные действия, зачем, черт побери, им тогда понадобился бы я?
– Я понимаю ход твоих рассуждений, – сказала она. – И тем не менее…
– Что?
– Ты полагаешь, что они – существа высшего порядка и имеют лишь добрые намерения. И считаешь себя обязанным выполнить их повеление.
Майкл снова не знал, что сказать.
– Возможно, я сама не понимаю, о чем говорю, – спохватилась Роуан.
– Нет, думаю, понимаешь, – возразил Майкл. – Ты права. У меня именно такие представления о них. Но все дело здесь в ощущении. Я проснулся с ощущением, что они имеют добрые намерения. Я вернулся, имея подтверждение их доброты, убежденный, что сам согласился исполнить предназначение. Я не сомневался в своих предположениях, а ты считаешь, что следовало бы.
– Я могу ошибаться. Наверное, я вообще не должна была высказывать свое мнение. Но ты помнишь, что я рассказывала тебе о хирургах. Мы входим в операционную, размахивая не кулаками, а скальпелем.
Майкл засмеялся.
– Ты даже не представляешь, как важна для меня сама возможность поговорить об этом, просто высказать вслух свои мысли.
Но улыбка его быстро погасла. Роуан догадывалась, как тяжело Майклу обсуждать случившееся, с каким трудом он сохраняет душевное равновесие.
– Есть еще один момент, – сказала она.
– Какой?
– Всякий раз, упоминая о силе, появившейся в твоих руках, ты словно не придаешь ей особого значения, отводя первостепенную роль видению. Однако я уверена, что одно тесно связано с другим. Разве тебе не приходило в голову, что эта сила – дар именно тех, с кем ты встретился в видении?
– Не знаю, – ответил Майкл. – Я думал об этом. Мои друзья тоже высказывали такое предположение. Но я не считаю его правильным. Напротив, мне кажется, что проявившиеся способности служат своего рода отвлекающим моментом. Все советуют мне активно использовать обретенную силу, но если я начну это делать, то никогда не вернусь назад.
– Понимаю. Но ты коснешься руками того дома, когда окажешься возле него?
Майкл задумался. Признаться, он представлял себе все несколько иначе – ожидал более скорого и чудесного прояснения сути событий.
– Ну… думаю, что да. Если сумею, дотронусь до ворот. Потом поднимусь по ступеням и коснусь двери.
Откуда этот страх? Да, увидеть дом – это прекрасно, но прикоснуться к нему… Майкл покачал головой и, откинувшись на спинку стула, скрестил руки на груди. Дотронуться до ворот… Коснуться двери… Они, конечно же, могли наделить его этой силой… Но почему он сомневается? Особенно если все связывается в единое целое…
Роуан сидела молча и выглядела озадаченной, даже встревоженной. Майкл не в силах был отвести от нее взгляд. Как не хотелось ему расставаться с этой удивительной женщиной!
– Майкл, не уезжай, побудь со мной еще, – вдруг попросила она.
– Роуан, могу я задать тебе один вопрос? Та бумага, которую ты подписала по просьбе Элли… обещание никогда не ездить в Новый Орлеан… Ты считаешь ее все еще действительной? По-прежнему полагаешь, что данная тобой клятва сохраняет свою силу и после смерти Элли?
– Разумеется. – Голос Роуан прозвучал глухо и был полон печали. – Ты ведь и сам так считаешь.
– Неужели?
– Конечно, ведь ты же человек чести. Из тех, кого с полным основанием можно назвать порядочным и достойным уважения.
– Согласен. По крайней мере, надеюсь, что это так. Думаю, я неверно сформулировал вопрос. Суть вот в чем: ты хотела бы увидеть город, в котором родилась? Нет, я неискренен. Порядочным людям врать не к лицу. На самом деле я хотел спросить о другом: есть ли хоть какой-нибудь шанс, что ты поедешь туда вместе со мной?
Ответом было молчание.
– Понимаю, это самонадеянно с моей стороны, – снова заговорил Майкл. – В этом доме перебывало достаточно мужчин, и я для тебя отнюдь не свет в окошке…
– Перестань. Я могла бы полюбить тебя, и ты это знаешь.
– Тогда выслушай меня, пожалуйста, ибо сейчас речь идет о нас двоих, о тех, кто продолжает жить на этом свете. Возможно, я уже… то есть… я хочу сказать… Если тебе по-прежнему хочется поехать туда… если у тебя не пропало желание своими глазами увидеть места, где ты родилась, и попытаться узнать хоть что-то о своих настоящих родителях… Тогда, черт побери, почему бы тебе не отправиться туда вместе со мной? – Майкл вновь со вздохом откинулся назад и засунул руки в карманы брюк. – Мне кажется, это был бы огромный шаг вперед с твоей стороны. Согласна? Конечно, я рассуждаю как эгоист. Мне очень хочется увезти тебя отсюда. Ну как? Ты все еще считаешь меня порядочным и честным?
Роуан оцепенело смотрела в пространство, закусив губу, чтобы не расплакаться.
– Мне очень хочется туда поехать, – с трудом выдавила она.
По щекам покатились слезы.
– Боже мой, Роуан, прости, – поспешно извинился Майкл. – Я не имел права задавать такие вопросы.
Она продолжала глядеть куда-то на воду, словно это было единственной возможностью справиться с эмоциями. Майкл видел, как напряжены ее плечи, как судорожно подергивается горло, сглатывая непослушные слезы. Более одинокого человека, чем Роуан, он еще не встречал. В Калифорнии полно одиноких людей, но она, казалось, вообще существовала отдельно от остального мира. Майклу стало страшно за нее, страшно оставлять ее одну в этом доме – в этом чувстве не было и тени эгоизма, какого-либо проявления его собственных корыстных желаний.
– Послушай, Роуан, мне действительно очень жаль. Я не должен вмешиваться, – сказал он. – Это касается только тебя и Элли. Ты поедешь, когда почувствуешь себя готовой. А сейчас ехать нужно мне, и совсем по иным причинам. Мне придется расстаться с тобой, хотя и чертовски не хочется.
Слезы опять хлынули по ее щекам.
– Роуан…
– Майкл, – прошептала она. – Это мне следует просить у тебя прощения. Это ведь я бросилась в твои объятия. Так что не надо обо мне беспокоиться.
– Не говори так.
Он хотел обнять ее и уже сделал движение, чтобы подняться, но она жестом остановила его порыв, и Майклу не оставалось ничего другого, кроме как тихо добавить:
– Если ты думаешь, что мне не доставляло удовольствия держать тебя в своих объятиях и осушать твои слезы, тогда ты просто не применяешь свой дар. Или совершенно не понимаешь мужчин вроде меня.
Роуан вздрогнула и крепко сцепила руки у груди, пряди волос упали на лицо. В этот момент она казалась такой несчастной, что Майклу нестерпимо захотелось прижать ее к себе и целовать, целовать, целовать…
– Ну скажи, чего ты боишься? – спросил он.
Произнесенный шепотом ответ звучал так тихо, что Майкл едва его расслышал.
– Того, что я плохая, что я действительно обладаю ужасающей способностью творить зло. И та сила, которая во мне заключена – какой бы по сути своей она ни была, – говорит мне именно об этом.
– Роуан, совсем не грешно быть лучше Элли или Грэма. И совсем не грешно ненавидеть их за то, что они обрекли тебя на одиночество, оторвали от родных корней и лишили всех кровных связей.
– Я все это знаю, Майкл.
Она благодарно улыбнулась, но было очевидно, что его слова прозвучали неубедительно. Роуан чувствовала, что ему не удалось постичь нечто очень важное в ее жизни, и Майкл это понял. Он вновь, как и вчера на палубе яхты, потерпел неудачу.
– Роуан, что бы ни произошло в Новом Орлеане, мы с тобой непременно встретимся, причем скоро. Я мог бы тебе поклясться на целой стопке Библий, что вернусь сюда, но, если честно, мне так не кажется. Такое же чувство было у меня, когда я уезжал из своего дома на Либерти-стрит: я твердо знал, что покидаю его навсегда. Но мы увидимся с тобой в другом месте. Если ты не можешь поехать в Новый Орлеан, только скажи – и я примчусь туда, куда ты велишь.
«Вот вам, придурки потусторонние, – подумал он, глядя на воду залива, в которой отражалось грязно-голубое калифорнийское небо. – Вот вам, неведомые существа. Вы втянули меня во все это и смотались, не пожелав помогать дальше. Ладно, я поеду в Новый Орлеан, раз вы этого хотели. Но то, что существует между мною и этой женщиной, принадлежит только мне».

Роуан хотела отвезти его в аэропорт, но он настоял на вызове такси. Путь неблизкий, а она слишком устала и должна выспаться.
Майкл принял душ и побрился. Уже почти двенадцать часов он не притрагивался к выпивке. Удивительно, ничего не скажешь.
Когда он спустился вниз, Роуан вновь сидела на каменной плите перед камином, скрестив ноги. В белых шерстяных рейтузах и в длинном свитере крупной вязки она была очень красивой и грациозной как лань. От нее исходил слабый аромат каких-то духов – Майкл забыл их название, хотя этот запах всегда ему нравился.
Он крепко прижал ее к себе, поцеловал в щеку и долго не отпускал. Скользя губами по гладкой, упругой коже, он вдруг с болью вспомнил о том, что их с Роуан разделяет восемнадцатилетняя, если не больше, разница в возрасте.
Потом Майкл написал на бумажке название отеля – «Поншатрен» – и телефонный номер.
– Могу я позвонить тебе в клинику? – спросил он, протягивая ей листок. – Или не стоит?
– Позвони обязательно. На работе я периодически прослушиваю сообщения с автоответчика. – Роуан подошла к кухонному столу и на вырванном из блокнота листке написала свои номера. – Вот, держи. И если возникнут проблемы, скажи, что я жду твоего звонка. – Она встала чуть поодаль, засунула руки в карманы и тихо попросила: – Только не пей больше.
– Слушаюсь, доктор, – засмеялся он. – Я бы мог встать на одно колено и дать тебе торжественную клятву, но… А вдруг в один прекрасный момент стюардесса подойдет и предложит…
– Майкл, не пей в самолете, и когда прилетишь туда – тоже. Тебя захлестнут воспоминания. А рядом не будет никого.
– Вы правы, доктор, – кивнул он. – Я буду осмотрителен и постараюсь вести себя хорошо.
Майкл раскрыл чемодан и достал из бокового кармана плеер фирмы «Сони». Потом проверил, на месте ли приготовленная в дорогу книга.
– Вивальди, – пояснил он, запихивая в карман куртки плеер и маленькие наушники. – А вот мой Диккенс. В полете я без них просто свихнусь. Клянусь, это лучше, чем водка и транквилизатор.
Роуан рассмеялась.
– Подумать только! Вивальди и Диккенс…
– У всех есть свои слабости, – пожал плечами Майкл. – Боже, ну почему я уезжаю отсюда? Наверное, я действительно сошел с ума.
– Если ты не позвонишь мне вечером…
– Я позвоню тебе раньше и буду звонить чаще, чем ты думаешь.
– А вот и такси.
Майкл тоже услышал сигнал машины.
Он обнял Роуан, поцеловал, порывисто прижал к себе и надолго застыл, не в силах сдвинуться с места. Ему вновь вспомнилось ее предположение, что во всем случившемся виноваты те самые таинственные существа и они же могли вызвать у него потерю памяти. Майкл почувствовал, как по спине пополз холодок, и ощутил нечто похожее на безотчетный страх. А что, если все-таки остаться здесь, с нею, и навсегда выбросить их из головы? Пока у него еще есть такая возможность, последний шанс…
– Мне кажется, я люблю тебя, Роуан Мэйфейр, – прошептал он.
– Я слышу тебя, Майкл Карри, – ответила она. – И полагаю, что это чувство взаимно.
На лице Роуан вновь засияла ослепительная улыбка, а в глазах ее Майкл увидел ту же силу, что так будоражила его в течение нескольких последних часов, и одновременно великую нежность. И грусть.

До самого аэропорта Майкл, закрыв глаза, слушал Вивальди. Но это не помогало. Теснившиеся в голове мысли не давали покоя и попеременно то уносили его в Новый Орлеан, то вновь возвращали к Роуан – туда-сюда, словно маятник… Казалось бы, она не сказала ничего особенного, но ее слова потрясли Майкла, перевернули душу. Все это время он цеплялся за идею о некой величественной картине событий, о стоявшей перед ним высокой цели. Но стоило Роуан задать ему несколько элементарных, но вполне логичных вопросов – и вера его улетучилась, рассыпалась в прах.
Нет, он не согласен с тем, что случившееся с ним было кем-то подстроено. Все гораздо проще: его смыло волной со скалы – и в результате он оказался в ином мире, куда до него попадали и другие. Там и нашли его эти существа. Но они не способны действовать во вред и манипулировать людьми словно марионетками!
«А как, дружище, насчет твоего спасения? – тут же вопросил внутренний голос. – Каким образом Роуан перед самым наступлением темноты оказалась на своей яхте именно в том месте?»
Боже, безумие возвращается снова! Майкл был сейчас в состоянии думать лишь о том, как бы оказаться рядом с Роуан или… раздобыть хорошую порцию бурбона со льдом.

Только когда Майкл сидел в аэропорту в ожидании посадки, в голову ему неожиданно пришла мысль, до тех пор его не посещавшая.
Они с Роуан трижды были близки, а он и не подумал предпринять обычные меры предосторожности и даже не вспомнил о презервативах, которые постоянно таскал с собой в бумажнике. И не поинтересовался мнением на этот счет Роуан. Ничего себе! Впервые в жизни он утратил контроль в подобной ситуации.
Хотя… ведь она же врач и уж конечно позаботилась о безопасности. Наверное, стоит позвонить ей сейчас и спросить об этом. Вряд ли ему будет больно услышать ее голос. Майкл закрыл «Давида Копперфильда», встал и поискал глазами телефон.
И вдруг он наткнулся взглядом на уже знакомого человека – седовласого англичанина в твидовом костюме. Тот сидел через несколько рядов от Майкла, держа в руке сложенную газету; рядом лежали зонтик и портфель.
«Нет уж, – мрачно подумал Майкл, снова опускаясь на стул. – Только его мне сейчас и не хватает».
Объявили посадку. Майкл с тревогой смотрел, как англичанин поднялся с места, собрал свои вещи и двинулся к выходу.
Но когда спустя несколько минут Майкл прошел мимо него и занял свое место у окна почти в самом конце салона первого класса, пожилой джентльмен даже не поднял голову. Его портфель был открыт, а сам он что-то быстро записывал в объемистую тетрадь в кожаном переплете.

Прежде чем самолет поднялся в воздух, Майкл заказал себе порцию бурбона и упаковку холодного пива. К тому времени, когда они прилетели в Даллас, где по расписанию у самолета была сорокапятиминутная стоянка, Майкл пил шестую банку пива и читал седьмую главу «Давида Копперфильда». Про англичанина он и думать забыл.

7

Майкл попросил таксиста притормозить и отправился за очередной полудюжиной банок пива. От ощущения вновь окутавшего его теплого летнего воздуха все внутри ликовало. Машина свернула со скоростной магистрали на знакомую и незабываемо грязную мостовую Сент-Чарльз-авеню, и Майкл едва не заплакал при виде темнолиственных старых дубов с их черной корой и длинного узкого трамвая, который все так же, со звоном и грохотом, катился по рельсам.
Даже в этой своей части, с множеством убогих закусочных, обшарпанных деревянных баров и заброшенных бензоколонок, среди которых торчали к небу новые многоквартирные дома, возвышавшиеся над тентами магазинных витрин, это был его родной город – старый, прекрасный, полный зелени. Майкл с любовью смотрел даже на сорняки, пробившиеся сквозь трещины в асфальте. Там, где асфальта не было, росла сочная, ярко-зеленая трава. Ветви ползучего мирта были густо усыпаны цветами – розовыми, сиреневыми, густо-красными, как мякоть арбуза.
– Да ты посмотри вокруг! – сказал он водителю, который без умолку болтал всю дорогу, жалуясь на резкий рост преступности и вообще на плохие для Нового Орлеана времена. – Это фиолетовое небо я вспоминал все эти проклятые годы и видел так явственно, как будто кто-то раскрашивал его в моей памяти цветными карандашами.
Майклу хотелось плакать. За все время, пока утешал плачущую Роуан, сам он не пролил ни слезинки. А сейчас ему хотелось буквально разрыдаться. И отчаянно не хватало рядом Роуан.
Таксист слушал его с иронической улыбкой.
– Ну и что? Да, фиолетовое небо, если тебе так нравится.
– Нравится, и еще как, – сказал Майкл. – А ты родился между Мэгазин-стрит и берегом реки, точно? Уж этот выговор я узнаю где угодно, – добавил он.
– Ишь, завел тут речи, а сам-то как говоришь? – не дал ему спуску таксист. – Если тебе интересно знать, я родился между Вашингтон-авеню и Сент-Томас-стрит и был самым младшим из девяти детей. Теперь таких больших семей не встретишь.
Машина медленно двигалась по улице, и сквозь открытые окна в салон проникал влажный августовский ветерок. Только что зажглись уличные фонари.
Майкл закрыл глаза. Даже нескончаемые монологи таксиста казались ему музыкой. А это мягкое тепло… Как долго он всей душой тосковал по нему! Разве в мире существует еще одно такое же место, где воздух буквально живой, где ветер целует и ласкает тебя, а небо пульсирует, будто по его жилам течет кровь? Боже мой, как это здорово – не ощущать больше пронизывающего холода!
– Поверь, честное слово, никого сейчас нет счастливее меня, – сказал Майкл. – Никого… Да ты только взгляни на деревья!
Он во все глаза смотрел на черные изгибы ветвей.
– Черт побери, где же ты торчал, сынок?
Таксист был невысок, коренаст; на голове привычно сидела фуражка с козырьком. Он управлял машиной, наполовину высунув в окно локоть.
– Я был в аду, дружище, – ответил ему Майкл. – И знаешь, что я тебе скажу: там совсем не жарко. В аду ужасно холодно… А вот и отель «Поншатрен» – все тот же, ничуть не изменился.
Нет, пожалуй, отель выглядел более элегантным и холодно-суровым, чем в прежние дни. Аккуратные голубые навесы… и такая же, как и раньше, гвардия привратников и охранников возле стеклянных дверей.
От волнения Майкл ерзал на сиденье. Ему не терпелось выйти из машины, пройтись, ощутить под ногами старые тротуары. Но он попросил таксиста подбросить его до Первой улицы и там немного подождать. А потом они вернутся к отелю.
К тому моменту, как они подъехали к светофору на перекрестке с Джексон-авеню, Майкл успел опустошить вторую жестянку пива. Вид за окнами машины совершенно изменился. Майкл не помнил, чтобы переход был столь резким. Но дубы стали выше и гуще, многоэтажные дома сменились белыми особняками с коринфскими колоннами, и весь призрачный, сумеречный мир неожиданно наполнился нежными отблесками зеленого покрова.
– Роуан, если бы ты была сейчас рядом, – прошептал Майкл.
На углу Сент-Чарльз и Филип стоял превосходно отреставрированный дом Джеймса Галье. На другой стороне находился дом Генри Хоуэрда, красующийся свежевыкрашенными стенами. За чугунными решетками виднелись лужайки и сады.
– Боже мой, я дома! – шептал Майкл.
Когда самолет приземлился, Майкл пожалел, что успел напиться. В таком состоянии нелегко тащить чемодан и искать такси. Но теперь все позади. Когда такси свернуло налево, на Первую улицу, и въехало под сень густой зелени Садового квартала, Майкл пребывал в состоянии экстаза.
– Понимаешь, здесь все осталось прежним! – возбужденно воскликнул он, обращаясь к водителю.
В порыве огромной признательности Майкл достал банку пива и протянул ее таксисту, но тот лишь усмехнулся и отдал обратно.
– Попозже, сынок. Куда теперь поедем?
Словно в замедленном сне, они скользили мимо массивных особняков. Майкл не мог отвести взгляд от кирпичных тротуаров и высоченных магнолий с темными блестящими листьями.
– Поезжай помедленнее. Пусть этот парень обгонит нас. Я скажу, где остановиться.
Майкл пришел к выводу, что для своего возвращения выбрал самый прекрасный час вечера. Переполненный счастьем, он не вспоминал ни о видениях, ни о своем таинственном предназначении и мог думать только о том, что открывалось его глазам, и… о Роуан. «Вот оно, испытание любви, – мечтательно размышлял он, – когда тебе невыносимо быть счастливым, поскольку рядом нет другого человека». Слезы готовы были ручьем хлынуть у него из глаз.
Таксист продолжал болтать, не умолкая ни на секунду. Теперь он говорил о родном церковном приходе Майкла, о том, каким он был в прежние дни и в каком запустении находится сейчас. Майклу, конечно же, хотелось увидеть старую церковь.
– А знаешь, мальчишкой я был прислужником в алтаре церкви Святого Альфонса, – сказал он.
Но церковь может ждать хоть вечность, и он пойдет туда позже, потому что сейчас Майкл наконец увидел тот дом.
Длинное темное крыло здания протянулось от самого угла, узор чугунных решеток по-прежнему составляли завитки розеток. Столетние дубы с гигантскими ветвями, похожими на мощные руки, все так же охраняли покой дома и его обитателей.
– Вот он! – Майкл понизил голос до едва слышного шепота. – Давай сверни направо и остановись.
Взяв с собой банку пива, он вышел из машины и зашагал к углу, чтобы оказаться напротив дома, чуть по диагонали.
Все звуки города словно перестали существовать. Впервые с момента своего приезда Майкл услышал пение цикад; их сочное стрекотание исходило отовсюду, словно взвихривая воздух вокруг, отчего каждая тень казалась живой. А чуть позже до Майкла донеслись пронзительные крики птиц. Надо же! Он успел напрочь позабыть о них.
Как в лесу, думал он, вглядываясь в мрачные, погруженные в ранние сумерки заброшенные террасы. Ни единого лучика света не мелькнуло из-за многочисленных узких и высоких деревянных ставен.
Раскинувшееся над крышей фиолетово-золотистое, словно остекленевшее небо мягко освещало самую дальнюю колонну на высокой галерее второго этажа и беспорядочно свисавшие сверху великолепные плети ползучей бугенвиллеи, густо обвивавшиеся вокруг консолей карниза. Даже в темноте Майкл отчетливо различал пурпур ее чудесных цветов. Еще видны были в полумраке и завитки чугунной решетки, и детали капителей колонн. Здесь удивительно органично сочетались все три архитектурных ордера: боковые колонны были дорическими, нижний ряд колонн фасада украшали капители ионического ордера, а верхний – коринфского.
Майкл вздохнул – протяжно и печально. Он не мог понять причину невыразимой грусти, всегда омрачавшей любую радость, поселявшуюся в его душе. И тем не менее даже на вершине счастья он всегда ощущал какую-то неясную печаль. Память обманула его лишь в одном: дом оказался намного больше, чем ему помнилось. И весь квартал – обширнее. На какое-то время все вокруг показалось Майклу невообразимо громадным.
Тем не менее его охватило ощущение живой, пульсирующей близости ко всему окружающему: к густой листве, сливавшейся с темнотой за ржавым металлом ограды, к пению цикад и к густым теням, протянувшимся от дубов.
– Как в раю, – прошептал он.
Майкл взглянул на покрытые зеленым наростом дубовые ветви, и слезы брызнули у него из глаз. Память вновь вернула его к видению – оно сделалось зловеще близким и словно хлестало по нему своими темными крыльями. Да, Майкл, этот дом .
Он застыл, буквально пригвожденный к месту. Банка пива холодила руку даже сквозь перчатку… Темноволосая женщина… Неужели она действительно говорила с ним тогда?
Майкл знал наверняка лишь одно: сумерки как будто ожили, все вокруг него пело, даже напоенный жарой воздух. Наконец он отвел взгляд от таинственного дома и принялся рассматривать соседние здания, отмечая плавную гармоничность оград, изящество кирпичной кладки и колонн. Он отчетливо видел даже тоненькие побеги, в борьбе за жизнь цеплявшиеся за бархатную зелень других растений. Что-то теплое наполнило и умиротворило его душу, на какое-то мгновение изгнав оттуда память о видениях и о данном обещании выполнить предназначенную ему миссию. Назад, назад во вновь обретенное детство, но не за воспоминаниями, а во имя целостности и непрерывности бытия. Мгновение разрасталось, вырывалось за пределы разума, и любые слова были бессильны выразить то, что чувствовал сейчас Майкл.
Небо темнело, однако по-прежнему играло оттенками аметистового цвета, словно пытаясь своим неярким, переливчатым сиянием сопротивляться надвигающейся ночи. Тем не менее свет медленно отступал. Слегка повернув голову и взглянув вдоль улицы в направлении реки, Майкл увидел, что небо в том краю обрело цвет чистого золота.
В глубине его души, конечно же, жили воспоминания о мальчишке из прибрежного квартала густонаселенных домишек, приходившем по вечерам на эту улицу, на то же самое место… Но настоящее продолжало затмевать собою все, и Майкл, не желая вторгаться в мир охвативших его чувств и тем самым нарушать момент истинного покоя в душе, не стремился воссоздавать перед глазами картины былого.
Только сейчас, неторопливо обводя пристальным взглядом давно знакомый дом, Майкл обратил внимание на вдающийся вглубь здания и сделанный в виде громадной замочной скважины вход и опять вспомнил о своем видении. Вход… Да, конечно, они же говорили ему про какой-то вход! Но ведь речь не шла о входной двери в буквальном смысле… И все же эта огромная «замочная скважина» и темный холл за ней… Нет, они не могли иметь в виду какую-то реально существующую входную дверь! Чувствуя, что впадает в транс, Майкл несколько раз моргнул, потом перевел взгляд на окна комнаты второго этажа, выходящей на северную сторону, и вздрогнул, увидев вдруг зловещий отблеск огня.
Нет, не может быть… И тут его осенило: это всего-навсего пламя свечей. Свет продолжал мерцать. Ну и странные вкусы у обитателей дома! Надо же – жить с таким освещением!
Сад все больше погружался во тьму. А ведь Майкл хотел еще пройти вдоль ограды и посмотреть, что делается вокруг. Надо поторопиться. Но северное окно на втором этаже по-прежнему притягивало его к себе, не позволяя тронуться с места. За кружевной занавеской промелькнула тень женщины. Приглядевшись, в верхнем углу комнаты Майкл различил цветочный узор старых, поблекших обоев.
Что-то стукнулось о камни тротуара. Майкл вздрогнул и опустил взгляд. Выпавшая из его руки жестянка с пивом валялась под ногами, и пенный ручеек стекал в канаву. «Да я совсем пьян! Опять, идиот, допился до чертиков!» – мысленно выругался он. Но сейчас это не имело значения, ибо Майкл ощущал в себе неизмеримую силу. Сам того не ожидая, он вдруг пересек улицу и подошел к воротам. Несмотря на охватившую его внутреннюю решимость, шаги были тяжелыми и неуверенными.
Вцепившись пальцами в чугунное кружево ограды, Майкл обвел взглядом пыль и мусор, скопившиеся на обшарпанных досках передней террасы. Камелии разрослись, и крупные ветки перевешивались через ограду. Дорожка из плит песчаника завалена листьями. Майкл встал ногами на чугунные завитки. Через такие ворота несложно перемахнуть.
– Эй, приятель, ты что?
Майкл изумленно обернулся и увидел рядом с собой таксиста. Совсем коротышка – маленький человечек с большим носом. Тень от козырька фуражки не позволяла как следует разглядеть, какие у него глаза. Словно злой тролль из сказки, таксист разрушил всю возвышенность момента.
– Что это за трюки, дружище? Ты, верно, потерял ключи?
– Я здесь не живу, – ответил ему Майкл. – И ключей у меня нет и не было.
Он вдруг рассмеялся над полной нелепостью ситуации. Голова кружилась. Легкий ветерок, дувший с реки, был удивительно ласковым и ароматным, а темный дом высился прямо перед ним, почти на расстоянии вытянутой руки.
– Пошли отсюда, – сказал таксист. – Давай я отвезу тебя в отель. В «Поншатрен» – ты ведь там остановился? Помогу тебе добраться до номера.
– Не торопись. Постой еще минутку.
Майкл повернулся и пошел вперед по улице. При виде расколотых, выщербленных плит тротуара его охватила горечь. Он помнил, что они тоже были темно-фиолетовыми. Да есть ли здесь хоть что-нибудь, что не выглядело бы запущенным, обшарпанным и не вызывало бы раздражения? Майкл вытер лицо. Надо же – слезы! Потом повернулся и заглянул в боковой двор.
Ползучие мирты невероятно разрослись. Их бледные, отливающие воском стволы стали довольно толстыми. Лужайку, которую он помнил, заполнили сорняки, а заросли старых самшитовых деревьев, давно не видевшие ухода, превратились в непроходимые джунгли. Но Майкл все равно смотрел на них с любовью. Ему было приятно видеть даже старые деревянные решетки для вьющихся растений в глубине двора, прогнувшиеся под тяжестью неуемного плюща.
Знакомое миртовое дерево в дальнем конце двора все так же тянулось ввысь, карабкаясь по стене соседнего дома. Именно там всегда стоял тот человек…
– Где же ты? – прошептал Майкл.
Видения вдруг снова плотно окружили его. Он почувствовал, как упал на забор, услышал скрип ржавых чугунных завитков… Совсем рядом, справа, послышался негромкий шелест листвы в саду. Обернувшись в ту сторону, Майкл заметил в листве какое-то движение. На землю падали цветы камелии. Майкл опустился на колени, просунул руку сквозь решетку и подхватил один из них – красный, со смятыми лепестками… Кажется, таксист что-то говорит ему?
– Я в порядке, приятель, – откликнулся Майкл, пытаясь лучше рассмотреть в темноте увядающий цветок.
Что это? Ему показалось или в садовых зарослях действительно мелькнул черный ботинок? Снова зашелестели листья. А это еще что? Майкл вдруг обнаружил, что видит перед собой нижний край чьих-то брюк. Кто-то стоял совсем рядом, буквально в дюйме от него. Майкл поднял голову и… потерял равновесие. Как только его колени ударились о тротуар, над ним склонилась какая-то фигура. Из-за ограды на него смотрели широко раскрытые незнакомые глаза, в которых играли искорки света. Таинственный мужчина словно примерз к месту – зловеще напружиненный, он стоял в опасной близости от Майкла и сверлил его угрожающим взглядом. Когда незнакомец протянул руку, впечатление было таким, будто во тьме на миг мелькнула белая молния. Майкл инстинктивно отпрянул, внутренне ощущая грозящую ему серьезную опасность, однако буквально через мгновение понял, что в густых зарослях по другую сторону ограды никого нет… Призрачная фигура как будто внезапно растворилась в воздухе…
Пустота почему-то испугала не меньше, чем появление загадочного незнакомца.
– Боже, помоги мне, – прошептал Майкл.
Сердце колотилось так, что, казалось, билось о ребра. Не было сил встать. Таксист потянул его за руку.
– Давай-ка двигать отсюда, сынок, пока не появилась патрульная машина!
Майкл с трудом поднялся, его качало. Ощущение было такое, что он вот-вот снова потеряет равновесие.
– Ты его видел? – прошептал он, остановившимся взглядом уставясь на таксиста. – Боже милостивый, это же был тот самый человек! Говорю тебе, тот же самый!
– А я говорю тебе, сынок, что намерен отвезти тебя в отель, и поскорее. Ты забыл, что это Садовый квартал? Здесь тебе не позволят выписывать пьяные вензеля!
Майкл все же не удержался на ногах, упал и скатился с тротуара в траву. Перевернувшись, он зашарил руками в поисках дерева, за которое можно было бы ухватиться, но никакого дерева не оказалось. Водитель снова поддержал его, причем ему помогли еще чьи-то руки. Майкл обернулся. Если это опять тот человек…
Нет, помощником таксиста оказался уже знакомый Майклу англичанин, седовласый джентльмен в твидовом костюме, с которым они летели в одном самолете.
– Какого черта вы здесь делаете? – прошептал Майкл.
Однако, несмотря на пьяное отупение, он все же сумел увидеть доброжелательное выражение лица незнакомца и оценить сдержанность и изысканность его манер.
– Я хочу вам помочь, Майкл, – последовал весьма учтивый ответ. Столь выразительные и предельно вежливые интонации можно услышать только в речи англичан. – И буду признателен, если вы позволите мне доставить вас в отель.
– Похоже, самое время, – ответил Майкл, ясно сознавая, с каким трудом дается ему каждое слово.
Он вновь окинул взглядом заросли деревьев вокруг дома и высокий фасад, почти растворившийся во тьме, хотя сквозь узор дубовых ветвей еще тускло просвечивало небо. Таксист и англичанин вроде о чем-то беседовали. Кажется, англичанин с ним расплачивался.
Майкл попытался добраться до кармана брюк и достать свой бумажник, но рука все время попадала мимо. Он подался вперед и, выскользнув из рук таксиста и англичанина, снова повалился на ограду. Теперь на лужайке было почти совсем темно, а в окружавших ее кустах и вовсе царил полный мрак. Густо увитые плющом деревянные решетки превратились в едва различимые на черном фоне силуэты.
Тем не менее под самым дальним миртом Майкл вполне отчетливо видел худощавую человеческую фигуру, бледный овал лица и – к своему полному недоумению – тот же самый старомодный белый крахмальный воротничок и тот же самый шелковый галстук.
Поистине герой старинного романа. Что удивительно, все эти знакомые детали испуганный, ошарашенный Майкл видел и всего лишь несколько минут назад.
– Пойдемте со мной, Майкл, позвольте отвезти вас в отель, – вновь донесся до него голос англичанина.
– Сначала вы должны мне ответить на один вопрос, – откликнулся Майкл, чувствуя, что его начинает бить дрожь. – Скажите, вы видите того человека?
Однако сам он видел сейчас лишь причудливые узоры, созданные темнотой. Откуда-то из памяти всплыл голос матери – молодой, звонкий и до боли родной: «Майкл, да нет же там никакого человека».

8

После отъезда Майкла Роуан несколько часов просидела в полусонном состоянии на открытой ветрам западной террасе, греясь на солнце и бессвязно размышляя обо всем произошедшем. В конце концов она пришла к выводу, что несколько шокирована и потрясена последними событиями, но, надо признаться, нанесенные раны довольно приятны.
Конечно, ни стыд, ни чувство вины за то, что она взвалила на плечи Майкла груз своих сомнений и горя, никуда не исчезли. Однако сейчас Роуан это не особо тревожило.
Слишком долгое копание в собственных ошибках еще никого не сделало хорошим нейрохирургом. Гораздо правильнее, с точки зрения Роуан, признать ошибку как свершившийся факт, подумать, как избежать подобных промахов в будущем, и продолжать жить дальше. Во всяком случае, именно так она всегда поступала в аналогичных обстоятельствах.
Роуан критически проанализировала свое состояние: одиночество, грусть, необходимость поделиться с кем-то своими тревогами – все это вместе и заставило ее броситься в объятия Майкла. К тому же роль утешителя явно доставляла ему наслаждение. Все эти причины и свели их вместе, совершенно непредвиденным образом глубоко окрасив новые отношения неожиданными оттенками.
Потом Роуан стала снова думать о Майкле.
До сих пор у нее не было любовников такого возраста, и она даже представить себе не могла, что на свете существуют столь полное бескорыстие и абсолютная бесхитростность, какие явственно сквозили в словах и поступках Майкла. Роуан оказалась совершенно неподготовленной к этому и была буквально зачарована мягкостью и добротой встретившегося на ее пути мужчины. Что же касается его мастерства в постели, то оно было почти на уровне совершенства. Как и Роуан, он предпочитал жесткий и спонтанный секс, что-то вроде взаимного изнасилования… Как жаль, что нельзя прямо сейчас повторить пройденное.
Роуан слишком долго приходилось порознь удовлетворять свои духовные и телесные потребности: первые – за операционным столом, а вторые – с малознакомыми партнерами. Внезапно появившаяся возможность одновременно удовлетворить и то и другое с добросердечным, умным, неотразимо обаятельным мужчиной, обладавшим превосходной фигурой и притягательным сочетанием каких-то загадочных психологических проблем и экстрасенсорных способностей, оказалась слишком неожиданной. Роуан покачала головой и тихо рассмеялась, потягивая кофе.
– Диккенс и Вивальди, – прошептала она. – Возвращайся ко мне, Майкл, прошу тебя. Возвращайся скорее.
Человек, выловленный ею из океанских вод, оказался поистине бесценным подарком.
Но что будет с ним дальше, даже если он вернется оттуда незамедлительно? Навязчивая идея относительно видений, новоорлеанского дома и какой-то цели была для него губительной. И более того, у Роуан было ясное ощущение, что он не приедет в Сан-Франциско.
Размышляя о Майкле под теплым послеполуденным солнцем, она ничуть не сомневалась, что он уже успел прилично нагрузиться, а к тому моменту, когда доберется до своего таинственного дома, станет еще пьянее. Конечно, было бы куда лучше, если бы Роуан сопровождала его в пути и помогала справиться с превратностями и неожиданностями этого путешествия.
Ей вдруг пришло в голову, что она дважды бросила Майкла: первый раз, когда слишком поспешно передала его береговой охране, а второй – сегодня, когда позволила лететь в Новый Орлеан одному.
Разумеется, едва ли кто-либо мог ожидать, что она полетит вместе с Майклом в Новый Орлеан. Но никто и не знал, какие чувства они испытывают друг к другу.
Роуан долго раздумывала над природой видений Майкла и не пришла к какому-либо окончательному выводу, кроме того, что они никак не связаны с физиологией. Ее пугала и приводила в растерянность их удивительная детальность и в то же время загадочность. Кроме того, при встрече с любым злом простодушие и наивность Майкла могли сослужить ему плохую службу. Добро он понимал лучше, нежели зло.
И еще одно. Почему, когда они ехали из Сан-Франциско, он задал такой странный вопрос: не пыталась ли она каким-то образом его предостеречь?
Когда Майкл коснулся ее руки, он увидел смерть Грэма. Вполне объяснимо, потому что в тот момент она думала именно о ней. И воспоминание было мучительным. Но на каком основании Майкл воспринял это как намеренное предостережение? Что, если он смог открыть в ее душе нечто такое, о чем сама она даже не подозревала?
Чем дольше Роуан сидела на солнце, тем яснее понимала, что не способна четко мыслить, что не в состоянии выдержать разлуку с Майклом, ибо тоска по нему терзала душу.
Роуан поднялась в свою комнату и направилась в ванную, чтобы принять душ. И вдруг до нее дошло, что, ложась с Майклом в постель, она напрочь забыла о противозачаточных средствах. Она не впервые допускала такую глупость, но вот уже много лет ничего подобного с ней не случалось.
Что ж, что случилось, то случилось. Роуан повернула кран и прислонилась спиной к плиткам стены, подставив тело под водяные струи. Она представила, что у нее может быть ребенок от Майкла. Безумная мысль. Роуан не хотела иметь детей. Никогда. Она снова вспомнила об утробном плоде в лаборатории, опутанном проводами и трубками. Нет, ее предназначение – спасать, а не давать жизнь. И что теперь? Недели две она подергается, а потом, когда узнает, что беременности нет, все пойдет своим чередом.
Когда Роуан вышла из душа, ее нестерпимо клонило в сон – мысли путались, она с трудом сознавала собственные действия. Возле постели валялась брошенная Майклом рубашка – он стянул ее с себя в прошлую ночь. Обычная рубашка синего цвета, какие носят на каждый день, но накрахмаленная и выглаженная не хуже той парадно-выходной, которая ей вчера понравилась. Роуан аккуратно сложила ее и легла, прижав к себе синий сверток, словно любимое детское одеяльце или мягкую игрушку.
Так она проспала шесть часов.
Едва проснувшись, Роуан поняла, что не может оставаться одна в доме. Казалось, что каждый предмет в нем хранит на себе отпечаток Майкла, его тепло. Роуан слышала его голос, его смех, его широко распахнутые голубые глаза бесхитростно смотрели на нее сквозь роговые очки, а затянутые в перчатки руки нежно касались ее тела и лица.
После его отъезда дом казался еще более пустым, а ждать от него звонка было еще слишком рано.
Роуан позвонила в клинику. Разумеется, там требовалось ее присутствие – это же субботний вечер в Сан-Франциско! Операционные в Центральной больнице города были уже переполнены. В травматологический центр университетской клиники поступали жертвы катастрофы: на сто первом шоссе столкнулись сразу несколько машин. Как обычно, были и пациенты с огнестрельными ранами.

К моменту приезда Роуан в клинику пациентка уже находилась в операционной. Ассистенты подключили все необходимое оборудование и сделали анестезию… Пока Роуан мыла руки, интерн докладывал о состоянии ее будущей подопечной. Женщину пытались убить топором. Большая потеря крови. Доктор Симмонс уже вскрыл черепную коробку…
Войдя в холодную, точно ледник, операционную, Роуан заметила, как Симмонс облегченно вздохнул.
Пока ее облачали в стерильный зеленый халат и эластичные перчатки, Роуан почти машинально отмечала про себя, с кем сегодня придется работать… Так… Две медсестры из числа самых лучших. Один интерн заболел, второй чрезмерно возбужден предстоящей операцией. Анестезиологи… Не из тех, с кем она любила работать, но вполне подходящие. Что ж, доктор Симмонс хорошо подготовил ей плацдарм.
Пациентка… Совершенно незнакомая… Зафиксирована в неудобной сидячей позе: голова опущена, черепная коробка открыта, лицо и руки полностью укутаны несколькими слоями зеленых хлопчатобумажных простыней, безжизненно неподвижные ноги оставлены открытыми…
Роуан подошла к торцу операционного стола и, кивнув в ответ на слова, брошенные ей анестезиологом, встала позади мешковатого тела. Правой ногой она нажала педаль, чтобы установить в нужное положение огромный хирургический микроскоп и максимально сфокусировать изображение открытого мозга, ткани которого удерживали блестящие металлические зажимы.
– Ну и месиво! – прошептала Роуан.
В ответ раздались негромкие смешки персонала.
– Вероятно, она узнала, что оперировать будете именно вы, доктор Мэйфейр, – сказала старшая из медсестер, – и потому попросила своего муженька шмякнуть ее топором еще раз.
Роуан улыбнулась под маской, потом сощурила глаза.
– Как вы думаете, доктор Симмонс, мы сможем удалить кровь, не высасывая попутно слишком много мозгов у бедняжки? – спросила она.
В течение следующих пяти часов она ни разу не вспомнила о Майкле.

Домой Роуан вернулась в два часа ночи – там было темно и холодно. Другого она и не ждала. Но впервые после смерти Элли Роуан не будоражили тягостные мысли о приемной матери. И впервые воспоминание о Грэме не было мрачным и мучительным.
Она прослушала автоответчик: никаких сообщений от Майкла. Это расстроило, но не удивило ее. Она живо представила, как пьяный Майкл, шатаясь, спускается по трапу самолета. В Новом Орлеане сейчас около четырех часов утра. Нет, нельзя так рано звонить в отель «Поншатрен».
Лучше всего не забивать себе голову этими мыслями, решила Роуан, снова укладываясь в постель.
Лучше не думать о бумаге в сейфе, запрещающей ей возвращаться в Новый Орлеан. Лучше не думать о том, чтобы полететь туда ближайшим рейсом. И если не думать обо всем этом, то нечего тогда думать и об Эндрю Слэттери, которого не приняли на работу в Стэнфорд и который, наверное, с удовольствием согласится подменить ее на пару недель в университетской клинике. Тогда какого черта она сегодня спрашивала Ларка о Слэттери, да еще и звонила ему среди ночи только ради того, чтобы узнать, нашел ли Эндрю работу? Что-то явно крутилось в ее воспаленных мозгах.

В три часа ночи Роуан внезапно проснулась… В доме кто-то был. Она не знала, что именно разбудило ее, но не сомневалась, что в доме посторонний. Кроме дальнего зарева города, единственным освещением в комнате были цифры электронных часов. В окно резко ударил сильный порыв ветра, осыпав все вокруг множеством водяных брызг.
Роуан чувствовала, как раскачивается на сваях дом. Послышался слабый скрип стекла.
Роуан встала, стараясь двигаться как можно тише, вытащила из ящика комода револьвер тридцать восьмого калибра, сняла предохранитель и двинулась к лестнице. Револьвер она держала обеими руками, как учил Чейз, ее приятель-полицейский. Роуан упражнялась в стрельбе из этого револьвера и умела с ним обращаться. Она не столько боялась, сколько злилась, но оставалась при этом собранной и хладнокровной.
Шагов не было слышно. До нее доносились лишь отдаленное завывание ветра в трубе и слабые стоны прочных стеклянных стен.
С верхней ступеньки лестницы перед Роуан как на ладони открылось все пространство залитой голубоватым лунным светом гостиной. В окно ворвался новый фонтан брызг. Корпус «Красотки Кристины» с глухим стуком бился о резиновые шины на стенке пирса.
Осторожно ступая по ступенькам, Роуан спускалась вниз, не забывая на каждом повороте лестницы обшаривать глазами все помещения. Вот наконец и нижний этаж. Отсюда ей был хорошо виден каждый уголок, за исключением ванной комнаты, оставшейся за спиной. Роуан осторожно двинулась в сторону ванной, пристально вглядываясь в темноту, но по-прежнему видя перед собой лишь пустое пространство гостиной и неуклюже раскачивающуюся на волнах «Красотку Кристину» за окном.
В небольшом помещении ванной тоже не оказалось ничего подозрительного. Пустая кофейная чашка, оставленная Майклом на туалетном столике. Запах его одеколона.
Прислонясь к дверному косяку, Роуан еще раз обвела взглядом комнаты. Ее тревожили яростные порывы ветра, сотрясавшие стеклянные стены дома. Но такие завывания она слышала множество раз, и только однажды стихии удалось разбить одно из стекол. Правда, в августе обычно не бывало штормов такой силы. Штормовым сезоном всегда была зима, когда вместе с ледяным ветром на окрестные холмы обрушивались проливные дожди, которые наполняли улицы жидкой грязью, а порой и сносили с фундаментов дома.
Роуан завороженно смотрела, как потоки воды с грохотом стекают по длинным открытым террасам, окрашивая их в темные тона. Она видела мириады мельчайших капель на ветровом стекле рубки «Красотки Кристины». Неужели ее обманул этот внезапно налетевший ураган? Роуан настроила свои невидимые внутренние антенны и прислушалась.
Никаких посторонних звуков – только стоны и скрип стекла и дерева. И все же что-то было не так. Она в доме не одна. И тот, кто вломился сюда, сейчас находился на втором этаже, в чем Роуан не сомневалась. Он поблизости. Он следит за ней. Но откуда именно? Роуан не могла найти объяснение собственным ощущениям.
Электронные часы на кухне едва слышно щелкнули, отмерив еще один интервал времени, и теперь показывали пять минут четвертого.
Краешком глаза Роуан уловила какое-то движение. Она не обернулась, а, напротив, сочла за лучшее неподвижно застыть на месте. Чуть скосив глаза влево, она увидела фигуру мужчины, стоящего на западной террасе.
Незнакомец был худощав, очень бледен и темноволос. В его позе не ощущалось ни скрытой, ни явной угрозы. Он стоял удивительно прямо, спокойно опустив руки. Роуан не могла ясно различить все детали, но выглядел непрошеный гость весьма странно и в то же время неправдоподобно элегантно – словно пришел на великосветский раут.
Роуан была буквально вне себя от гнева, но при этом сохраняла внешнее хладнокровие и ясность мыслей. Она мгновенно оценила ситуацию. Незнакомец не мог проникнуть в дом через двери террасы. И уж тем более пробить брешь в толстом стекле. Ах, с каким удовольствием она всадила бы в него пулю, но тогда пришлось бы пробить заодно и дыру в стекле. К тому же, заметив ее, этот тип может выстрелить первым. Хотя… С какой стати? Обычно для грабителя главное – проникнуть в дом. Да и он, конечно же, заметил ее давным-давно – Роуан была почти уверена, что он следил за ней и продолжает следить.
Она очень медленно повернула голову. Темнота внутри гостиной, похоже, не мешала странному посетителю видеть Роуан – во всяком случае, он смотрел прямо на нее.
Столь откровенная наглость привела ее в бешенство. Она чувствовала, что ситуация становится все более опасной. Внешне холодная, Роуан наблюдала, как мужчина приближается к стеклу.
– Ну, подходи же, придурок. Я с радостью тебя пристрелю, – прошептала она, чувствуя, как шевелятся волосы на затылке.
По телу пробежал какой-то приятный холодок. Ей захотелось убить этого человека, кем бы он ни был – непрошеным гостем, вором или сумасшедшим. Роуан хотелось уложить его прямо на террасе, будь то пулей тридцать восьмого калибра или любым иным доступным ей способом.
Роуан медленно обеими руками подняла револьвер, направила его прямо на незнакомца и вытянула вперед руки, как учил ее Чейз.
Однако тот ничуть не испугался и не отвел взгляда. Сквозь спокойную, ледяную ярость Роуан с неподдельным интересом разглядывала загадочного гостя. Темнота мешала рассмотреть его как следует, но кое-что она все же смогла увидеть: темные вьющиеся волосы, неестественно бледное худощавое лицо, в выражении которого было что-то печальное и умоляющее. Незнакомец стоял, слегка склонив голову, словно разговаривая с Роуан, умоляя о чем-то.
«Да кто же ты такой?» – подумала она. До нее постепенно доходила вся нелепость этой сцены, и одновременно в голове возникла совершенно сумасшедшая мысль: «Он совсем не то, чем кажется… не человек… Я наблюдаю некую иллюзию!» Гнев Роуан неожиданно сменился тревогой, которая в свою очередь переросла в страх.
На какое-то время она утратила способность двигаться и буквально лишилась дара речи. Но потом, злясь на собственную беспомощность и ужас, взяла себя в руки и крикнула:
– Возвращайся в ад – туда, откуда пришел!
Ее громкий испуганный голос гулко разнесся по пустому дому.
В ответ, словно желая выбить ее из колеи и полностью сломить, незнакомец медленно исчез. Его фигура стала прозрачной, затем полностью растворилась. Там, где он только что стоял, не осталось ничего, кроме привычно пустой террасы, а потому вид ее казался еще более шокирующим.
Громада стеклянного дома вздрогнула. Затем раздался еще один удар, словно на здание со всего размаху налетел ветер. И вдруг море успокоилось. Умолк грохот волн. Дом затих. Даже «Красотка Кристина» перестала колотиться о стенку пирса.
Роуан еще долго смотрела на пустую террасу. Потом до ее сознания дошло, что влажные от пота, трясущиеся руки по-прежнему крепко сжимают револьвер, сделавшийся вдруг необычайно тяжелым. Несмотря на дрожь во всем теле, Роуан направилась прямо к стеклянной стене и дотронулась до нее в том месте, которого касалась его рука. От стекла исходило слабое, но ощутимое тепло. Не такое, какое оставляет человеческая рука, – столь странное эфемерное существо не могло нагреть холодную поверхность толстого стекла, – но такое, словно стекло обдали горячей струей.
Роуан еще раз внимательно осмотрела доски террасы, потом перевела взгляд на темную неровную поверхность воды и на приветливые огоньки Сосалито на другой стороне залива. Вернувшись наконец к кухонному столу, она положила револьвер, схватила телефонную трубку и дрожащим голосом попросила:
– Пожалуйста, соедините меня с отелем «Поншатрен» в Новом Орлеане.
Ожидая ответа станции, Роуан пыталась успокоиться, используя для этого один-единственный аргумент: она снова и снова убеждала себя в том, что в доме, кроме нее, никого нет.
Бесполезно проверять замки и задвижки. Бесполезно рыться в шкафах, заглядывать во все укромные места и совать нос в каждую щель. Все это бес-по-лез-но!
К тому времени, когда в трубке раздался голос телефонистки отеля, Роуан пребывала в полном отчаянии.
– Мне нужно поговорить с Майклом Карри, – сказала она, пояснив, что вчера вечером он должен был остановиться в их отеле. Да, она знает, что сейчас в Новом Орлеане только двадцать минут шестого, но это не имеет значения. Она просит соединить ее с номером мистера Карри.
Роуан казалось, что ожидание длится уже целую вечность. Слишком потрясенная произошедшим, чтобы думать о том, удобно ли будить Майкла в такой час, она сгорала от нетерпения.
– Извините, но мистер Карри не отвечает, – послышался наконец голос телефонистки.
– Позвоните еще раз. Пожалуйста, пошлите кого-нибудь к нему в номер. Мне крайне необходимо с ним поговорить.
Гостиничным служащим так и не удалось добудиться Майкла. Входить в номер без его разрешения они отказывались – вполне понятно: таковы правила, – и Роуан не винила их за это. Попросив оставить для Майкла сообщение с просьбой срочно позвонить ей, она повесила трубку и села у камина с намерением спокойно все обдумать.
Роуан не сомневалась в том, что видела: да, она абсолютно уверена, что на террасе стоял призрак и смотрел прямо на нее, а потом подошел совсем близко и начал разглядывать ее в упор! Это существо могло появляться и исчезать по собственной воле. Но тогда почему она видела отблеск света на кромке его воротничка, и откуда капельки влаги на его волосах? Почему стекло стало теплым от его прикосновения? Вопрос в том, было ли неизвестное существо материальным, находясь в видимом состоянии, а если да, то распадалась ли материя, когда оно «предпочитало исчезнуть».
В конце концов ее разум, по обыкновению, стал искать научное объяснение произошедшего. Но эти поиски не могли развеять охватившую ее панику, избавить от сильного и ужасающего чувства беспомощности, заставлявшего Роуан испытывать страх в собственном доме, чего с нею раньше никогда не бывало.
Почему ветер и дождь были составными частями всего этого кошмара? Ведь она явно не придумала жуткие завывания и капли на стеклах. И вопрос вопросов: почему странное существо явилось именно ей?
– Майкл… – прошептала она, и имя его сорвалось с ее губ как молитва. Роуан негромко рассмеялась: – Я их тоже вижу.
Она встала и медленно обошла дом, стараясь ступать как можно увереннее и повсюду зажигая свет.
– Отлично, – покончив с этим занятием, спокойно проговорила Роуан. – Если ты вернешься, то будешь встречен ослепительной иллюминацией.
Ну разве не абсурд? Существо, способное вызвать бурю в заливе Ричардсона, легко могло устроить и короткое замыкание.
Но Роуан сама нуждалась в ярких огнях – она была слишком испугана. Поднявшись в спальню, она повернула в замке ключ, потом заперла дверь ванной и шкафа с одеждой и только после этого улеглась в постель, повыше взбив под головой подушки и положив рядом револьвер.
Она взяла сигарету, хотя и знала, что курить в постели опасно, а потому предварительно убедилась, что над головой мигает красный огонек пожарной сигнализации.
«Призрак… – размышляла она. – Допустим, я только что видела одного из них собственными глазами, хотя прежде никогда в них не верила. Это, несомненно, привидение – ничем иным столь странная фигура быть не могла. Но почему призрак явился мне?»
Роуан воскресила в памяти всю сцену, и все ощущения загадочной встречи нахлынули на нее снова.
Как ужасно, что рядом нет Майкла – единственного во всем мире человека, способного поверить ее словам, единственного, кому она могла довериться и рассказать о подобном.
Роуан была взбудоражена и испытывала почти те же чувства, что и в тот вечер, когда вытащила Майкла из воды: «Я прошла через что-то волнующее и ужасное». Ей страстно хотелось с кем-нибудь поделиться. «Почему он появился передо мной?» – вновь и вновь задавала она себе вопрос, лежа в тишине ярко освещенной спальни.
Как изящно он двигался, когда шел по террасе, как странно смотрел на нее сквозь стекло, каким необычным был весь его облик… Судя по всему, иностранец… Таинственный чужеземец.
Возбуждение не проходило. Но когда наконец взошло солнце, Роуан почувствовала облегчение. Рано или поздно Майкл пробудится после своей пьяной спячки, увидит сигнал о сообщении и обязательно позвонит.
«Ну вот, мне опять что-то от него нужно, – говорила сама с собой Роуан. – Кто знает, что сейчас происходит с ним самим, а тут еще я лезу со своими проблемами и заявляю, что он мне нужен…»
Охраняемая теплым, ласковым солнечным светом, заливавшим комнату сквозь стеклянные стены, Роуан постепенно погружалась в сон. Она поудобнее устроилась на теплых подушках, натянула на себя одеяло из разноцветных лоскутков и вновь вернулась мыслями к Майклу, вспоминая темные курчавые волоски на тыльной стороне его рук, его нежные пальцы и огромные глаза за стеклами очков. И только в последний момент, перед тем как окончательно провалиться в сон, она вдруг подумала: а не мог ли этот призрак быть каким-то образом связан с Майклом?
Видения…
«Это как-то связано с видениями?» – хотелось ей спросить.
Потом сон перешел в какую-то чепуху, и она проснулась, как всегда пытаясь поскорее прийти в себя и выбросить из головы нелепость и неправдоподобие увиденного. Из водоворота мыслей ярко выделилась одна: разумеется, Слэттери вполне может ее подменить, и если Элли сейчас пребывает в каких-то неведомых высях, то ей, скорее всего, безразлично, вернется Роуан в Новый Орлеан или нет. Там, за гранью земного, Элли должна быть счастлива…
Роуан вновь погрузилась в тяжелый сон…

9

Майкл внезапно проснулся от жажды и жары, хотя воздух в комнате был довольно прохладным. Он лежал в трусах и рубашке, манжеты и воротник которой оставались застегнутыми. Перчатки не были сняты.
В конце коридорчика, устланного ковром, ярко горел свет. Сквозь негромкое, обволакивающее гудение кондиционера доносился какой-то звук, похожий на шелест бумаги.
«Боже милостивый, где это я?»
Майкл сел на постели. За коридорчиком виднелась гостиная, где возле занавешенного шторами с цветочным узором окна стоял кабинетный рояль из светлого, сверкающего полировкой дерева. Должно быть, он в своем роскошном номере в отеле «Поншатрен».
Майкл не помнил, как оказался здесь, и страшно рассердился на себя за то, что явно перепил накануне. Вскоре, однако, к нему вернулось эйфорическое состояние вчерашнего вечера. Он вспомнил свидание с домом на Первой улице, над которым простиралось пурпурное небо.
«Я в Новом Орлеане!»
Охваченный приливом счастья, он напрочь забыл о замешательстве и чувстве вины.
– Я дома, – прошептал Майкл. – Что бы я там ни натворил, я дома!
Но как ему удалось добраться до отеля? И кто там расселся в гостиной? Опять этот англичанин. Последнее, что четко отложилось в памяти, – это беседа со странным английским джентльменом напротив того дома на Первой улице. Вместе с этим воспоминанием вернулось и другое: Майкл снова увидел темноволосого человека, глядевшего на него сквозь узор черной чугунной решетки, вспомнил загадочный блеск его глаз, бледное и бесстрастное лицо… Майкла охватило странное чувство. То не был страх – то было глубинное, интуитивное ощущение угрозы.
Как мог этот человек за столько лет так мало измениться? Как мог он мгновенно появляться и исчезать буквально на глазах?
Майклу вдруг подумалось, что ему хорошо известны ответы на эти вопросы: он всегда понимал, что таинственный субъект не принадлежит к числу обыкновенных людей. Но такое внезапное постижение совершенно непостижимых вещей едва не заставило его засмеяться.
– Сходишь с катушек, приятель, – прошептал он.
Но как раз здесь, в незнакомом месте, ему надо держать себя в руках и не терять самообладания. Нужно узнать, чего хочет этот англичанин и почему он до сих пор торчит в чужом номере.
Майкл быстро обследовал глазами комнату. Да, старый отель. На него повеяло комфортом и покоем, когда он увидел чуть вылинявший ковер, крашеный корпус кондиционера под окнами и массивный старомодный телефон, стоящий на небольшом инкрустированном столике. На аппарате мерцал сигнал, означавший, что для Майкла есть сообщение.
Дверь в ванную была распахнута, открывая взору тусклый блеск белых кафельных плиток.
Слева Майкл увидел шкаф и свой чемодан с откинутой крышкой. И – о чудо из чудес! – совсем рядом на столике стояло ведерко со льдом, в котором, подернутые мелкими капельками влаги, покоились три длинные банки миллеровского пива.
– Ну разве это не рай земной? – произнес он вслух.
Майкл снял правую перчатку и коснулся одной из банок. Перед ним мелькнул официант в форменной одежде… Нет, хватит – к чему эта лишняя информация? Он снова натянул перчатку, открыл банку и большими жадными глотками выпил половину ее содержимого. Потом встал и направился в ванную.
Даже в неярком утреннем свете, пробивавшемся сквозь закрытые жалюзи, он сумел разглядеть свой туалетный набор, поставленный на мраморную поверхность туалетного столика. Майкл достал зубную щетку, пасту и почистил зубы.
Боль в голове постепенно стихала, а вместе с ней Майкла покидало и ощущение собственной глупости и никчемности. Он причесал волосы, допил остатки пива и почувствовал себя почти что хорошо.
Надев свежую рубашку и натянув брюки, он взял из ведерка вторую банку, прошел по коридорчику и остановился у входа в просторную, богато обставленную гостиную.
Среди скопища обитых бархатом кушеток и стульев за небольшим деревянным столом сидел англичанин в серой домашней куртке с хлястиком и серых твидовых брюках; перед ним высилась гора папок из плотной бумаги и машинописных страниц. Наконец-то Майкл смог рассмотреть его получше: довольно худощав, лицо избороздили морщины, седая, но еще густая шевелюра, исключительно дружелюбный и понимающий взгляд не слишком больших блестящих голубых глаз…
Англичанин встал.
– Надеюсь, мистер Карри, вы чувствуете себя лучше? – спросил он.
У него был один из тех звучных, присущих только британцам голосов, которые придают самым простым словам новый смысл, будто до сих пор эти слова произносились совершенно неправильно.
– Вы кто? – спросил Майкл.
Пожилой джентльмен подошел ближе и протянул руку.
Майкл не стал пожимать ее, хотя ему было не по себе за столь грубое обращение с тем, кто выглядел таким дружелюбным, искренним и, в общем-то, симпатичным. Майкл снова приложился к пиву.
– Меня зовут Эрон Лайтнер, – представился англичанин. – Я приехал из Лондона, чтобы повидаться с вами.
Он говорил учтиво, без малейшего признака обиды.
– Это я слышал от своей тети. Я видел, как вы околачивались возле моего дома на Либерти-стрит. Какого черта вы таскаетесь за мной по пятам?
– Потому что мне необходимо с вами побеседовать, мистер Карри, – вежливо, едва ли не с оттенком благоговения ответил англичанин. – Настолько необходимо, что я добровольно согласился вынести любые неудобства и хлопоты, с которыми мог столкнуться. Вполне очевидно, что я рисковал вызвать ваше недовольство. Весьма сожалею и прошу меня простить. В мои намерения входило лишь помочь вам добраться сюда, и, позволю себе заметить, вчера вы дали на то полное ваше согласие.
– Неужели?
Майкл почувствовал, что свирепеет. Но, надо признать, этот парень умеет очаровывать людей. Взглянув на разбросанные по столу бумаги, Майкл разозлился еще больше. За каких-нибудь пятьдесят баксов, а то и меньше, таксист помог бы ему добраться до номера и не торчал бы здесь сейчас.
– Совершенно верно, – подтвердил Лайтнер все тем же мягким, уравновешенным голосом. – Возможно, мне следовало бы удалиться в свой номер, который находится этажом выше, но я не был уверен, что с вами все будет в порядке. Честно говоря, я волновался еще и по другому поводу.
Майкл не ответил. Он понял, что англичанин только что прочел его мысли.
– Что ж, вашим трючком вы сумели привлечь мое внимание, – сказал он, а про себя подумал: «Интересно, может ли он проделать это снова?»
– Да, если желаете, – отозвался англичанин. – К сожалению, читать мысли человека, разум которого находится в таком состоянии, как сейчас ваш, довольно легко. Боюсь, что ваша возросшая восприимчивость работает в обоих направлениях. Однако я могу научить вас скрывать свои мысли и в любой момент, когда пожелаете, ставить защитный экран. Хотя, должен заметить, в этом нет особой необходимости, ибо людей, подобных мне, вокруг вас не так уж много.
Майкл невольно улыбнулся. Благородное смирение, с каким все это было сказано, несколько смутило его и в то же время вполне убедило. Англичанин представлялся вполне искренним и правдивым человеком. Его очевидная доброжелательность бросалась в глаза и затмевала все остальные качества – во всяком случае, именно такое эмоциональное впечатление осталось у Майкла, и это почему-то его удивило.
Майкл прошел мимо рояля к цветастым портьерам и потянул за шнур. Он терпеть не мог искусственный свет по утрам. Выглянув из окна на Сент-Чарльз-авеню, на широкую полосу травы, трамвайные рельсы и пыльную листву дубов, он вновь почувствовал себя совершенно счастливым. Надо же, а он и забыл, что дубовые листья такого темно-зеленого цвета. Все, что он сейчас видел, казалось удивительно ярким, живым. И когда мимо окон медленно протащился в сторону окраины трамвай, этот давно знакомый грохот – звук, который ни с чем не спутаешь, – вновь привел Майкла в состояние возвышенного волнения. Какой удивительно знакомой и умиротворяющей казалась ему царящая вокруг сонная неспешность…
Ему необходимо вновь отправиться к дому на Первой улице. Но Майкл прекрасно сознавал, что англичанин наблюдает за ним. И вновь не почувствовал в этом человеке ничего, кроме порядочности и искренней доброты.
– Да, я заинтригован, – сказал Майкл, отворачиваясь от окна. – И признателен вам. Но, честно говоря, все это мне не нравится. И потому – я хочу, чтобы вы правильно меня поняли, – исключительно из любопытства и чувства благодарности я дам вам минут двадцать, чтобы объяснить, кто вы такой, почему вы здесь и с чем все это связано.
Майкл поудобнее устроился на бархатной кушетке, стоявшей напротив заваленного бумагами стола, и выключил лампу.
– Да, спасибо за пиво, – добавил он. – Мой любимый напиток.
– В холодильнике имеется небольшой запас, – ответил англичанин.
Чертовски любезно с его стороны.
– Вы предусмотрительны, – пробормотал Майкл.
Как уютно в этой комнате… Детские впечатления изгладились из памяти, но ему все равно нравилась здешняя обстановка: темные обои, мягкая обивка мебели и низкие медные лампы.
Лайтнер сел за стол. Только сейчас Майкл заметил среди папок небольшую бутылку бренди и рюмку. Возле соседнего стула стоял тот самый портфель, который он видел в аэропорту, а на спинке того же стула висел пиджак англичанина.
– Не хотите ли рюмочку? – спросил Лайтнер.
– Нет. А почему вы разместились в номере надо мной? Что все это значит?
– Мистер Карри, я принадлежу к одной очень древней организации, – сказал англичанин. – К ордену Таламаска. Вам когда-нибудь доводилось слышать такое название?
Майкл задумался.
– Н-нет.
– Мы существуем с одиннадцатого века. Но на самом деле с гораздо более ранних времен. Просто именно в одиннадцатом веке организация стала именоваться Таламаской и у нее появились, так сказать, устав и определенные правила. Выражаясь современным языком, мы – группа историков, занимающихся преимущественно исследованием паранормальных явлений. Колдовство, появление призраков, вампиры, люди, обладающие выдающимися парапсихическими способностями, – все это нас глубоко интересует. Мы располагаем внушительными архивами, касающимися перечисленных направлений.
– И что же, вы занимаетесь этим с одиннадцатого века?
– Да, и, как я уже говорил, корни организации уходят гораздо глубже. По большей части мы играем роль пассивных наблюдателей и предпочитаем не вмешиваться в происходящее. Позвольте показать вам визитную карточку ордена – там запечатлен наш девиз.
Англичанин достал из кармана визитку, вручил ее Майклу и вернулся в свое кресло.
Майкл прочел:

ТАЛАМАСКА.
Мы бдим.
И мы всегда рядом.

Ниже были указаны телефоны организации в Амстердаме, Риме и Лондоне.
– У вас есть штаб-квартиры во всех этих городах? – спросил Майкл.
– Мы называем их Обителями, – пояснил англичанин. – Позвольте мне продолжить… Как я уже сказал, мы в основном действуем пассивно: собираем данные, сопоставляем, перепроверяем и храним информацию. Но мы действуем очень активно, когда требуется довести нашу информацию до тех, кому она может пойти на пользу. О случившемся с вами мы узнали из лондонских газет, а также посредством контактов в Сан-Франциско и полагаем, что смогли бы… оказать вам некоторую помощь.
Майкл медленно стянул и отложил в сторону правую перчатку. И вновь взял карточку… Перед ним вспыхнуло лицо Лайтнера, запихивающего в карман несколько таких карточек в другом номере этого отеля… Потом – Нью-Йорк. Запах сигар. Шум транспорта на улице. Какая-то женщина, разговаривающая с Лайтнером… Быстрая британская речь…
– Почему бы, мистер Карри, вам не задать главный вопрос?
Его слова вернули Майкла в реальность гостиной.
– Идет, – согласился он.
«Правду ли говорит этот человек?»
Быстрая смена образов… Все более беспорядочная, сбивающая с толку… Голоса звучат все громче, смешиваются между собой, создавая все больше путаницы. Сквозь гул Майкл услышал голос Лайтнера:
– Постарайтесь сосредоточиться, мистер Карри, выделите и извлеките то, что важно, что вы хотите узнать. Мы – хорошие люди или нет? Вас ведь это интересует?
Майкл кивнул, мысленно повторив вопрос. Безудержный шквал информации буквально захлестнул его. Дрожащей рукой он осторожно положил карточку на стол, стараясь не дотрагиваться до его поверхности. Потом снова надел перчатки. Зрение прояснилось.
– Итак, что вы узнали? – поинтересовался Лайтнер.
– Что-то там о тамплиерах… О том, что ваша организация украла их деньги, – ответил Майкл.
– Что? – Лайтнер был совершенно ошарашен.
– Вы украли их деньги. И на них понастроили повсюду свои Обители. Деньги вы украли давно, когда французский король приказал арестовать тамплиеров. Они отдали вам свои сокровища на хранение, и вы все сохранили. Теперь вы богаты. Все вы там, в своей Таламаске, жутко богаты. И вам стыдно за то, что случилось с тамплиерами, которых обвинили в колдовстве и казнили. Эти сведения мне, разумеется, известны из исторических книг. Моей специализацией в колледже была история. Я знаю о том, что случилось с тамплиерами. Король Франции стремился уничтожить их могущество. А о вас он явно ничего не знал.
Майкл ненадолго умолк и тихо добавил:
– О вас было известно очень немногим.
Лайтнер глядел на него с неподдельным изумлением, медленно покрываясь краской, – похоже, он чувствовал себя все более неловко.
Майкл не смог сдержать смех. Он пошевелил затянутыми в перчатку пальцами правой руки.
– Вы это имели в виду, когда просили меня сосредоточиться и извлечь информацию?
– Полагаю… да, именно это. Однако я не думал, что вы сумеете проникнуть в столь потаенные…
– Вас мучит совесть по поводу того, что случилось с тамплиерами. Да, и всегда мучила. Иногда вы спускаетесь в ваш лондонский подвал, где хранятся архивы, и внимательно читаете старые документы. Нет, не компьютерные выжимки, а старые документы, написанные чернилами на пергаменте. Вы пытаетесь убедить себя, что тогда ваш орден не в силах был помочь тамплиерам.
– Очень впечатляюще, мистер Карри. Однако если вы изучали историю, то знаете, что в то время никто, за исключением папы римского, не мог спасти тамплиеров. Разумеется, мы – малочисленная, безвестная и строго секретная организация – были не в состоянии что-либо сделать. Откровенно говоря, после многочисленных казней и сожжения на костре Жака де Молэ и его ближайших сподвижников не осталось никого из тех, кому мы могли бы вернуть деньги.
Майкл снова засмеялся.
– Вам нет нужды оправдываться передо мной, мистер Лайтнер. Но вы действительно стыдитесь событий шестисотлетней давности. Странные вы ребята, надо сказать. Кстати, уместно, наверное, упомянуть, что когда-то мне пришлось писать курсовую работу о тамплиерах. Так что я согласен с вами. Насколько мне известно, им действительно никто не мог помочь, даже папа. Попробуй вы тогда вмешаться, господа инквизиторы заодно отправили бы на костер и вас.
Эрон Лайтнер покраснел.
– Несомненно, – подтвердил он. – Теперь вы убедились, что я вас не обманываю?
– Убедился? Да я просто потрясен!
Майкл долго пристально разглядывал Лайтнера, все больше и больше убеждаясь, что перед ним человек, обладающий цельностью натуры и во многом разделяющий его собственные взгляды на жизнь и ее ценности.
– Значит, вы преследовали меня по заданию своей организации? – наконец спросил он. – Следовали за мной повсюду, безропотно перенося, если верить вашим словам, любые неудобства и хлопоты, а заодно и мирясь с моим недовольством?
Майкл взял карточку – что, надо признаться, потребовало от него некоторых усилий, ибо затянутыми в перчатки пальцами нелегко подцепить тоненький кусочек картона, – и опустил ее в карман рубашки.
– Причина не только в этом, – ответил англичанин. – Хотя мне очень хочется вам помочь – прошу извинить, если мои слова покажутся вам чересчур снисходительными или оскорбительными. Поверьте, у меня и в мыслях нет ничего подобного. Я говорю совершенно искренне: глупо лгать такому человеку, как вы.
– Что ж, думаю, вас совсем не удивит, что за последние несколько недель у меня бывали моменты, когда я вслух молил о помощи. Правда, сейчас я чувствую себя несколько лучше, чем два дня назад. Даже намного лучше. И я наконец-то на пути к своей цели – к выполнению той миссии, которая, по моему внутреннему ощущению, мне предназначена…
– Вы обладаете колоссальными возможностями – вы даже не представляете, какая в вас заключена сила! – воскликнул Лайтнер.
– Сила – это пустяки. Я говорю сейчас о цели. Вы читали в газетах статьи обо мне?
– Да, все, что только смог найти.
– Значит, вам известно, что после смерти меня посетило видение. Оно содержало в себе нечто… нечто такое, что объясняло цель моего возвращения в мир живых. Однако память об этом каким-то образом оказалась стертой. Да, все исчезло – бесследно, подчистую.
– Понимаю.
– Тогда вы должны понимать, что все эти трюки с руками – совершенная чепуха. – Майклу стало не по себе. Он жадно глотнул пива. – Стоит мне заговорить о цели, я чувствую, что мне, в общем-то, никто не верит. Но после того происшествия прошло уже более трех месяцев, а мои ощущения остаются прежними. Я вернулся к жизни ради определенной цели, и цель эта каким-то образом связана с домом, возле которого я бродил вчера вечером, – со старым особняком на Первой улице. И я намерен продолжать свои поиски и в конце концов докопаться до сути – выяснить, в чем состоит поставленная передо мной цель.
Лайтнер буквально впился в Майкла пристальным, изучающим взглядом.
– Эта связь действительно существует? Старый дом имеет какое-то отношение к тому, что явилось вам за порогом смерти?
– Да, но не спрашивайте меня, какое именно. В течение нескольких месяцев я снова и снова видел этот дом, он снился мне по ночам. Связь несомненно есть. Только она заставила меня преодолеть расстояние в две тысячи миль – связь между домом и моими видениями. Но, повторяю, не спрашивайте меня какая и почему.
– А Роуан Мэйфейр? Какова ее роль в произошедшем?
Майкл медленно поставил на стол пивную банку и окинул Лайтнера тяжелым, оценивающим взглядом.
– Вы знакомы с доктором Мэйфейр?
– Нет, но мне многое известно о ней и ее семье, – ответил англичанин.
– Правда? О ее семье? Ей было бы очень интересно получить от вас эти сведения. Но откуда вы узнали? Что общего между вами и ее семейством? Насколько я помню, вы сказали, что торчали возле нашего дома в Сан-Франциско, чтобы побеседовать со мной.
Лицо Лайтнера ненадолго помрачнело.
– Я в полном замешательстве, мистер Карри. Возможно, вы проясните ситуацию. Как доктор Мэйфейр оказалась возле вашего дома?
– Слушайте, меня уже тошнит от ваших вопросов. Она оказалась там, потому что пыталась мне помочь. Она ведь врач.
– Так она была там в качестве врача? – полушепотом спросил Лайтнер. – Значит, я все время действовал, руководствуясь ошибочными представлениями. Выходит, доктор Мэйфейр не отправляла вас сюда?
– Отправляла меня сюда? Боже мой, конечно нет. А с какой стати ей это делать? Скажу больше: доктор Мэйфейр была даже против моей поездки в Новый Орлеан, но я настоял, поскольку счел необходимым действовать сообразно собственному плану. Откровенно говоря, когда она усадила меня в свою машину, я был вдрызг пьян. Просто удивительно, как у нее хватило терпения возиться со мной. Жаль, что сейчас я не настолько пьян. А почему, мистер Лайтнер, у вас вдруг появилась такая идея? С какой стати Роуан Мэйфейр отправлять меня сюда?
– Могу я попросить вас об одолжении?
– Если это в моих силах.
– Пожалуйста, ответьте мне на один вопрос: были ли вы знакомы с доктором Мэйфейр прежде, до того происшествия?
– Нет, не был. Да и после него не более пяти минут.
– Простите, я вас не понимаю.
– Лайтнер, эта женщина спасла меня – вытащила из воды. Я впервые увидел ее лишь на палубе яхты, после того как она привела меня в чувство.
– Боже мой, я не мог и предположить!..
– Я и сам понятия о ней не имел вплоть до вечера минувшей пятницы. То есть не знал ни ее имени, ни кто она – вообще ничего. Ребята из береговой охраны прохлопали ушами и не удосужились записать ее данные и название яхты. Но она спасла мне жизнь. Она обладает мощным диагностическим чутьем, каким-то шестым чувством, безошибочно определяющим, останется пациент жить или умрет. Оно и заставило ее сразу же начать реанимацию. Мне иногда приходило в голову, что, если бы меня выловила береговая охрана, они, наверное, и пальцем бы не пошевелили.
Лайтнер погрузился в молчание, внимательно изучая узор ковра. Он выглядел крайне обеспокоенным.
– Да, она замечательный врач, – прошептал англичанин, хотя думал он в тот момент явно о другом и, казалось, пытался сосредоточиться. – И вы рассказали ей о своем видении?
– Мне хотелось снова оказаться на палубе ее яхты. Не знаю почему, но я был уверен, что, стоит мне туда попасть и коснуться досок палубы, руки помогут вспомнить хоть что-нибудь… Что-то такое, что оживит память. Удивительно, но эта женщина не отвергла мою идею. Она действительно незаурядный врач.
– Совершенно с вами согласен, – кивнул Лайтнер. – И что случилось потом?
– Ничего. Кроме того, что я узнал Роуан.
Майкл замолчал. Интересно, догадается ли англичанин о том, что было между ним и Роуан? Сам он говорить об этом не собирался.
– Ну а теперь ваша очередь отвечать на вопросы – мне кажется, вы у меня в долгу, – сказал Майкл. – Прежде всего, что именно вы знаете о ней и ее семье и что заставило вас думать, будто она послала меня сюда? Какого черта ей могло это понадобиться? Уж кого-кого, но меня?..
– Именно это я и пытался установить. Я предполагал, что она, возможно, хотела воспользоваться даром ваших рук и попросила сделать для нее какие-то тайные изыскания. Других объяснений я найти не мог. Но как вы узнали о доме, мистер Карри? Я имею в виду, как вы выявили связь между своим видением и…
– Лайтнер, я вырос в этих местах. А этот дом полюбил с детства, очень часто ходил мимо него и помнил о нем все последующие годы. Незадолго до того происшествия я почему-то особенно часто думал о нем. Теперь я твердо намерен выяснить, кто им владеет и что все это значит.
– Надо же… – тихо, почти шепотом, произнес Лайтнер. – И вы не знаете, кому принадлежит этот дом?
– Я же сказал – нет.
– И у вас нет никаких соображений на этот счет?..
– Но я же только что сказал, что хочу это выяснить.
– Вчера вечером вы пытались перелезть через ограду.
– Помню. А теперь не будете ли вы любезны сообщить мне кое-что? Вам многое известно обо мне. Вам многое известно о Роуан Мэйфейр. Вы что-то знаете о доме и о семье Роуан… – Майкл вдруг замолчал и пристально посмотрел на Лайтнера. – Семья Роуан? – спросил он. – Дом принадлежит им?
Лайтнер многозначительно кивнул.
– Это действительно правда?
– Они владеют особняком более века, – тихо ответил Лайтнер. – И если только я не допускаю печальной ошибки, он перейдет к Роуан Мэйфейр после смерти ее матери.
– Я вам не верю, – прошептал Майкл.
Однако на самом деле он верил каждому слову Лайтнера. Его снова окутало атмосферой видений, и опять она мгновенно рассеялась. Майкл уставился на Лайтнера, не в силах сформулировать ни одного вопроса, которые теснились в его голове.
– Мистер Карри, прошу вас, сделайте мне еще одно одолжение. Расскажите подробно, какая связь существует между этим домом и вашим видением? Точнее, как получилось, что вы еще в детстве обратили на него внимание и запомнили на долгие годы?
– Не раньше чем вы расскажете, что известно обо всем этом вам, – ответил Майкл. – Вы ведь понимаете, что Роуан…
Лайтнер не дал ему договорить.
– Я непременно посвящу вас во все известные мне подробности, касающиеся и этого дома, и семейства Мэйфейр, – заверил он. – Но в обмен прошу, чтобы первым начали рассказывать вы – обо всем, что вам запомнилось, что кажется вам важным… Меня интересуют любые детали, даже если сами вы не понимаете их сути и смысла. Возможно, я сумею в них разобраться. Вы понимаете, что я имею в виду?
– По рукам. Ваши сведения в обмен на мои. Но вы действительно поделитесь со мной всем, что вам известно?
– Да, абсолютно всем.
Что ж, сделка стоящая. Предложение англичанина можно считать самым захватывающим событием из всех произошедших за последние дни, за исключением разве что появления Роуан у дверей его дома. Майкл с удивлением поймал себя на том, что ему просто не терпится выложить этому человеку все, вплоть до мельчайших подробностей.
– Ну, тогда ладно… – начал он. – Как я уже говорил, мимо этого дома я часто ходил еще мальчишкой – специально делал крюк, чтобы оказаться поблизости от него. Я вырос на Эннансиэйшн-стрит – это в шести кварталах отсюда, у реки. В саду возле особняка я часто видел одного человека, того самого, который был там и вчера вечером. Помните, я спросил вас, видели ли вы его? Так вот, вчера я видел его дважды: возле забора и потом чуть поодаль, в саду. Что тут за чертовщина, не знаю, но будь я проклят, если на этот раз он не выглядел точно так же, как в дни моего детства. А мне было всего четыре года, когда я увидел этого типа впервые. В шесть лет я встретил его в церкви.
– Вы видели его в церкви?
И снова Майклу показалось, что, слушая, Лайтнер буквально ест его глазами.
– Да, это случилось в Рождество, в церкви Святого Альфонса. Встречу с ним я запомнил навсегда, потому что он стоял не где-нибудь, а в святая святых… Вы понимаете, что я имею в виду? У алтарных перил установили ясли с младенцем Иисусом, а он стоял чуть сзади и сбоку, на ступенях алтаря.
Лайтнер кивнул.
– Вы не сомневаетесь в том, что это был именно он?
Майкл засмеялся.
– Учитывая, из какого квартала я родом, совершенно не сомневаюсь. А если говорить серьезно… Да, это был один и тот же человек. Была еще одна встреча… Я почти уверен, просто многие годы как-то не задумывался об этом. Однажды я увидел его на концерте. Сам концерт я запомнил навсегда, ибо тогда выступал Исаак Стерн. Я впервые услышал музыку не по радио, а со сцены. Так вот, среди публики я заметил все того же странного незнакомца. И он смотрел прямо на меня…
Майкл замолчал. Он вдруг вновь окунулся в атмосферу того давнего незабываемого вечера. Непрошеные воспоминания о грустном и противоречивом периоде его жизни разбередили душу, и он тряхнул головой, словно сбрасывая и отгоняя их от себя. Майкл не сомневался, что Лайтнер снова читает его мысли.
– Когда вы расстроены, они лишаются ясности, – мягко заметил Лайтнер. – Но все, о чем вы рассказываете, очень важно, мистер Карри.
– Без вас знаю! Все это связано с тем, что я видел, когда утонул. Я пришел к такому убеждению, снова и снова перебирая в памяти события тех лет, поскольку после случившегося со мной не мог сосредоточиться ни на чем другом. Понимаете, я просыпался и видел перед собой этот дом – и каждый раз в голове была только одна мысль: «Я должен туда вернуться». Роуан Мэйфейр назвала это навязчивой идеей.
– Значит, вы и ей рассказали…
Майкл кивнул и допил пиво.
– Рассказал, и очень подробно. Она терпеливо слушала, но не могла понять. Хотя одно ее замечание показалось мне очень дельным. Роуан сказала, что все это слишком разумно и определенно, слишком конкретно, чтобы смахивать на обычную патологию. Мне думается, ее слова отнюдь не лишены смысла.
– Прошу вас набраться еще немного терпения, – сказал Лайтнер. – Пожалуйста, постарайтесь припомнить какие-нибудь подробности вашего видения, быть может, мелкие детали… Вы говорили, что они не полностью стерлись из вашей памяти.
Майкл проникался все большим и большим доверием к этому человеку. Возможно, манеру поведения Лайтнера следовало бы назвать авторитарной, но он обладал даром повелевать в мягкой форме. И никто еще не расспрашивал Майкла о видениях так серьезно и заинтересованно, даже Роуан. Исходившие от англичанина понимание и сочувствие обезоруживали.
– Вы правы, – поспешно произнес Лайтнер. – Поверьте, моя совершенно искренняя симпатия к вам вызвана не только произошедшим с вами печальным инцидентом, но и тем, что вы неколебимо верите в истинность случившегося. Прошу вас, расскажите мне о видении.
Майкл коротко описал ему черноволосую женщину, драгоценный камень, связанный с нею, и неясный образ (или идею?) некоего входа… или портала…
– Не входной двери, нет. Но этот вход имеет какое-то отношение к дому.
Было еще какое-то число, которое напрочь вылетело у него из головы. Нет, не номер дома. Число было совсем коротким, состоящим всего из двух цифр; тем не менее оно имело громадное значение. И разумеется, цель. Цель стала его спасением, она обусловила его возвращение. Правда, Майкл четко помнил, что у него был шанс отказаться.
– Мне не верится, что они дали бы мне умереть, если бы я отказался. Они предоставили мне выбор во всем. Я предпочел вернуться и выполнить порученную мне миссию. Открывая глаза, я твердо знал, что должен осуществить какую-то чертовски важную задачу.
Лайтнер выглядел совершенно ошеломленным и даже не пытался скрыть свое изумление.
– Вы помните еще что-нибудь?
– Нет. Иногда мне кажется, что я вот-вот вспомню все. Однако каждый раз образы быстро ускользают, не успев проясниться. О старом доме я вспомнил только почти через сутки после случившегося. Нет, наверное, даже чуть позже. И тут же у меня возникло ощущение взаимосвязи между ним и видением. То же ощущение появилось у меня вчера вечером. Я оказался там, где следовало оказаться, чтобы найти ответы на все вопросы, но я по-прежнему не могу вспомнить! Это просто сводит меня с ума.
– Охотно верю, – негромко отозвался Лайтнер, до сих пор не сумевший оправиться от удивления, точнее, от полного замешательства, вызванного рассказом Майкла. – Позвольте мне высказать предположение, – добавил он. – Не могло ли случиться так, что, когда вы пришли в себя на палубе яхты и коснулись руки Роуан, образ этого дома перешел от нее к вам?
– Я бы не исключил такую версию, если бы… если бы не одно весьма важное «но». Роуан понятия не имеет о старом особняке в Новом Орлеане, как, впрочем, и о самом городе. Она не знает никого из членов своей семьи, кроме приемной матери, которая умерла в прошлом году.
Похоже, Лайтнер просто ушам своим не верил.
Майкл понял, что чрезмерно увлекся. Ему было приятно беседовать с Лайтнером, но разговор зашел слишком уж далеко. Майкл решил повернуть его в иное русло:
– Знаете что, мистер Лайтнер, теперь ваша очередь рассказывать. Прежде всего, откуда вы знаете Роуан? Когда она приехала за мной в прошлую пятницу и заметила вас, то упомянула, что как будто видит вас не впервые. Пожалуйста, будьте откровенны со мной. При чем тут Роуан? Что и откуда вам о ней известно?
– Я непременно все расскажу вам, – с неизменно присущей ему учтивостью ответил Лайтнер. – Но позвольте спросить: уверены ли вы, что Роуан никогда не видела этот дом – хотя бы на фотографиях?
– Уверен. Мы говорили с ней об этом. Она родилась в Новом Орлеане…
– Да, это правда…
– Но ее увезли из города в тот же день. Впоследствии приемная мать заставила ее подписать некую бумагу – обещание, что Роуан никогда не вернется сюда. Я спрашивал, попадались ли ей на глаза какие-либо снимки или рисунки с видами Нового Орлеана. И ответ был отрицательным. После смерти приемной матери Роуан не удалось отыскать ни малейших сведений о здешних родственниках. Неужели вы не понимаете? Образ дома исходил не от Роуан! Но во что-то связанное с этим домом Роуан втянута точно так же, как и я.
– Что вы хотите этим сказать?
Майкла удивил вопрос Лайтнера.
– Я хочу сказать, что их выбор обусловлен всей моей жизнью – всем тем, что со мной когда-либо происходило, тем, кто я и что я, и тем, что мое детство прошло именно здесь, в Новом Орлеане… Неужели вам еще не ясно, что все это взаимосвязано? Однако центром событий являюсь не я. Возможно, центр событий – Роуан… Извините, я должен сейчас же ей позвонить и сообщить, что дом, о котором мы столько говорили, на самом деле дом ее матери.
– Прошу вас, Майкл, не делайте этого.
– Что?!!
– Майкл, пожалуйста, сядьте.
– Да о чем вы говорите? Вы что, не понимаете, это же уму непостижимо! Дом принадлежит семье Роуан, а она ничего не знает о своей семье. Не знает даже имени своей матери.
– Я не хочу, чтобы вы ей звонили! – В голосе Лайтнера неожиданно прозвучали твердые нотки. – Прошу вас не забывать, что я еще не выполнил свою часть сделки. Вы еще не слышали моего рассказа.
– Боже, ну как вы не понимаете? Возможно, в ту самую минуту, когда меня смыло со скалы, Роуан еще только выводила в море свою «Красотку Кристину»! Наша встреча не должна была состояться… А потом те люди, те, что все знали, решили вмешаться.
– Да, понимаю… И прошу вас только об одном: прежде чем вы позвоните Роуан, позвольте мне завершить наш обмен информацией.
Англичанин еще что-то говорил, но Майкл его не слышал. Он вдруг ощутил резкое головокружение, перед глазами все поплыло – он словно терял сознание. Чувствуя, что вот-вот окончательно провалится в темноту, Майкл крепко вцепился в стол. Однако падало вовсе не его тело – куда-то соскальзывал разум. На долю секунды видение появилось снова… Черноволосая женщина что-то говорила, обращаясь непосредственно к нему. Затем откуда-то с невообразимой высоты, из восхитительного, наполненного воздухом пространства, где он был невесом и свободен, Майкл увидел внизу, на воде, маленькую точку яхты и сказал: «Я это сделаю».
Затаив дыхание и неподвижно застыв, Майкл отчаянно пытался удержать возникшее перед глазами видение. Он сознательно не подключал свой разум, не стремился сделать картину более четкой и детальной. Однако видение все равно уходило, постепенно рассеивалось, в который уже раз оставляя его в недоумении и замешательстве, наедине с давним, хорошо знакомым чувством тоски, боли и гнева.
– Боже мой, – прошептал Майкл. – Роуан даже и представить не может…
Он вдруг сообразил, что вновь сидит на кушетке, и догадался, что этим обязан Лайтнеру, который вовремя подхватил его и не позволил рухнуть на пол. Майкл опять закрыл глаза. Но видение ушло. Вместо него перед глазами возникла Роуан, нежная, милая, с чуть взъерошенными волосами, – в знакомом ему белом махровом халате она сидела, склонив голову, и плакала. Светлые волосы упали на лицо.
Майкл открыл глаза и увидел сидящего рядом Лайтнера. Господи, сколько же драгоценных секунд, если не минут, он потерял, пока находился в бессознательном состоянии?! Как ни странно, присутствие англичанина не только не раздражало, но даже успокаивало. Кажется, несмотря ни на что, этот странный человек действительно относится к нему по-доброму, с искренним сочувствием и уважением.
– Прошло не более двух секунд, – сообщил Лайтнер. (Он снова прочел его мысли!) – У вас закружилась голова, и вы едва не упали.
– Вы не знаете, как ужасно себя чувствуешь, когда силишься что-то вспомнить, но память ни в какую не желает возвращаться. Между прочим, у Роуан возникло весьма странное соображение на этот счет.
– Какое?
– Возможно, именно они лишили меня памяти.
– И это предположение показалось вам странным?
– Да, потому что на самом деле они хотели, чтобы я помнил. И чтобы выполнил то, что мне предназначено. Моя задача каким-то образом связана с входом. Уверен, что связана. И еще с числом тринадцать. Роуан высказала и другую мысль, которая, честно говоря, меня поразила. Она сомневается, что у этих людей были добрые намерения, и спросила, почему я однозначно решил, что они преследуют какую-то благую цель и не несут ответственности за случившееся – за мое падение в воду. Господи! Говорю вам, я просто схожу с ума.
– Вполне резонные соображения, – вздохнув, заметил Лайтнер. – Вы назвали число тринадцать?
– Я назвал? Что, так и сказал? Не может… впрочем, наверное… Да, там было число тринадцать. Боже, я наконец вспомнил! Да, число тринадцать.
– А теперь, Майкл, я хочу, чтобы вы послушали меня. Не звоните Роуан. Я прошу вас одеться и поехать со мной.
– Постойте, друг мой. Забавный вы парень, надо сказать. Даже в домашней куртке вы выглядите элегантнее любого актера из старых фильмов, и тон ваш убедителен, и манеры безупречны, но… Но сейчас я нахожусь именно там, где хочу находиться, и впредь пойду туда, куда сам сочту нужным. После того как позвоню Роуан, я снова отправлюсь к тому дому…
– А что конкретно вы намерены там делать? Позвонить в дверной звонок?
– Нет, я дождусь приезда Роуан. Вы же знаете, она рвется в Новый Орлеан и давно мечтает встретиться со своими родственниками. Вот тогда мы и узнаем, что к чему.
– А тот человек? Какое отношение, по-вашему, он имеет ко всему этому? – спросил Лайтнер.
Майкл буквально застыл на месте и уставился на англичанина.
– Вы его видели? – удивленно прошептал он.
– Нет, он не пожелал появиться передо мной. Он хотел, чтобы его увидели вы. И мне очень интересно знать почему.
– Вам ведь о нем все известно, так?
– Да.
– Ладно, теперь ваш черед говорить, так что начинайте.
– Да, таково было условие нашего договора, – согласился Лайтнер. – Сейчас мне, как никогда, важно, чтобы вы узнали все.
Англичанин встал, медленно подошел к столу и начал собирать разбросанные по нему бумаги, аккуратно складывая их в большую кожаную папку.
– В этом досье содержится все.
Майкл подошел ближе и бросил взгляд на скопище листов: текст на большинстве из них был машинописным, но некоторые исписаны от руки.
– Послушайте, Лайтнер, я жду, – напомнил он о себе. – Мне необходимо услышать от вас исчерпывающие ответы на многие вопросы.
– Здесь, Майкл, содержится вся информация. Это материалы из наших архивов, и все они целиком посвящены семейству Мэйфейр. История рода уходит корнями в далекое прошлое, в тысяча шестьсот шестьдесят четвертый год. Однако прошу, выслушайте меня и поймите правильно. Я не могу отдать вам эти материалы здесь.
– Тогда где?
– Неподалеку отсюда расположена одна из наших резиденций. Уединенная и тихая старая плантаторская усадьба. Вполне уютное место.
– Нет! – нетерпеливо отрезал Майкл.
Лайтнер жестом остановил его возражения.
– Ехать туда менее полутора часов. Извините, но я настаиваю, чтобы вы оделись и поехали со мной в Оук-Хейвен, где вы сможете спокойно и без помех прочесть все досье. И еще. Прошу вас отложить все вопросы до того момента, когда закончите чтение и все нюансы этого необычного дела станут вам ясны. Как только вы внимательно изучите записи, моя просьба повременить со звонком Роуан перестанет казаться вам неправомерной. Думаю, вы не пожалеете, что согласились со мной.
– Роуан должна увидеть эти бумаги.
– Конечно должна. И если вы сделаете нам одолжение и согласитесь лично вручить их ей, мы будем вам бесконечно признательны, честное слово.
Майкл изучающе глядел на англичанина, пытаясь преодолеть очарование манер этого человека и постичь ошеломляющий смысл сказанного им. С одной стороны, он испытывал к Лайтнеру расположение и не сомневался в его глубочайших знаниях. С другой – никак не мог избавиться от смутных подозрений на его счет. Но каковы бы ни были внутренние ощущения Майкла, наибольшее удивление вызывал у него тот факт, что каким-то непостижимым образом фрагменты столь запутанной головоломки постепенно четко становятся на свои места.
Неожиданно обнаружилась и еще одна интересная деталь. Дело в том, что одна из причин ненависти Майкла к внезапно возникшей в его руках силе состояла в том, что, стоило ему коснуться любого человека или принадлежащих тому вещей, между ним и этим человеком немедленно возникал тесный контакт. Как правило, с незнакомыми людьми такой контакт длился недолго. Но с Лайтнером он постепенно, но стабильно усиливался.
– Я не могу уехать с вами из города, – сказал Майкл. – Поверьте, у меня нет ни малейших сомнений в вашей правдивости и добрых намерениях. Но я должен позвонить Роуан и хочу, чтобы вы передали мне все бумаги прямо здесь.
– Майкл, здесь собрана информация, имеющая самое непосредственное отношение ко всему, что вы мне рассказали, включая черноволосую женщину и некий драгоценный камень, который играет весьма важную роль. Что касается входа – его значение мне неизвестно. А вот относительно числа тринадцать у меня имеются кое-какие догадки и предположения. Черноволосая женщина и камень тесно связаны с таинственным человеком. Но все собранные материалы я согласен выпустить из рук только на моих условиях.
Майкл сощурился.
– Вы утверждаете, что это женщина, которая явилась мне в видении?
– Ответ на этот вопрос можете дать только вы.
– А вы меня не обманываете?
– Нет, ни в коем случае. Но не обманывайтесь и сами, Майкл. Вы всегда знали, что тот человек не был… тем, кем старался казаться, не правда ли? Что вы испытали вчера вечером, когда увидели его?
– Д-да, я знал… – прошептал Майкл.
Он чувствовал, что снова теряет почву под ногами. На душе стало тревожно, а по телу пробежала нервная дрожь. Он вновь увидел того человека, пристально глядящего на него сквозь ограду.
– Боже… – прошептал Майкл и, сам того не ожидая, машинально поднял правую руку и поспешно перекрестился. Потом смущенно взглянул на Лайтнера.
И вдруг его словно током пронзила предельно четкая мысль.
– А может, они хотели, чтобы я встретился с вами? – спросил он, чувствуя, как внутри похолодело от волнения. – Что, если черноволосая женщина говорила именно о том, что мне предстоит увидеться с вами?
– Об этом судить только вам. Никто, кроме вас, не знает, о чем говорили эти существа. И только вам известно, кто они на самом деле.
– Господи, но как раз этого-то я и не знаю!
Майкл сжал голову руками. И тут взгляд его упал на кожаную папку, и он увидел сделанную на ней по-английски надпись. Несмотря на то что золотое тиснение оказалось наполовину стертым, крупные буквы читались совершенно отчетливо.
– Мэйфейрские ведьмы… – прошептал Майкл. – Это что – правда?
– Да. А теперь не будете ли вы все-таки любезны одеться и поехать со мной? Должно быть, в усадьбе нас давно уже ожидает завтрак. Ну же, Майкл, я прошу вас.
– Вы ведь не верите в то, что ведьмы действительно существуют?!! – не то утвердительно, не то вопросительно произнес Майкл.
Однако они  вновь приближались… Перед глазами Майкла все начало расплываться, очертания комнаты стали бледными и размытыми, и голос Лайтнера опять доносился словно издалека – неразборчивые, лишенные смысла звуки, исходящие неизвестно откуда… Майкла трясло. К горлу подступила тошнота. Он вновь увидел комнату в тусклом утреннем свете. Много лет назад тетя Вив сидела вон там, а его мать… кажется, здесь… Но он ведь находится в сегодняшнем дне… Надо позвонить Роуан…
– Рано, – сказал Лайтнер. – Сначала вам необходимо прочесть досье.
– Вы боитесь Роуан. В ней самой есть нечто такое… Существует какая-то причина… Скажите правду: почему вы как будто стремитесь защитить меня от нее?
Майкл обратил внимание на клубами носящуюся вокруг пыль. Как странно… Казалось бы, вполне материальные частички. Но их круговерть придавала всему происходящему оттенок абсолютной нереальности. Он вспомнил, как в машине коснулся руки Роуан. Предостережение … И вновь перед глазами возник образ – на этот раз Роуан, лежащей в его объятиях…
– Вы знаете причину, – ответил Лайтнер. – Роуан сама все объяснила.
– Но это же полный бред! Безумная выдумка!
– Отнюдь не выдумка. Посмотрите мне в глаза, Майкл. Вы же знаете, что я говорю правду. Мне даже нет нужды сейчас читать ваши мысли. Вы сами все понимаете, и это первое, что пришло вам в голову, едва вы увидели слово «ведьмы».
– Нет, неправда. Одного пожелания смерти недостаточно, чтобы убить кого бы то ни было.
– Майкл, это займет менее суток. И в обмен на мое доверие к вам прошу отнестись с уважением к нашим методам работы. Пожалуйста, уделите мне это время.
В полном замешательстве Майкл молча наблюдал, как Лайтнер снял домашнюю куртку, аккуратно сложил ее и отправил в портфель вместе с кожаной папкой, затем надел пиджак…
И все-таки он должен прочесть содержимое кожаной папки. Но Лайтнер уже застегнул молнию на портфеле и держал его обеими руками.
– Нет, Роуан не ведьма! – не выдержав, воскликнул Майкл. – Думать так – безумие, и я никогда с этим не соглашусь. Роуан – врач, и она спасла мне жизнь.
Подумать только! Этот прекрасный старый дом, который он полюбил с раннего детства, принадлежит ей! Майкла вновь окутала атмосфера вчерашнего вечера, перед глазами возникли фиолетовые проблески неба, просвечивающего сквозь густые ветви, а в ушах зазвучало звонкое пение птиц, чувствовавших себя в зарослях сада словно в лесу.
Все эти годы Майкл знал, что тот мужчина не более чем оболочка, видимость человека. Всю свою жизнь он знал об этом. Еще тогда, в церкви…
– Майкл, тот человек ждет Роуан, – сказал Лайтнер.
– Ждет Роуан? Тогда зачем он появился передо мной?
– Послушайте, друг мой… – Англичанин накрыл ладонью и слегка сжал руку Майкла. – У меня и в мыслях нет запугивать вас или чрезмерно подстегивать ваше и без того богатое воображение. Но дело в том, что вот уже много веков это существо связано со всеми поколениями рода Мэйфейров. Оно обладает способностью убивать людей. Точно так же, как и доктор Роуан Мэйфейр. Фактически она, быть может, первая в их роду, кому по силам обходиться в этом вопросе без помощника. И вот сейчас они сближаются друг с другом: этот, так сказать, человек и Роуан. Их встреча – лишь вопрос времени. А теперь, прошу вас, одевайтесь – и в путь. Ваше согласие исполнить роль посредника и от нашего имени передать в руки Роуан все собранные материалы по Мэйфейрским ведьмам послужит достижению наиглавнейшей и наиважнейшей цели.
Майкл молчал, пытаясь переварить услышанное. Его встревоженный взгляд был устремлен на Лайтнера, но видел при этом бесчисленное множество картин и образов.
Он не мог четко определить, какие именно чувства испытывает к «тому человеку», но точно знал, что мужчина всегда казался необыкновенно красивым, представлялся воплощением элегантности… Кроме того, в облике незнакомца смутно ощущалась какая-то почти болезненная усталость и одновременно трогательная чувствительность. Казалось, в своем садовом убежище он обрел ту спокойную безмятежность, о которой издавна мечтал сам Майкл. И вот вчера странный человек пытался его напугать… Или нет?
Ах, если бы в то мгновение вдруг оказаться без перчаток и каким-то образом ухитриться пощупать видение!
В том, что Лайтнер говорит правду, Майкл не сомневался. И эта правда по сути своей была столь же отвратительной, зловещей и мрачной, как и тени, окружавшие старый дом. И вместе с тем в ней чувствовалось что-то знакомое . Майкл вспомнил о видении, но на этот раз не для того, чтобы воскресить его, а лишь затем, чтобы ненадолго погрузиться в связанные с ним ощущения. Как и прежде, его окружила атмосфера великодушия и доброты.
– Я должен вмешаться, – сказал Майкл. – И непременно вмешаюсь. Возможно, они хотели, чтобы я использовал силу своих рук. Роуан говорила…
– Что она говорила?
– Роуан спрашивала, почему я так уверен, что сила, появившаяся в моих руках, никак не связана с этим, почему я упорно считаю ее чем-то самостоятельным, существующим отдельно… – Майкл вновь пожалел, что не смог прикоснуться к «тому человеку». – Что ж, быть может, сила действительно часть целого, а быть может – некое проклятие, наложенное на меня, чтобы свести с ума и окончательно запутать…
– Вы так думаете? – спросил Лайтнер.
Майкл кивнул:
– Во всяком случае, эта сила долгое время удерживала меня от приезда сюда, заставив на целых два месяца запереться на Либерти-стрит. Я ведь мог еще раньше разыскать Роуан…
Майкл бросил взгляд на кожаные перчатки. До чего же он их ненавидел! Они превращали его руки в протезы.
Мысли путались, и Майклу никак не удавалось связать все аспекты воедино. Неотступно преследовавшее его ощущение, что все это ему хорошо знакомо, притупило даже шок от откровений Лайтнера.
– Ладно, – наконец выдохнул Майкл. – Я поеду с вами. Хочу прочитать это досье – все, до последней страницы. Но я должен вернуться как можно скорее. Нужно оставить для Роуан сообщение, на случай если она позвонит. Эта женщина значит для меня очень много. Гораздо больше, чем вы можете предположить. И это никоим образом не связано с видением. Все дело в самой Роуан и в том, как я… в том, насколько она дорога мне. Важнее ее ничего быть не может.
– Даже видение? – тактично спросил Лайтнер.
– Да. Чувство к Роуан предопределяет мои приоритеты и цели. Как правило, такое чувство человек испытывает не более двух-трех раз в жизни.
– Понимаю, – сказал Лайтнер. – Через двадцать минут жду вас внизу. Если не возражаете, прошу вас с этой минуты называть меня просто Эрон. Тем более что сам я уже давно обращаюсь к вам просто по имени. Нам предстоит долгий совместный путь, и мне хочется, чтобы мы стали друзьями.
– Мы и есть друзья, – ответил Майкл. – Кем же, черт побери, нам еще быть?
Он несколько натянуто рассмеялся, хотя, надо признаться, этот странный англичанин ему действительно нравился. А главное, Майклу совсем не хотелось выпускать из поля зрения ни Лайтнера, ни его портфель.

На то, чтобы принять душ, побриться и одеться, Майклу потребовалось менее пятнадцати минут. Его чемодан стоял практически нераспакованным – он вытащил оттуда лишь несколько самых необходимых вещей. Защелкнув замки на чемодане, Майкл направился к двери и только тогда заметил все еще мигающий на телефонном аппарате огонек. «Господи, ну почему я сразу не позвонил на коммутатор!» – разозлился на себя Майкл.
Он тут же связался с телефонисткой отеля.
– Да, мистер Карри. Около четверти шестого вам звонила некая доктор Роуан Мэйфейр. – Женщина продиктовала домашний номер Роуан. – Она настаивала, чтобы мы постучали в дверь и непременно разбудили вас.
– И вы стучали?
– Да, мистер Карри. Но вы не ответили.
«А мой друг Эрон в это время сидел и копался в своих бумажках», – сердито подумал Майкл.
– Мы не решились открыть дверь запасным ключом и войти в номер, – оправдывалась телефонистка.
– Да, конечно, понимаю. Если доктор Мэйфейр позвонит еще раз, передайте ей, пожалуйста, сообщение.
– Что именно следует сказать, мистер Карри?
– Что я благополучно долетел и что обязательно свяжусь с ней в течение суток. Сейчас мне необходимо ненадолго уехать, но я непременно вернусь.
Оставив на одеяле пятидолларовую бумажку для горничной, Майкл вышел из номера.

В небольшом нижнем холле отеля было людно. Из заполненного посетителями кафетерия доносились оживленные разговоры. Лайтнер, успевший сменить твидовый костюм на столь же безупречный полотняный, ждал возле входной двери. Ни дать ни взять – южанин старого закала.
– Могли бы и ответить на телефонный звонок, – бросил ему Майкл.
Он не стал добавлять, что Лайтнер походил в тот момент на седовласых джентльменов времен его детства, неспешно прогуливавшихся по Садовому кварталу и широким проспектам в центре Нового Орлеана.
– Я не счел себя вправе так поступить, – вежливо ответил Лайтнер, распахивая перед Майклом дверь и жестом указывая на стоящий у тротуара автомобиль – длинный серый лимузин. – К тому же я опасался, что звонит доктор Мэйфейр.
– Угадали. Это была она.
На Майкла приятно пахнуло августовской жарой. Ему захотелось пройтись пешком, с удовольствием ощущая под ногами мостовую. Однако он помнил, что должен ехать, и безропотно забрался на заднее сиденье.
– Понимаю… – Лайтнер сел рядом. – Надеюсь, вы не стали перезванивать ей?
– Сделка есть сделка, – вздохнув, ответил Майкл. – Но мне это не нравится. Я хочу, чтобы вы поняли, как обстоят дела насчет меня и Роуан. Знаете, лет в двадцать мне казалось практически невозможным за один вечер влюбиться в женщину. По крайней мере, ничего такого со мной не случалось. Как, впрочем, и когда мне стукнуло тридцать. Теоретически это, возможно, могло произойти, но… Время от времени появлялись какие-то намеки… да… однако я каждый раз торопился сбежать. Теперь мне почти пятьдесят, и я либо стал глупее, чем был, либо, напротив, поумнел настолько, что мне достаточно суток, чтобы полюбить женщину. Я обрел способность трезво оценивать ситуацию и определять, когда наступает наилучший момент. Понимаете, о чем я говорю?
– Полагаю, что да.
Автомобиль был не из новых, но выглядел вполне сносно – чувствовалось, что за ним должным образом ухаживали. В машине имелся даже небольшой холодильник. В просторном, отделанном серой кожей салоне хватало места, чтобы Майкл мог удобно усесться и вытянуть свои длинные ноги. За тонированными стеклами быстро промелькнула Сент-Чарльз-авеню.
– Мистер Карри, – заговорил Лайтнер, едва они отъехали от отеля, – я уважаю ваши чувства к Роуан, хотя должен сознаться, что в одинаковой степени удивлен и заинтригован. Не поймите меня неправильно. Роуан – личность незаурядная и необычная во многих отношениях: непревзойденный врач, прелестная молодая женщина с весьма своеобразными манерами. Однако я прошу вас иметь в виду следующее обстоятельство… Наши издревле установленные законы таковы, что с материалами о Мэйфейрских ведьмах имеет право ознакомиться только член нашего ордена или кто-то из семейства Мэйфейр. Показывая вам эти бумаги, я нарушаю установления ордена. Причины моего решения вполне очевидны. Тем не менее я хочу использовать драгоценное время нашего небольшого путешествия, чтобы кое-что рассказать вам о Таламаске – о нашей деятельности, о методах работы и о том небольшом проявлении лояльности, которого мы в обмен на свое доверие ожидаем от вас.
– Идет. Только не надо так горячиться. В этом шикарном такси найдется кофе?
– Разумеется.
Из ниши в задней дверце Эрон извлек термос и кружку.
– Лучше черного, – сказал Майкл, глядя, как Лайтнер наливает кофе.
При виде остающихся позади величественных и горделивых зданий, украшенных разнообразными террасами, колоннадами и яркими ставнями, у Майкла перехватило дыхание. Вдаль уплывало и пастельного цвета небо над домами, проглядывавшее сквозь замысловатое переплетение слегка покачивающихся на ветру ветвей, покрытых густой листвой. Майклу вдруг пришла в голову идиотская мысль, что в один прекрасный день он купит себе такой же полотняный костюм, как у Лайтнера, и, подобно тем старым джентльменам из прошлого, отправится на прогулку по Новому Орлеану: будет часами кружить по улицам, то выходя к реке, то снова возвращаясь к благородным старым зданиям, стоящим здесь с незапамятных времен. Любуясь сквозь тонированные стекла лимузина прекрасным холмистым пейзажем, Майкл чувствовал себя опьяненным, едва ли не утратившим разум.
– Да, места красивые, – согласился Лайтнер. – Очень красивые.
– А теперь расскажите мне про ваш орден. Благодаря тамплиерам вы сейчас разъезжаете в лимузинах. Что еще?
Лайтнер с неодобрительной усмешкой покачал головой, однако снова покраснел, что удивило и позабавило Майкла.
– Это всего лишь шутка, Эрон, – сказал он. – Мне действительно интересно. Прежде всего, каким образом вы узнали о семействе Мэйфейр? И что, черт возьми, по-вашему, представляет собой ведьма? Не будете ли вы любезны рассказать мне об этом?
– Ведьма – это женщина, способная притягивать невидимые силы и манипулировать ими, – ответил Лайтнер. – Таково наше определение. Естественно, такое же определение мы даем колдуну или провидцу. Но наша организация была создана для наблюдения именно за ведьмами. Все началось в эпоху, которую теперь называют Средними веками, задолго до организованной «охоты на ведьм», – надеюсь, вам известно, о чем я говорю. Родоначальником Таламаски стал некий маг, алхимик, как он себя называл. Поселившись отшельником в уединенном месте, он стал собирать, изучать и записывать в громадную книгу все легенды о сверхъестественных явлениях, которые только мог прочитать или услышать.
Его имя и история жизни не имеют большого значения. Для нас с вами сейчас важнее другое. Его исследования отличались на удивление светским подходом, совершенно необычным для тех времен. Возможно, он был единственным историком, который писал об оккультизме, о таинственном и невидимом, не делая при этом предположений и заключений о демоническом происхождении привидений, духов и им подобных существ. От маленькой когорты своих последователей он требовал такой же непредвзятости и широты взглядов. «Следует просто внимательно наблюдать за деяниями так называемых чародеев, – учил он. – И не считать, будто вам известно, откуда исходит их сила».
Принципы нашей работы во многом остались теми же, – продолжал Эрон. – Мы становимся догматичными только в тех случаях, когда приходится доказывать отсутствие у ордена каких бы то ни было догм. И хотя Таламаска – организация уже достаточно многочисленная и действует в обстановке строжайшей секретности, мы постоянно ищем новых членов: людей, способных с уважением отнестись к важнейшему для нас принципу невмешательства в события и неспешным доскональным методам исследования, людей, в той же степени, что и мы, увлеченных изучением оккультных явлений и, в свою очередь, одаренных необычными способностями, такими, например, как сила ваших рук…
Должен признаться, что до недавнего времени я ничего не знал о существовании каких-либо отношений между вами и Роуан Мэйфейр, равно как и о том, что ваша жизнь столь тесно связана с домом на Первой улице. Когда я прочел статьи о вас в газетах, первое, что пришло мне в голову, – это предложить вам стать членом Таламаски. Разумеется, я не планировал сообщать вам об этом при первой же встрече. Но сейчас, согласитесь, обстоятельства изменились.
Я не мог заранее предположить, как станут развиваться события и каков будет ваш ответ, однако отправился в Сан-Франциско, чтобы поделиться с вами накопленными знаниями и, если вы того пожелаете, научить вас пользоваться вновь обретенными способностями. Лишь в том случае, если бы вы проявили интерес к нашей деятельности и сочли такой образ жизни приемлемым для себя хотя бы на время… я готов был расширить информацию и подробно обсудить детали.
Видите ли, Майкл, меня заинтриговали некоторые подробности вашей жизни. Опираясь на материалы публикаций и данные некоторых довольно простых исследований, которые мы провели сами, я пришел к выводу, что в то время, когда произошел прискорбный инцидент, вы находились на перепутье: вы как будто достигли своих целей, но все равно ощущали неудовлетворенность…
– В этом вы совершенно правы, – заметил Майкл, пристально глядя на Лайтнера и совершенно забыв о мелькавшем за окнами машины пейзаже. Он протянул кружку, чтобы Эрон налил еще кофе. – Пожалуйста, продолжайте.
– Помимо всего прочего меня привлекло ваше знание истории и отсутствие тесных семейных связей, за исключением вашей дорогой тетушки. Должен признаться, что после краткого знакомства я был просто очарован ею. И разумеется, огромный интерес вызывает сила, которой обладают ваши руки. Она значительно мощнее, чем я предполагал.
Однако вернусь к рассказу об ордене. Как вы можете догадаться, мы наблюдаем оккультные явления по всему миру. Сбор данных о семействах ведьм составляет лишь малую толику всей работы. Тем не менее это один из немногих аспектов, действительно сопряженных с серьезной опасностью. Наблюдение за призраками, даже случаи одержимости, а также проведение исследований, касающихся реинкарнации, чтение мыслей и некоторые другие виды деятельности не представляют практически никакой угрозы для сотрудников. Но с ведьмами дело обстоит совершенно иначе… И потому к работе в данной области мы привлекаем только наиболее опытных членов, даже когда речь идет всего лишь о чтении документов в попытке вникнуть в их смысл и разобраться в обстоятельствах, при которых произошло то или иное событие. Исследователи, недавно принятые в орден, и уж тем более совсем новички практически никогда не допускаются к работе с такими семействами, как Мэйфейры, ибо риск слишком велик.
Все это станет вам предельно ясно после знакомства с досье. А пока я ожидаю от вас лишь понимания и достаточно серьезного отношения к тому, что мы предлагаем и делаем. Иными словами, если нашим путям суждено разойтись, будь то по обоюдному согласию или нет, прошу сохранять в тайне все, что вы узнаете о семействе Мэйфейр, и впредь не вторгаться в личную жизнь его членов.
– Ну, в этом на меня вполне можно положиться. По-моему, вам уже известно, что я за человек, – сказал Майкл. – Однако о какой опасности вы говорите? Речь снова идет о том духе, «том человеке», и… и о Роуан?..
– Не будем опережать события. Что еще вы хотите узнать о нашей организации?
– Членство в ней. Как все происходит на самом деле?
– Как и в религиозном ордене, у нас каждый вновь принятый сначала проходит стажировку – своего рода послушничество. Однако позвольте подчеркнуть, что в этот период он не постигает азы какого-либо учения, как того требуют установления религиозного ордена, – он приобретает, так сказать, подход к жизни. Стажировка длится год, и в течение всего этого времени новичок живет в Обители: знакомится со старшими членами ордена, помогает им в исследованиях, работает в библиотеках, где имеет возможность просмотреть или внимательно прочесть любые документы, какие только пожелает.
– Сейчас это было бы просто райским занятием, – мечтательно проговорил Майкл. – Простите, я не хотел вас прерывать. Прошу вас, продолжайте.
– После двух лет всесторонней подготовки новый член ордена получает первое серьезное задание. Но предварительно мы проводим с ним собеседование, чтобы решить, будет это так называемая полевая работа или научные исследования. Разумеется, человек может самостоятельно определить направление своей деятельности, и опять-таки в отличие от религиозного ордена мы предоставляем ему право выбора и не требуем в ответ обета послушания. Лояльность и умение хранить тайну – вот наиболее важные для нас качества. Как видите, в конечном счете все связано с пониманием, с ощущением того, что ты принят и признан определенного вида сообществом.
– Я понимаю, – сказал Майкл. – Расскажите мне об Обителях. Где они находятся?
– Самая старая – в Амстердаме, – ответил Эрон. – Еще одна расположена неподалеку от Лондона, и третья, наиболее крупная и, возможно, наиболее законспирированная, – в Риме. Католической церкви мы, конечно же, не по нраву. Она не понимает сути наших задач и нашей работы и ставит нас на одну доску с дьяволом, так же как ведьм, колдунов, да и тамплиеров в прошлом. Однако у нас нет ничего общего с дьяволом. Если дьявол существует, он нам не друг…
Майкл засмеялся.
– А вы полагаете, что дьявол существует?
– Честно говоря, не знаю. Но именно такое утверждение вы услышите от любого достойного члена Таламаски.
– Пожалуйста, расскажите об Обителях поподробнее…
– Думаю, вам особенно понравилась бы та, что в Лондоне…
Майкл едва ли обратил внимание, что Новый Орлеан давно остался позади и теперь машина мчалась по пустынной ленте нового шоссе, проходящего среди болот, а небо сузилось до голубой полоски над головой. Как зачарованный, он жадно ловил каждое слово Эрона Лайтнера. Но внутри нарастало какое-то мрачное, тревожное ощущение, которое он старался не замечать. История Таламаски почему-то казалась Майклу знакомой. Такой же знакомой, как приведшее его в ужас предположение насчет Роуан и «того человека». Такой же знакомой, как и дом на Первой улице. Каким бы мучительно волнующим ни было это ощущение, оно привело Майкла в полнейшее уныние, ибо великий замысел, частью которого он, по собственному убеждению, являлся, несмотря на всю неясность и неопределенность, вдруг стал шириться, разрастаться; и чем значительнее он становился, тем в большей степени терял свою значимость окружающий мир, постепенно утрачивая присущие ему прелесть, величие и в определенной мере романтическую привлекательность, сводя на нет прежние обещания великого множества земных чудес и нескончаемых перемен в судьбе.
Должно быть догадавшись, какие чувства испытывает в этот момент Майкл, Эрон на мгновение смолк, а затем ласково, однако почти отрешенно произнес:
– Майкл, вы просто слушайте. И ничего не бойтесь…
– Скажите мне одну вещь, Эрон.
– Разумеется… если смогу…
– Можно ли прикоснуться к духу? Я имею в виду того человека. Можно ли потрогать его рукой?
– Бывали моменты, когда такая возможность казалась мне вполне реальной… Во всяком случае, существует вероятность коснуться… чего-то… Другой вопрос – и в этом вы вскоре убедитесь, – позволит ли такое существо дотронуться до себя.
Майкл кивнул:
– Значит, все действительно взаимосвязано. Руки, видения… и даже вы… и ваша организация. Все тесно связано между собой.
– Не спешите с выводами. Сначала прочтите досье. На каждом шагу этой игры следует… ждать и наблюдать.

10

Когда в десять утра Роуан проснулась, ее охватили сомнения в реальности ночного происшествия. В потоках солнечного света, согревшего дом, появление здесь призрака казалось абсолютно невероятным. Роуан попробовала воскресить в памяти обстановку прошедшей ночи: завывание ветра, неистовый плеск волн… Безрезультатно. Это оказалось совершенно невозможным.
Роуан обрадовалась, что не дозвонилась до Майкла. Ей не хотелось выглядеть глупо, а главное – она не считала себя вправе вновь сваливать на него груз своих забот. Но, с другой стороны, не могла же она все это выдумать! Неужели ей просто померещился человек, стоявший у окна, прижав к стеклу ладонь, и смотревший на нее таким умоляющим взглядом?
Во всяком случае, сейчас ничто не говорило о присутствии этого существа в доме. Роуан вышла на террасу, тщательно обследовала ее по всей длине, внимательно осмотрела сваи и воду под ними. Никаких признаков чего-либо необычного. Да и какие могут быть признаки? Роуан постояла у перил, радуясь свежему ветру и синему небу над головой. От эспланады на противоположной стороне залива медленно и грациозно отходили несколько яхт. Вскоре вся акватория запестрит парусами. Роуан вдруг тоже захотелось прогуляться по морю на «Красотке Кристине», но она быстро подавила в себе это желание, решив, что сейчас не время.
Она вернулась в дом.
Звонков от Майкла пока не было. Что ж, у нее есть только два варианта: либо все-таки вывести «Красотку Кристину» в море, либо отправиться на работу.
Роуан предпочла работу.
Телефон зазвонил, когда она, уже одетая, стояла у двери, готовясь уйти.
– Майкл?.. – прошептала Роуан.
Однако в следующий момент она сообразила, что звонит кто-то из знавших Элли, причем из другого города.
– Пожалуйста, позовите к телефону мисс Элли Мэйфейр. Абонент желает говорить лично с ней, – услышала она голос телефонистки.
– Мне жаль, но это невозможно, – ответила Роуан. – Она здесь больше не живет.
Как вообще следует говорить о таких вещах? Роуан всегда было неприятно сообщать людям о смерти Элли.
Она слышала, как телефонистка о чем-то переговаривалась с абонентом на другом конце провода.
– Не скажете ли, где ее можно найти?
– Простите, кто звонит? – в свою очередь спросила Роуан, ставя сумочку на кухонный стол. Утреннее солнце уже успело изрядно прогреть дом, и ей было жарко в куртке. – Если абонент желает говорить со мной, прошу перевести оплату на мой счет, – добавила она.
Снова голоса на другом конце провода, затем резкий голос пожилой женщины решительно произнес:
– Я буду разговаривать с тем, кто ответил на звонок.
Телефонистка отключилась.
– Роуан Мэйфейр у телефона. Чем могу служить?
– Тем, что скажете, где и когда я могу застать Элли.
В тоне женщины ощущались нетерпение – возможно, даже злость – и явная холодность.
– Вы ее приятельница? – спросила Роуан.
– Если с ней нельзя связаться немедленно, я хочу поговорить с ее мужем, Грэмом Франклином. Вы, наверное, знаете номер телефона его офиса?
Какая неприятная особа, подумала Роуан. Однако в ней все сильнее крепло подозрение, что звонит кто-то из родственниц Элли.
– К сожалению, с Грэмом тоже невозможно связаться. Если вы соблаговолите представиться, я сообщу вам причину.
– Благодарю, но я не считаю нужным это делать, – отчеканила старуха. – Мне необходимо безотлагательно поговорить с Элли Мэйфейр или Грэмом Франклином.
«Не заводись, – успокаивала себя Роуан. – Судя по всему, эта женщина далеко не молода, и если она родственница Элли, не стоит упускать возможность побеседовать с ней».
– Мне неприятно сообщать вам об этом, – произнесла она вслух, – но Элли Мэйфейр умерла в прошлом году. От рака. Грэм скончался двумя месяцами раньше. Я Роуан, их дочь. Могу ли я чем-нибудь вам помочь? Может быть, вы хотите получить дополнительную информацию?
Молчание.
– Это твоя тетя – Карлотта Мэйфейр, – послышался наконец в трубке голос. – Я звоню из Нового Орлеана. Ради всего святого, почему меня не уведомили о смерти Элли?
Роуан буквально вспыхнула от гнева.
– Я не знаю, кто вы, мисс Мэйфейр, – сказала она, заставляя себя говорить медленно и спокойно. – У меня нет ни адреса, ни телефона кого-либо из новоорлеанских родственников Элли. Она не оставила о них какой-либо информации. Однако согласно распоряжению, данному Элли адвокату, о ее смерти не сообщили никому, кроме самых близких друзей здесь, в Сан-Франциско.
Роуан вдруг почувствовала, что вся дрожит, а рука, держащая трубку, мокра от пота. Ей было трудно поверить, что она может быть столь невежливой, даже грубой, но сожалеть об этом слишком поздно. К тому же она сильно нервничала, опасаясь, что незнакомая родственница прервет разговор.
– Вы слушаете, мисс Мэйфейр? – спросила она. – Простите меня. Просто ваш звонок явился для меня полной неожиданностью.
– Да, – согласилась старуха. – Возможно, мы обе застигнуты врасплох. Похоже, мне придется поговорить с тобой – иного выбора нет.
– Я вас внимательно слушаю.
– Считаю своей тяжкой обязанностью сообщить, что сегодня утром умерла твоя мать. Полагаю, ты понимаешь, о ком я говорю? Твоя настоящая мать. Я намеревалась сказать об этом Элли и предоставить ей самой решить, как и когда она поставит тебя об этом в известность. Мне жаль, что приходится делать это напрямую… Твоя мать умерла сегодня утром, в пять минут шестого.
Роуан совершенно онемела, не в силах что-либо ответить. Ее словно ударили. Нет, это нельзя было назвать внезапно нахлынувшим горем – слишком острым и ужасающим было ощущение. Ее настоящая мать как будто вдруг возникла из небытия, но… всего лишь на несколько секунд. Она оставалась живой ровно столько времени, сколько понадобилось мисс Мэйфейр, чтобы коротко и скупо сообщить о ее смерти. Вместе с последним произнесенным теткой звуком мать умерла – перестала существовать.
Не было желания что-либо говорить – Роуан погрузилась в столь свойственное ей и привычное молчание. Перед глазами возникла мертвая Элли, утопающая в цветах в зале прощания. Но сейчас Роуан не ощущала причастности к происходящему, не чувствовала той сладостной грусти, которая охватила ее тогда. Это ее ужаснуло. Подписанное Роуан обещание пролежало в сейфе более года.
«Ах, Элли, Элли, ведь она была еще жива, и я могла бы познакомиться с нею… А теперь она умерла…»
– Не вижу абсолютно никакой необходимости в твоем приезде сюда, – вновь прозвучал в трубке голос мисс Мэйфейр, причем тон его не изменился ни на йоту. – Что действительно необходимо, так это чтобы ты немедленно связалась со своим адвокатом и свела бы меня с этим человеком, поскольку существуют неотложные вопросы относительно твоей собственности, которые нуждаются в обсуждении.
– Но я хочу приехать, – не раздумывая, объявила Роуан, и в голосе ее прозвучали упрямые нотки. – Я хочу приехать прямо сейчас. Мне нужно увидеть свою мать, прежде чем ее предадут земле.
Плевать ей на подписанное обещание и возражения этой старухи!
– Это едва ли приемлемо, – равнодушно возразила мисс Карлотта.
– Но я настаиваю, – запротестовала Роуан. – Я не намерена доставлять вам неприятности и тем не менее хочу увидеть свою мать, прежде чем ее похоронят. Нет нужды сообщать кому бы то ни было, кем я ей прихожусь. Я просто хочу приехать.
– От этой поездки не будет никакой пользы. Элли наверняка воспротивилась бы твоему решению. Она уверяла меня, что…
– Элли мертва! – прошептала Роуан. Голос ее почти сел от волнения и отчаянных попыток сдержать эмоции. Она вся дрожала. – Мне необходимо увидеть мать. Это очень важно. Как я уже сказала, ни Элли, ни Грэма нет в живых. Я…
Роуан оборвала себя на полуслове. У нее не повернулся язык признаться в своем одиночестве совершенно незнакомому человеку – нет, это слишком личное. К тому же Роуан вообще не любила жаловаться на судьбу.
– Я вынуждена настаивать, чтобы ты оставалась в Сан-Франциско, – все тем же усталым, безжизненно-равнодушным тоном откликнулась мисс Мэйфейр.
– Почему? – удивилась Роуан. – Кому помешает мой приезд? Повторяю, остальным незачем знать, кто я такая.
– Ни бдения у гроба, ни поминок перед погребением, ни пышных похорон не будет. Поэтому не имеет значения, узнает или не узнает кто-либо о твоем появлении. Твою мать похоронят, как только будут завершены все необходимые приготовления. Я просила, чтобы процедура состоялась завтра днем, и своими советами пыталась оградить тебя от горестного зрелища. Но если ты не желаешь к ним прислушаться, что ж, поступай как знаешь.
– Я приеду, – сказала Роуан. – В котором часу состоятся похороны?
– Организацией процедуры погребения твоей матери занимается похоронное заведение «Лониган и сыновья» на Мэгазин-стрит. Панихида состоится в церкви Успения Богоматери на Джозефин-стрит. Все это произойдет, как только я покончу с формальностями… Еще раз повторяю: бессмысленно лететь за две тысячи миль.
– Я хочу увидеть свою мать. И прошу вас подождать с похоронами, пока я не прилечу.
– Любое промедление абсолютно исключено, – ответила старуха с легким оттенком гнева – а может, это было беспокойство? – Уж если ты вознамерилась приехать, советую тебе, не теряя ни минуты, отправляться в путь. Только не рассчитывай на ночлег под этой крышей. У меня нет ни средств, ни возможности принять тебя. Разумеется, дом теперь принадлежит тебе, и, если таково будет твое желание, я освобожу его от своего присутствия в самое ближайшее время. Но прошу, чтобы ты пока остановилась в отеле и дала мне возможность без излишней спешки это сделать. Еще раз повторяю: я не имею возможности принять тебя надлежащим образом.
Карлотта Мэйфейр продиктовала адрес.
– Первая улица? – переспросила Роуан. Но ведь именно о ней говорил Майкл! Ошибки быть не могло. – Этот дом принадлежал моей матери?
– Я не спала всю ночь, – медленно, без проблеска эмоций произнесла мисс Мэйфейр. – Если ты все-таки настаиваешь на своем решении, все остальное узнаешь, когда приедешь.
Роуан собиралась задать Карлотте Мэйфейр еще несколько вопросов, но, к ее удивлению, та повесила трубку.
Ярость и отчаяние, охватившие Роуан, на какое-то время заслонили душевную боль. Однако потом не осталось ничего, кроме боли.
– Кто ты такая, черт тебя дери? – шептала Роуан, чувствуя, как к глазам подступают, но не проливаются слезы. – Почему ты позволила себе говорить со мной таким тоном? – Роуан швырнула трубку и, прикусив губу, обхватила себя руками за плечи. – Боже, какая гнусная, отвратительная особа, – прошептала она.
Однако не время плакать и мечтать, чтобы Майкл оказался рядом. Роуан поспешно достала носовой платок, вытерла глаза и высморкалась. Затем взяла с кухонного стола блокнот и ручку и записала все сведения, данные ей Карлоттой Мэйфейр.
Первая улица, думала Роуан, глядя на свою запись. Возможно, не более чем совпадение. А название похоронной конторы – «Лониган и сыновья»? Она слышала его от Элли, когда та бредила в беспамятстве, вспоминая детство и родной дом. Роуан позвонила в справочное бюро Нового Орлеана, узнала номер похоронной конторы и тут же набрала его.
Ей ответил какой-то мистер Джерри Лониган.
– Я – доктор Роуан Мэйфейр. Я звоню из Калифорнии относительно похорон.
– Слушаю вас, доктор Мэйфейр, – ответил участливый голос, сразу напомнивший ей Майкла. – Я знаю, кто вы. Тело вашей матери находится у нас.
Слава богу, ей не пришлось хитрить – никаких уверток, никаких ложных объяснений. Однако Роуан не мог не удивить тот факт, что этот человек знает о ней. Разве ее удочерение не было строгой тайной?
– Мистер Лониган, – Роуан старалась говорить как можно более отчетливо, преодолевая хрипоту в голосе, – для меня очень важно присутствовать на похоронах. Я непременно должна увидеть мать, прежде чем ее предадут земле.
– Я понимаю, доктор Мэйфейр, это действительно важно. Однако мне только что звонила мисс Карлотта и заявила, что если мы не похороним вашу мать завтра… В общем… ну… Скажем так: она очень настаивала на этом, доктор Мэйфейр. Я могу отложить панихиду до трех часов дня. Как вы думаете, этого времени вам будет достаточно? Я со своей стороны постараюсь сделать все возможное…
– Да, я определенно успею, – сказала Роуан. – Вылечу сегодня вечером, самое позднее – завтра утром. Но, мистер Лониган, если я задержусь…
– Доктор Мэйфейр, если я буду знать, что вы уже в пути, то не закрою гроб до вашего прибытия.
– Благодарю вас, мистер Лониган. Я ведь только что узнала об этом. Только что…
– Понимаю, доктор Мэйфейр, но, позвольте заметить, это и произошло совсем недавно. Я приехал за телом вашей матери сегодня в шесть утра. На мой взгляд, мисс Карлотта чересчур торопит события. Но мисс Карлотта очень стара, доктор Мэйфейр. Слишком стара…
– Запишите телефон клиники, где я работаю. И в случае необходимости, пожалуйста, позвоните.
Лониган записал номер.
– Не беспокойтесь, доктор Мэйфейр. До вашего приезда тело вашей матери будет оставаться в зале прощания нашей конторы.
К глазам Роуан опять подступили слезы. В голосе этого человека было столько простодушия и абсолютной искренности.
– Мистер Лониган, можете ответить мне еще на один вопрос? – спросила она дрожащим голосом.
– Конечно, доктор Мэйфейр.
– Сколько лет было моей матери?
– Сорок восемь.
– А как ее звали?
Лониган явно опешил, но быстро взял себя в руки.
– Ее звали Дейрдре. И она была очень красивой. Моя жена была ее близкой подругой. Она любила и часто навещала Дейрдре. А сейчас она здесь, рядом со мной, и очень рада, что вы позвонили.
Эти слова Джерри Лонигана почему-то до глубины души тронули Роуан, столь же сильно, как и все другие крохи сведений о ее родственниках. Она плотно прижала платок к глазам и с трудом проглотила застрявший в горле комок.
– Мистер Лониган, вы можете сказать, от чего умерла моя мать? Какая причина указана в свидетельстве о смерти?
– Там написано, что смерть повлекли за собой естественные причины. От себя добавлю, что ваша мать, доктор Мэйфейр, в течение долгих лет была тяжело больна. Я могу назвать вам фамилию доктора, который ее лечил. Он, наверное, сообщит вам более подробные сведения, тем более что вы ведь тоже врач.
– Непременно возьму у вас его данные при первой же встрече, – заверила Роуан, чувствуя, что больше не в силах говорить об этом. Она бесшумно высморкалась и переменила тему: – Мистер Лониган, я знаю название одного отеля в вашем городе. «Поншатрен» – так, кажется. От него далеко до вашей конторы и церкви?
– Если бы не жара, доктор Мэйфейр, вполне можно дойти пешком.
– Я позвоню вам сразу же, как приеду. Но еще раз прошу: обещайте, что вы не похороните мою мать без…
– Пожалуйста, не тревожьтесь больше по этому поводу. Однако… Есть еще одна проблема, доктор Мэйфейр. Моя жена настаивает, чтобы я обсудил ее с вами.
– Слушаю, мистер Лониган.
– Ваша тетя, Карлотта Мэйфейр, не желает давать объявление о похоронах в утренней газете. Честно говоря, я не уверен, что у нас есть на это время. Но ваше семейство весьма многочисленно, и родственники, конечно же, должны быть уведомлены о дате похорон. Когда они узнают, что все произошло так поспешно, то не на шутку рассердятся. Как вы понимаете, решение этого вопроса целиком зависит от вас. Я в точности выполню ваши распоряжения. Но моя жена интересуется, не будете ли вы возражать, если она позвонит кое-кому из ваших родственников. Естественно, ей будет достаточно сообщить кому-то одному или двум, а они передадут всем остальным. Однако если вы против, доктор Мэйфейр, она не станет это делать. Сама Рита Мей – так зовут мою жену – считает неприличным хоронить Дейрдре таким образом, никому ничего не сообщив. Возможно, и вам будет приятно повидать своих родственников. В прошлом году на похоронах мисс Нэнси присутствовали многие из них. И мисс Элли приезжала, ваша мисс Элли, из Калифорнии. Уверен, вы об этом знаете…
Нет, Роуан даже понятия об этом не имела. Упоминание об Элли отозвалось еще одним ударом. Как больно представить себе Элли стоящей среди бесчисленных и безымянных родственников, которых сама Роуан никогда не видела. Сила, с какой бушевали сейчас в ее груди гнев и горечь, удивила ее саму. Элли и родственники… А она, Роуан, совершенно одна в этом доме… Она вновь попыталась успокоиться и собраться с мыслями. Наверное, со дня смерти Элли ей сейчас приходится переживать один из наиболее трудных моментов.
– Да, мистер Лониган, я буду благодарна вашей жене, если она сделает то, что считает наилучшим в данных обстоятельствах. Мне хотелось бы увидеться с родственниками…
Не в силах продолжать, Роуан несколько мгновений молчала, но потом все же нашла в себе силы и заговорила вновь:
– Должна вам сообщить, мистер Лониган, что моей приемной матери Элли Мэйфейр больше нет в живых. Она умерла в прошлом году. Если вы считаете необходимым поставить об этом в известность членов семьи…
– Я с готовностью сделаю это, доктор Мэйфейр. И прежде всего, чтобы избавить вас от тяжкой необходимости лично сообщать столь печальную новость. Признаюсь, меня самого она весьма огорчила. Мы даже не представляли…
В его голосе было столько сердечности. Роуан почти не сомневалась в том, что ему действительно тяжело узнать о смерти Элли. Какой милый старомодный человек.
– До свидания, мистер Лониган. Увидимся завтра.
Роуан повесила трубку. На мгновение ей показалось, что, стоит только дать волю слезам, их будет не остановить. От захлестнувших ее чувств кружилась голова. Душевная боль требовала каких-нибудь отчаянных, безрассудных действий, и в воображении Роуан замелькали самые невероятные и причудливые картины.
Задыхаясь от слез, она видела, как несется в комнату Элли. Она видела, как распахивает дверцы шкафов, рывком выдвигает ящики комода, срывает с вешалок наряды Элли, бросает на пол и рвет в клочья все, что попадается под руку, давая выход неуправляемой ярости. Роуан видела, как она крушит зеркало Элли и длинный ряд флаконов, духи в которых давным-давно высохли, оставив лишь радужные разводы на донышках.
– Мертва, мертва, мертва… – шептала Роуан. – Еще вчера она была жива, и позавчера, и во все другие дни, а я торчала здесь и ничего не делала! Мертва! Мертва! Мертва!
Затем перед ее глазами всплыла другая, не менее кошмарная, картина, словно начался новый акт яростной трагедии. Роуан видела, как она изо всех сил молотит кулаками по стенам и окнам дома, как бьет стекло и ломает дерево, до тех пор пока израненные руки не начинают кровоточить. Те самые руки, которые сделали столько операций, исцелили несметное число больных и спасли великое множество жизней…
Однако никаких безумств Роуан не совершила.
Она тяжело опустилась на табурет в углу кухни, сгорбилась и, закрыв лицо руками, зарыдала во весь голос – одна в пустом доме. Но даже рыдания не смогли остановить бесконечную вереницу проносящихся в голове образов. Роуан плакала до тех пор, пока совершенно не обессилела. Сквозь приступы спазматического кашля она могла лишь без конца шепотом повторять:
– Дейрдре Мэйфейр, сорока восьми лет, мертва, мертва, мертва…
Потом тыльной стороной ладони она смахнула с лица слезы и легла на ковер перед камином. Голова нестерпимо болела. Окружающий мир казался пустым и враждебным, лишенным даже искорки света и надежды на чье-то участие и тепло.
Это пройдет. Должно пройти. Ей уже довелось испытать подобное ощущение беспросветности в тот день, когда хоронили Элли. И еще раньше, когда, стоя в больничном коридоре, она прислушивалась к доносившимся из палаты мучительным стонам и крикам Элли. Только вот сейчас Роуан не считала возможными какие-либо улучшения в своей жизни. Вспомнив о бумаге в сейфе, которая после смерти Элли удерживала ее от поездки в Новый Орлеан, Роуан возненавидела себя за то, что столь непреклонно уважала волю приемной матери. Она возненавидела и Элли, заставившую ее подписать этот документ.
Ужасные, горькие мысли, наполнявшие разум, лишали ее силы духа и веры в себя.
Согреваемая жаркими лучами солнца, Роуан пролежала на ковре, должно быть, около часа. Она стыдилась своего одиночества. Стыдилась того, что позволила себе так страдать и стать жертвой душевных мучений. До смерти Элли она была такой счастливой, такой беззаботной, преданной исключительно своей работе и покидала этот дом, чтобы вернуться в полной уверенности, что ее встретят с теплом и заботой, а в ответ дарила свою любовь и привязанность.
Потом Роуан вспомнила о Майкле и вдруг поняла, как сильно привязалась к нему, как отчаянно нуждается в его присутствии. Столь явная зависимость от этого человека окончательно повергла ее в уныние.
Совсем непростительно, что ночью она столь настойчиво пыталась дозвониться до него и рассказать о призраке. Непростительна и ее теперешняя беспредельная тоска по Майклу. Роуан начала постепенно успокаиваться. И тут же ей пришло в голову странное совпадение: прошлой ночью появился призрак и тогда же умерла ее мать.
Роуан села, скрестив ноги, и попыталась вспомнить все подробности ночного происшествия… Буквально перед самым появлением таинственного призрака она взглянула на часы. Было пять минут четвертого. Но ведь эта жуткая особа сказала, что мать умерла в пять минут шестого…
Точно, минута в минуту, учитывая два часа разницы во времени с Новым Орлеаном. Что за дьявольское совпадение? Невероятное предположение о возможной связи между двумя ночными событиями поставило Роуан в тупик.
Конечно, если бы ей явилась мать, это было бы восхитительно, неправдоподобно прекрасно. Такая встреча могла стать незабываемой, едва ли не священной, одним из тех сакраментальных моментов, о которых помнят до конца своих дней и в описании которых вполне уместно использовать столь хорошо всем известные звучные словесные штампы: «поворотный момент в жизни», «чудо», «прекрасное видение»… Откровенно говоря, невозможно найти слова, способные выразить прелесть и очарование подобного события. Но ей явилась не женщина, а мужчина – совершенно незнакомый, весьма странный и изысканно элегантный.
Воспоминание о таинственном посетителе, воспоминание об умоляющем выражении его лица вновь всколыхнуло в Роуан все тревоги минувшей ночи. Она повернулась и беспокойно взглянула на стеклянную стену. Ничего необычного, кроме бездонного голубого неба над дальними холмами и искрящейся водной глади залива.
Размышляя над этой загадкой, перебирая в уме все известные ей мифы и легенды, связанные с призраками, Роуан неожиданно для себя совершенно успокоилась и вновь обрела способность к холодной рассудительности. Но ненадолго.
Кем бы ни было это туманное, бестелесное существо, в сравнении со смертью матери его появление представлялось Роуан чем-то малозначительным. Сейчас она должна думать об отъезде, а не валяться на ковре и понапрасну тратить драгоценное время.
Роуан вскочила на ноги, торопливо направилась к телефону и набрала домашний номер доктора Ларкина.
– Ларк, я должна уехать, – объяснила она. – Срочно. Дело не терпит отлагательства. Как насчет того, чтобы Слэттери меня заменил?
Голос ее звучал спокойно и ровно, совсем как у прежней Роуан. Но хладнокровие было обманчивым. Разговаривая с Ларком, она вновь бросила взгляд на пустое пространство террасы, где ночью стоял высокий, стройный, элегантный незнакомец, и вновь увидела его темные глаза, неотрывно смотрящие прямо на нее. Она с трудом улавливала смысл того, что говорил в тот момент Ларк.
«Нет, это чертово существо вовсе не плод моей фантазии!» – подумала она.

11

Поездка до резиденции Таламаски – убежища, как называл ее Лайтнер, – заняла менее полутора часов. Только когда до усадьбы оставалось несколько миль, лимузин свернул с монотонной ленты федерального шоссе на прибрежную дорогу.
Целиком поглощенный беседой с Эроном, Майкл практически не обращал внимания на окрестный пейзаж.
К тому времени, когда они прибыли на место, Майкл обрел вполне ясное представление о том, что представляет собой Таламаска, и твердо пообещал Лайтнеру сохранить в тайне все, что станет ему известно после прочтения досье. У него сложилось весьма благоприятное впечатление об ордене; ему нравились благородные и учтивые манеры Лайтнера, сдержанность в изложении событий, присущая Эрону культура речи. Не единожды во время разговора Майкл ловил себя на мысли, что с радостью вступил бы в ряды членов Таламаски, не будь он столь намертво привязан к своей цели.
Но конечно, думать так просто глупо, ибо именно после падения в воду он обрел ощущение своего предназначения и экстрасенсорные способности, которые, собственно, заинтересовали и привели к нему Таламаску.
Еще Майкл чувствовал, что его любовь к Роуан – а в том, что это любовь, у него не осталось ни малейших сомнений – неизмеримо усилилась и существовала совершенно отдельно и независимо от его видения, хотя Роуан, несомненно, являлась неотъемлемой частью этого видения.
Уже почти возле самых ворот усадьбы Майкл попытался объяснить это Эрону:
– Все, о чем вы рассказывали, звучит на удивление знакомо. У меня возникает смутное ощущение узнавания, точно такое же, какое я испытал прошлым вечером, когда увидел дом. Разумеется, вы понимаете, что еще недавно я ничего о Таламаске не знал, а следовательно, ни о каком «знакомстве» не может быть и речи. Невозможно предположить, что где-то когда-то я что-то слышал о вас, но впоследствии забыл. Остается допустить лишь одно: они рассказали мне об этом там, за порогом смерти. Но сейчас я хочу подчеркнуть вот что: чувство к Роуан не ощущается мною как нечто знакомое. Оно не было предопределено заранее. Это чувство возникло неожиданно, вопреки предначертанию, и в моем сознании каким-то образом связано с протестом. Там, в Тайбуроне, когда мы завтракали в ее доме, я бросил взгляд в окно, на раскинувшийся за ним водный простор, и демонстративно, вызывающе заявил этим существам, что происходящее между мной и Роуан весьма важно и существенно для меня.
Эрон с неизменным вниманием выслушал его слова.
За время, проведенное в тесном общении, они успели лучше узнать друг друга, и установившиеся между ними непринужденные отношения, как казалось Майклу, воспринимались обоими как вполне естественные.
С момента отъезда из Нового Орлеана Майкл пил только кофе и намеревался продолжать в том же духе, по крайней мере до тех пор, пока не прочтет все документы, обещанные Эроном.
Признаться, он устал от лимузина, от комфортабельной поездки по болотистой местности, от однообразного пейзажа за окнами машины. Ему хотелось глотнуть свежего воздуха.
Как только они свернули с прибрежной дороги налево, оставив позади насыпь дамбы, и въехали в ворота усадьбы, Майкл узнал это место – он помнил его по книгам. За многие десятки лет эта дорога, окаймленная дубами, была запечатлена на бесчисленном множестве фотографий. Ее готическое совершенство казалось поистине сказочным: гигантские дубы с мощными, покрытыми черной корой стволами простирали тяжелые изогнутые ветви, образуя грубо изломанные арки, которые в свою очередь сливались в сплошной естественный потолок, тянущийся до самых террас дома.
С ветвей свисала длинная серая бахрома испанского бородатого мха. По обеим сторонам узкой, покрытой гравием дороги с глубокими бороздами от колес из земли выпирали причудливо искривленные корни.
Майкл пришел в восторг от увиденного. Как и красота Садового квартала, безмолвная картина трогала его до глубины души, а внутри нарастала спокойная уверенность: что бы ни случилось с ним в дальнейшем, он вернулся в родные края, на юг, и теперь все тем или иным образом встанет на свои места.
Машина катилась все дальше по живому туннелю, утопающему в зеленоватой полутьме, то тут, то там прорезанной пробившимися сквозь гущу листвы яркими лучами солнца. Поросшая высокой сочной травой и мелким бесформенным кустарником равнина окружала усадьбу и простиралась до самого горизонта, словно смыкаясь там с небом.
Майкл нажал кнопку, чтобы опустить стекло.
– Господи, какой великолепный воздух! – прошептал он.
– По-моему, просто замечательный, – со снисходительной улыбкой негромко отозвался Эрон.
Зной становился все нестерпимее, но Майкл этого не замечал.
Когда машина остановилась и они оказались перед широким фасадом двухэтажного дома, мир вокруг был окутан безмолвием. Построенное еще до Гражданской войны здание представляло собой один из ярчайших образцов восхитительно простой архитектуры той эпохи: массивное, спроектированное с учетом особенностей местного жаркого климата, оно походило на квадратный ящик, прорезанный высокими, от пола до потолка, окнами и окруженный по всему периметру тенистыми балконами. Плоскую крышу со всех сторон поддерживали толстые гладкие колонны.
Прочное кирпичное строение, способное устоять под натиском ураганов и нескончаемых проливных дождей, казалось, могло удерживать в своих стенах легкий прохладный ветерок, позволяя обитателям дома с комфортом расположиться на уютных балконах и любоваться открывающимся оттуда пейзажем.
Трудно поверить, думал Майкл, что за виднеющейся в отдалении насыпью дамбы скрывается судоходная река, полная снующих туда-сюда буксиров и барж, через которую менее часа тому назад их с Лайтнером перевозил пыхтящий паром. А здесь и сейчас для них реальным был лишь ласковый ветер, стелющийся по выложенному кирпичом полу, да внезапно распахнувшиеся широкие двойные двери, гостеприимно приглашающие войти в дом, и еще – солнечные блики, играющие на стеклах стрельчатого веерообразного окна наверху.
Куда же делся весь остальной мир? Теперь это совершенно не занимало Майкла. Он снова, как и накануне возле дома на Первой улице, слышал прекрасные, умиротворяющие звуки: жужжание насекомых и пронзительные крики птиц.
Вводя Майкла внутрь, Эрон слегка сжал его руку и, казалось, даже не заметил охватившую их ледяную прохладу кондиционированного воздуха.
– Для начала я покажу вам дом, – сказал он.
Майкл почти не слышал его слов. Как всегда, дом полностью завладел его вниманием. Он любил такие здания – с широким центральным коридором, лишенной каких-либо украшений лестницей и просторными квадратными, симметрично расположенными комнатами. Реставрационные работы здесь были проведены с размахом и тщательностью. При создании интерьера не забыли учесть и британские вкусы и традиции, о чем свидетельствовали темно-зеленые ковры и высившиеся от пола до потолка во всех парадных помещениях книжные шкафы и стеллажи красного дерева. О временах, предшествовавших Гражданской войне, напоминали лишь несколько зеркал в богато украшенных рамах да небольшие клавикорды, стоявшие в одном из углов. Все остальное относилось к Викторианской эпохе, но было вполне созвучно и соразмерно дому.
– Как частный клуб, – прошептал Майкл.
В одной из комнат они наткнулись на какого-то человека, сидевшего в глубоком кресле с гобеленовой обивкой, и Майклу почему-то показалось забавным, что тот даже не поднял головы от лежащей перед ним книги или папки с бумагами, когда они с Эроном бесшумно прошли мимо. Тем не менее атмосфера дома была по-настоящему располагающей. Майкл чувствовал себя здесь вполне комфортно. Ему доставила удовольствие мимолетная улыбка женщины, встретившейся на лестнице. Хорошо бы, подумалось ему, чуть позже отыскать свободное местечко в библиотеке и для себя. За стеклами великого множества французских окон зеленела листва деревьев – такая плотная и густая, что сквозь нее едва просвечивало голубое небо.
– Идемте, я покажу вам вашу комнату, – сказал Эрон.
– Эрон, я не собираюсь задерживаться здесь надолго. Где досье?
– Конечно-конечно, – ответил Лайтнер. – Но вам нужно место, где можно спокойно сидеть и читать.
Он повел Майкла по коридору второго этажа, и вскоре они оказались в одной из комнат восточного крыла. Высокие окна открывались на балконы фасада и боковой стороны здания. Хотя ковер здесь ничем не отличался от ковров в других помещениях, интерьер комнаты в целом отражал традиции убранства плантаторских усадеб: пара комодов с мраморными крышками, кровать под балдахином, словно специально придуманная и сделанная для таких домов. Мягкий пуховый матрас скрывался под несколькими одеялами ручной работы. Столбики балдахина высотой около восьми футов были совершенно гладкими, без резьбы.
Вместе с тем, к своему удивлению, Майкл обнаружил в комнате немало вполне современных удобств, в том числе небольшой холодильник и телевизор, встроенные в украшенный резьбой шкаф, а также письменный стол и кресло, поставленные в углу у противоположной стены таким образом, чтобы на них падало естественное освещение из всех окон. Телефон был кнопочным, а на бумажной табличке аккуратным мелким почерком были выписаны добавочные номера для местной связи. Перед камином стояла пара старинных – времен королевы Анны – кресел с подголовниками. Дверь, ведущая в ванную, была распахнута настежь.
– Я согласен пожить здесь какое-то время, – сказал Майкл. – Где досье?
– Но нам не мешало бы позавтракать, – напомнил Лайтнер.
– Это вам не мешало бы, а мне вполне хватит бутерброда, который я съем за чтением. Прошу вас, Эрон, выполняйте обещание. Давайте досье.
И все же по настоянию Эрона они отправились на небольшую, обтянутую противомоскитной сеткой террасу, расположенную на том же этаже, с внутренней стороны здания, и удобно устроились там за одним из столиков, любуясь небольшим, тщательно ухоженным садом с песчаными дорожками и старинными фонтанами. Здесь им подали по-южному обильный завтрак: печенье, овсянку, колбасу и внушительное количество кофе с цикорием и молоком.
У Майкла разыгрался аппетит. Он чувствовал себя так же хорошо, как тогда, в доме Роуан, и радовался, что мозги не залиты выпивкой. Как это все же здорово – сидеть с ясной головой, глядя на зеленый сад, на ветви дубов, клонившиеся до самой травы. И просто божественно снова ощущать теплый воздух.
– Все произошло слишком быстро, – сказал Лайтнер, передавая ему корзиночку с горячим печеньем. – Наверное, мне следовало бы посвятить вас в какие-то подробности, однако ума не приложу, в какие именно. Мы полагали, что наше знакомство будет происходить постепенно, – это позволило бы нам лучше узнать вас, а вам, конечно же, – нас…
Мысли о Роуан никак не выходили у Майкла из головы. Невозможность связаться с ней хотя бы по телефону буквально выводила его из себя. Тревога за Роуан терзала душу, однако бесполезно и пытаться объяснить что-либо Эрону.
– Если бы я вошел с вами в контакт так, как планировал, – продолжал Лайтнер, – я бы пригласил вас в Обитель возле Лондона, где ваше вступление в орден происходило бы неспешно и гораздо более торжественно. Даже после нескольких лет полевой работы вам ни за что не поручили бы столь опасное задание, как вмешательство в дела Мэйфейрских ведьм. Кроме меня, в распоряжении ордена нет ни одного достаточно подготовленного для такой работы агента. Но, выражаясь современным языком, вы неожиданно оказались втянутым в это дело.
– Увяз по самые уши, – согласился Майкл, не переставая жевать. – Но я понимаю, что вы имеете в виду. Это равносильно тому, как если бы католические священники пригласили меня принять участие в обряде изгнания дьявола, зная, что я даже не посвящен в духовный сан.
– Очень близкое сравнение, – подтвердил Эрон. – Мне иногда кажется, что, несмотря на отсутствие непреложных догм и жестко определенных ритуалов, мы придерживаемся гораздо более строгих понятий. Установленная нами грань между добром и злом, правильным и неправильным весьма тонка и трудноуловима, при этом мы куда более нетерпимы к тем, кто ее переходит.
– Эрон, обещаю вам, что не расскажу о досье ни единой душе во всем христианском мире, за исключением Роуан.
Лайтнер задумался.
– Когда вы прочтете материалы, – после минутного молчания вновь заговорил он, – мы непременно продолжим этот разговор и обсудим ваши дальнейшие действия. Не спешите отказываться. По крайней мере, прислушайтесь к моему совету.
– Сдается мне, что у вас есть личный страх перед Роуан, – так?
Лайтнер сделал большой глоток кофе. Внимательно оглядел тарелку. За весь завтрак он не съел ничего, кроме кусочка печенья.
– Не уверен, – ответил он. – Моя единственная встреча с Роуан состоялась при весьма необычных обстоятельствах. И честное слово, могу поклясться…
– В чем?
– Мне показалось, что ей отчаянно хотелось поговорить со мной. Точнее, хоть с кем-то поговорить. Однако в следующий же момент я почувствовал в ней какую-то враждебность, причем враждебность ко всему и вся, словно в этой женщине было заключено нечто сверхъестественное, словно ее переполняло нечто инстинктивно чуждое остальным людям. Понимаю, мое предположение кажется вам, мягко говоря, странным. Разумеется, в Роуан нет ничего сверхъестественного. Но если мы задумаемся и будем рассматривать наши экстрасенсорные способности как некие мутации, то можно будет с полным правом сказать, что Роуан действительно отличается от других людей – как, скажем, одна порода птиц отличается от другой. Иными словами, я ощутил ее непохожесть…
Лайтнер замолчал. Только сейчас он заметил, что Майкл сидит за столом в перчатках.
– Не хотите попробовать обходиться без них? Полагаю, я смогу научить вас блокировать образы. На самом деле это не так сложно, как вам…
– Я хочу получить досье, – перебил его Майкл.
Он вытер рот салфеткой и допил кофе.
– Разумеется. И вы его немедленно получите, – со вздохом ответил Эрон.
– Я могу сейчас же отправиться в свою комнату? Да, еще одна просьба. Нельзя ли попросить, чтобы мне принесли туда еще немного этого восхитительного кофе и горячего молока.
– Конечно.
Эрон проводил Майкла к выходу с террасы, остановившись лишь затем, чтобы распорядиться насчет кофе, а затем по широкому центральному коридору они дошли до дверей комнаты.
Темные шторы из узорчатого шелка, закрывавшие широкие окна со стороны фасада, были подняты, и в комнату лился мягкий летний свет, приглушенный листвой деревьев.
На огромной кровати лежал портфель с кожаной папкой, содержащей досье.
– Ну вот, друг мой, – сказал Эрон. – Кофе вам принесут без стука, чтобы не отвлекать от чтения. Если хотите, устраивайтесь на балконе. И прошу вас, читайте внимательно. Если я понадоблюсь, телефон у вас под рукой. Достаточно назвать телефонистке мое имя. Я буду всего лишь через две комнаты от вас. Попытаюсь немного поспать.
Майкл снял пиджак и галстук, ополоснул в ванной лицо и как раз доставал из чемодана сигареты, когда принесли кофе.
Его удивило и несколько раздосадовало неожиданное возвращение Эрона. Тот отсутствовал не более пяти минут.
Выражение лица Лайтнера было крайне озабоченным. Он попросил молодого слугу поставить поднос на столик в углу, подождал, пока тот выйдет и плотно прикроет за собой дверь, и только после этого заговорил:
– Плохие новости, Майкл.
– О чем вы?
– Я только что звонил в Лондон, чтобы узнать, нет ли для меня каких-либо сообщений. Оказывается, они пытались связаться со мной и сообщить, что мать Роуан умирает. Они звонили в Сан-Франциско. Но к тому времени я уже уехал из города.
– Роуан непременно должна узнать об этом.
– Поздно, Майкл. Дейрдре Мэйфейр умерла сегодня около пяти утра. – Его голос слегка дрогнул. – Вероятно, в то самое время, когда мы с вами разговаривали.
– Ужасная новость для Роуан, – сказал Майкл. – Вы не представляете, как она расстроится. Вы даже не можете представить…
– Роуан вылетает в Новый Орлеан, – перебил его Лайтнер. – Она звонила в похоронную контору и просила отложить церемонию. Они согласились. Еще она спрашивала насчет отеля «Поншатрен». Мы, разумеется, проверим, заказала ли она там номер. Но, мне думается, следует ожидать ее скорого появления в Новом Орлеане.
– Ну знаете! Вы хуже, чем ФБР, – заметил Майкл.
Однако у него не было повода сердиться. Это было именно то, что он хотел узнать. С чувством облегчения он перебрал в памяти свой прилет в город, поездку на такси к дому на Первой улице, пробуждение в номере отеля. Нет, сам он никак не мог бы ускорить встречу с Роуан и ее матерью.
– Да, мы очень предусмотрительны, – печально произнес Лайтнер. – Мы продумываем каждый шаг, каждую мелочь. Не знаю, относится ли Бог к тому, что ему приходится наблюдать, с таким же беспристрастием, с каким относимся ко всему мы.
Эрон задумался и как будто вдруг ушел в себя; выражение его лица при этом заметно изменилось. Потом, так и не проронив больше ни слова, он направился к двери.
– Вы действительно знали мать Роуан? – спросил Майкл.
– Да, знал, – с горечью ответил Лайтнер. – И ни разу не смог хоть чем-нибудь ей помочь. Но подобное с нами случается часто. Возможно, на этот раз события примут иной оборот. Впрочем, кто знает… – Эрон повернул дверную ручку. Все здесь. – Он указал на папку. – Времени на разговоры больше не остается.
Майкл проводил Лайтнера растерянным взглядом. Этот сдержанный всплеск чувств у англичанина несказанно удивил его, но одновременно придал решимости. Как грустно, что он не нашел подходящих слов утешения и оказался не в состоянии хоть как-то облегчить страдания Эрона. С другой стороны, если сейчас он начнет думать о Роуан, мысленно представляя, как сжимает ее в объятиях и пытается рассказать ей обо всем, что произошло за последнее время, то определенно свихнется. Нельзя терять ни минуты.
Взяв с кровати кожаную папку, Майкл перенес ее на стол. Потом достал сигареты и поудобнее устроился в кожаном кресле. Почти машинально он потянулся к серебряному кофейнику, налил в чашку кофе и добавил горячего молока.
Комнату наполнил восхитительный аромат.
Майкл раскрыл папку и вытащил из нее другую – из плотной бумаги. Краткая надпись гласила: «МЭЙФЕЙРСКИЕ ВЕДЬМЫ. Часть первая». Внутри папки находились листы с убористым машинописным текстом и конверт, озаглавленный: «Фотокопии подлинных документов».
Его сердце болело за Роуан.
Он начал читать…

12

Приблизительно через час Роуан позвонила в отель.
Она уложила в чемоданы кое-что из летней одежды. Откровенно говоря, перебирая вещи и прикидывая, что стоит взять, Роуан словно со стороны наблюдала за собственными сборами, и они преподнесли ей несколько сюрпризов. Из глубин гардероба были вытащены легкие шелковые наряды: блузки и платья, когда-то купленные для отпусков и с тех пор ни разу не надетые. Роуан достала шкатулку с украшениями, к которым не притрагивалась со времен колледжа. На глаза попались нераскрытые коробочки с духами. Изящные туфли с высокими каблуками так и пролежали в магазинной упаковке. Все эти годы в ее жизни властвовала медицина, и ни на что другое времени уже не оставалось. И чудесные полотняные костюмы она надевала всего лишь пару раз, когда отдыхала на Гавайях. Что ж, теперь они ей пригодятся. Роуан сунула в чемодан и косметический набор, которым не пользовалась больше года.
Она решила лететь ближайшим полночным рейсом. Но сначала нужно заехать в клинику и детально ознакомить Слэттери, который заменит ее на время отсутствия, с историями болезни пациентов. А оттуда уже – прямо в аэропорт.
Так. Теперь пора позвонить в отель, заказать номер и оставить для Майкла сообщение о своем приезде.
Ей ответил приятный, с южным акцентом голос гостиничной телефонистки. Да, у них есть свободный номер. Нет, мистера Карри сейчас нет в отеле. Однако для нее имеется сообщение, что мистеру Карри пришлось срочно уехать и что он позвонит ей в течение ближайших суток. Нет, он не сказал, куда направляется и когда вернется.
– Хорошо, – устало вздохнув, сказала Роуан. – Пожалуйста, запишите и передайте ему следующее… Передайте ему, что в самое ближайшее время я буду в Новом Орлеане. Умерла моя мать. Церемония прощания состоится завтра в похоронной конторе «Лониган и сыновья». Записали?
– Да. Позвольте мне выразить искреннее соболезнование в связи с кончиной вашей матушки. Всем нам было горько услышать об этом. Я привыкла видеть ее сидящей на террасе, когда шла на работу мимо старого дома.
Изумлению Роуан не было границ.
– Будьте любезны, если можно, ответьте мне на пару вопросов, – попросила Роуан. – Дом, где она жила, находится на Первой улице?
– Да, доктор.
– Это в квартале, который называется у вас Садовым?
– Да, доктор, именно там.
Роуан пробормотала слова благодарности и повесила трубку… Та самая улица… Именно о ней рассказывал Майкл. И как странно, что все они знают о смерти ее матери. «Тем более странно, – подумала Роуан, – что я даже не упомянула ее имени…»
Но сейчас было не до раздумий. Пора ехать. Роуан вышла на пирс и поднялась на палубу «Красотки Кристины». Убедившись, что яхта надежно закреплена и, случись что, выдержит самую скверную погоду, она заперла рулевую рубку и вернулась в дом. Там она включила все системы сигнализации, которыми не пользовалась со дня смерти Элли.
В последний раз оглядеться…
Роуан вдруг вспомнила, как Майкл, стоя возле своего прекрасного старого дома в викторианском стиле, говорил о предчувствии, что он туда не вернется. У нее самой не было столь отчетливого предчувствия. И тем не менее при виде знакомого с детства дома ее охватила печаль. Ощущение было такое, будто от него взяли все, что могли, а теперь бросили на произвол судьбы. То же самое чувство она испытала, в последний раз оглянувшись на «Красотку Кристину».
Да, яхта хорошо послужила ей, но сейчас утратила всякое значение. И все мужчины, с которыми Роуан занималась любовью в каюте, отныне тоже ничего не значили в ее жизни. Откровенно говоря, просто замечательно и в какой-то мере символично, что в тот вечер она не потащила Майкла в духоту каюты. Ей это даже в голову не пришло. Майкл казался ей частью совершенно иного мира.
Роуан вдруг отчаянно захотелось затопить «Красотку Кристину» вместе со всеми связанными с нею воспоминаниями. Боже, ну что за глупая мысль! Разве не «Красотка Кристина» привела ее к Майклу? Наверное, она просто теряет рассудок.
Слава богу, она летит в Новый Орлеан. Слава богу, она успеет увидеть свою мать, прежде чем захлопнется крышка гроба, и слава богу, она вновь будет рядом с Майклом, расскажет ему обо всем и ощутит его близость. Она обязана верить, что все будет именно так, и не важно, почему он не позвонил. Роуан с горечью вспомнила о лежащем в сейфе документе. Отныне он превратился в нечто совершенно несущественное, в пустую бумажку, не стоящую даже того, чтобы еще раз взглянуть на нее или разорвать.
Роуан, не оглядываясь, захлопнула за собой дверь.

Часть 2
Мэйфейрские ведьмы

13

ДОСЬЕ МЭЙФЕЙРСКИХ ВЕДЬМ
Предисловие переводчика к частям I–IV 

Первые четыре части данного досье содержат заметки Петира ван Абеля, сделанные им специально для Таламаски. Они были написаны по-латыни, преимущественно нашим латинским шифром, представлявшим собой форму латинского языка, которой Таламаска пользовалась с четырнадцатого по восемнадцатый век. Это делалось с целью оградить наши послания и дневниковые записи от любопытства посторонних. Существенная часть материала написана по-английски, ибо ван Абелю было свойственно писать по-английски, находясь среди французов, и по-французски – среди англичан, дабы передавать диалоги, а также выражать некоторые мысли и чувства более живо и естественно, чем то позволял старый латинский шифр.
Почти весь материал изложен в форме писем, что было и остается основной формой отчетов, поступающих в архивы Таламаски.
Стефан Франк был в то время главою ордена, поэтому бо`льшая часть записей в упомянутых частях адресована ему и отличается легкой, доверительной и подчас неофициальной манерой изложения. Тем не менее Петир ван Абель никогда не забывал, что его послания предназначены для архивов, а потому старался сделать их как можно более понятными для будущих читателей, которым описываемые реалии, естественно, не будут знакомы. Именно по этой причине, адресуя, например, письмо человеку, чей дом стоял на каком-нибудь амстердамском канале, он мог подробно описывать тот самый канал.
Переводчик не делал никаких сокращений. Адаптирование материала предпринималось только в тех случаях, когда оригинальные письма или дневниковые записи оказывались поврежденными и вследствие этого недоступными для прочтения. Некоторые редакторские изменения вносились и в те фрагменты текстов, где современным ученым нашего ордена не удалось расшифровать смысл отдельных слов или фраз старого латинского шифра или где устаревшие английские выражения могли помешать современному читателю понять суть излагаемого материала. Написание слов, разумеется, было приведено в соответствие с современными нормами орфографии.
Читателю следует иметь в виду, что английский язык конца семнадцатого столетия был во многом похож на наш сегодняшний английский язык. В нем уже широко использовались такие словосочетания, как «я считаю» или «я полагаю». Они не являются моими добавками к оригинальному тексту.
Если взгляды Петира на окружающий его мир кому-то покажутся чересчур «экзистенциальными», такому читателю достаточно лишь перечитать Шекспира, писавшего на семьдесят пять лет раньше ван Абеля, чтобы понять, какими же предельно атеистическими, ироническими и экзистенциальными были мыслители того времени. То же самое можно сказать и об отношении Петира к сексуальным вопросам. Ханжеский девятнадцатый век с его повсеместным подавлением естественных человеческих стремлений порою заставляет нас забыть, что семнадцатое и восемнадцатое столетия были куда более либеральными в своих воззрениях на плотские наслаждения.
Коль скоро мы вспомнили о Шекспире, следует отметить, что Петир питал к нему особую любовь и наслаждался чтением шекспировских пьес и сонетов. Он часто говорил, что Шекспир является его «философом».
Что касается полного жизнеописания Петира ван Абеля, то это воистину достойное повествование. В наших архивах хранятся семнадцать томов, содержащих полные переводы всех полученных от него сообщений и материалы по всем делам, расследованием которых он занимался, с соблюдением хронологического порядка, в каком поступали его отчеты.
Орден располагает также двумя портретами Петира ван Абеля. Один из них был написан Францем Халсом по личному заказу нашего тогдашнего директора Франца Рёмера. На нем Петир запечатлен высоким светловолосым юношей – такая внешность присуща людям нордического типа: с правильным овалом лица, крупным носом, высоким лбом и большими пытливыми глазами. На втором портрете, написанном Томасом де Кайзером примерно двадцать лет спустя, мы видим слегка пополневшего Петира ван Абеля, хотя лицо его, украшенное теперь аккуратно подстриженными усами и бородой, по-прежнему сохранило характерную овальную форму, а из-под черной широкополой шляпы выбиваются все те же вьющиеся белые локоны волос. В обоих случаях Петир изображен спокойным и вполне жизнерадостным, что было типично для голландских мужских портретов того времени.
Петир состоял в Таламаске с юных лет и до самой своей смерти, настигшей его при исполнении служебных обязанностей. Как станет ясно из его последнего отчета, посланного в орден, ван Абелю в тот момент было всего сорок три года.
По общему мнению современников, Петир был хорошим оратором, слушателем, прирожденным писателем, равно как и страстным и импульсивным человеком. Ему нравилась творческая атмосфера, царящая в артистических кругах, и он проводил немало свободного времени в обществе амстердамских художников. Однако он всегда помнил о своих изысканиях, и его послания отличались многословностью, обилием подробностей, а временами и чрезмерной эмоциональностью. Кого-то из читателей это может раздражать, тогда как другие найдут записки Петира ван Абеля поистине бесценными, ибо в них не только живо и впечатляюще описано все, чему он был свидетелем, но и открывается прекрасная возможность составить представление о характере столь незаурядного человека.
Ван Абель не отличался особым даром чтения мыслей (он признавался, что несведущ в этом искусстве, поскольку не любил прибегать к его помощи и не доверял ему), но обладал способностью усилием воли передвигать небольшие предметы, останавливать часы и совершать иные подобные «фокусы».
Первая его встреча с Таламаской произошла в восьмилетнем возрасте, когда, осиротев, он скитался по улицам Амстердама. Рассказывают, что, прослышав, будто Обитель дает кров тем, кто «не такой, как все» (а маленький Петир был именно «не таким»), мальчик долго бродил вокруг, пока наконец в одну из зимних ночей не уснул прямо на ступенях у входа, где, возможно, он бы и замерз до смерти, не наткнись на него Франц Рёмер. Как позже выяснилось, мальчик был достаточно хорошо образован, умел писать по-голландски и по-латыни, а также понимал по-французски.
О своем раннем детстве и родителях ван Абель сохранил лишь отрывочные воспоминания, не отличавшиеся достоверностью, однако впоследствии, уже став взрослым, он занялся поисками своих корней и не только выяснил, что его отцом был известный лейденский хирург Ян ван Абель, но и отыскал принадлежащие его перу обширные труды по медицине, содержащие ряд выдающихся для того времени открытий в области анатомии и лечения целого ряда недугов.
Петир часто говорил, что Таламаска заменила ему и отца, и мать. Пожалуй, в истории ордена не найти более преданного его агента, чем ван Абель.

Эрон Лайтнер. 
Таламаска, Лондон, 1954 г. 

МЭЙФЕЙРСКИЕ ВЕДЬМЫ
Часть I/расшифровано
Из записок Петира ван Абеля, оставленных им для Таламаски, 1689

Сентябрь 1689 г., 
Монклев, Франция 

Дорогой Стефан!
Наконец-то я достиг Монклева, расположенного у самого подножия Севеннских гор, дабы вести свои изыскания в этой холмистой местности, и убедился в том, что предоставленные мне сведения вполне достоверны: сей угрюмый городишко с его черепичными крышами и устрашающими бастионами крепости действительно находится в полной готовности к сожжению одной могущественной ведьмы.
Здесь стоит ранняя осень, и воздух, поступающий сюда из долины, свеж и даже слегка напоен жарким дыханием Средиземноморья, а от городских ворот открывается просто чарующий вид на виноградники, где изготавливают великолепное пенистое белое вино.
Поскольку нынешним вечером, первым, проведенным мною в Монклеве, я выпил достаточное количество этого вина, то могу засвидетельствовать, что оно вполне соответствует хвалебным отзывам здешних горожан.
И все же, Стефан, я не испытываю любви к этим местам, ибо эхо окрестных гор до сих пор дрожит от криков великого множества катаров, сожженных здесь несколько веков назад. Сколько еще столетий должно пройти, прежде чем кровь невинных жертв настолько глубоко впитается в землю всех городов и селений края, что о ней позабудут?
Но Таламаска будет помнить об этом вечно. Мы, живущие в мире книг и рассыпающихся от времени пергаментов, сидящие при свете мерцающих в темноте свечей, щуря воспаленные от бесконечного чтения глаза, всегда держим руку на пульсе истории. Для нас прошлое всегда остается настоящим. Должен сказать, еще мой отец – задолго до того, как я впервые услыхал слово «Таламаска», – много рассказывал мне об этих убиенных еретиках и о нагромождениях лжи, воздвигнутой против них. Ему довелось немало прочесть о тех мрачных днях.
Впрочем, какое отношение имеет далекое прошлое к трагедии графини де Монклев, которой завтра суждено умереть на костре, приготовленном возле самых дверей собора Сен-Мишель? Как ты убедишься из моего дальнейшего повествования, несмотря на то что сердца обитателей этого старого, целиком выстроенного из камня города-крепости отнюдь не каменные, ничто, увы, не сможет предотвратить казнь несчастной женщины.
Стефан, мое сердце переполнено болью. Я чувствую себя более чем слабым – скорее, беззащитным – и очень нуждаюсь в помощи, поскольку меня одолевают мысли и воспоминания. И я намерен поведать тебе самую удивительную историю.
Однако мне до́лжно излагать события по порядку, всеми силами стараясь, как и всегда, придерживаться в первую очередь тех моментов моего печального путешествия, которые достойны нашего внимания. Надеюсь, ты будешь снисходителен к моим неизбежным отступлениям.
Прежде всего позволь тебя заверить, что я никоим образом не в состоянии предотвратить это сожжение. Упомянутую женщину считают здесь не только могущественной ведьмой, не желающей раскаиваться, – ее также обвиняют в отравлении собственного мужа; и показания против нее, как ты поймешь из моего дальнейшего рассказа, исключительно ужасающи.
В сношении с Сатаной и в убийстве обвинила графиню не кто иная, как мать ее мужа. Двое малолетних сыновей несчастной, находящиеся под влиянием своей бабушки, присоединились к обвинениям в адрес собственной матери, тогда как единственная дочь уличенной ведьмы, очаровательная двадцатилетняя Шарлотта, дабы избегнуть аналогичных обвинений в колдовстве, спешно отплыла со своим молодым мужем, уроженцем острова Мартиника, и маленьким сыном в Вест-Индию.
Однако ситуация не столь проста, как может показаться. Далее я подробно изложу все, что мне удалось обнаружить. Прошу лишь отнестись терпеливо к моему рассказу, ибо я вынужден начать с самого начала, а затем совершить экскурс в достаточно далекое прошлое. Во всей этой истории имеется немало сведений, представляющих несомненный интерес для Таламаски, однако орден практически бессилен что-либо предпринять. Я пишу эти строки, испытывая мучительные терзания, поскольку знаю эту женщину и, возможно, прибыл сюда именно потому, что был уверен в необходимости с ней познакомиться, хотя надеялся и молил Бога, чтобы мнение мое оказалось ошибочным.
Мой прошлый отчет я составлял для тебя, покидая пределы германских владений, до смерти измотанный тамошними жуткими процессами и сознанием невозможности какого-либо вмешательства с моей стороны. В Трире я стал свидетелем двух массовых сожжений, и я не в силах найти слова, способные в полной мере описать весь ужас этих действ, усугубленный еще и тем фактом, что столь страшные зверства были совершены протестантскими священниками, столь же злобными, как и их католические собратья, и находящимися в полном согласии с последними в том, что Сатана разгуливает по земле и одерживает победы благодаря своим пособникам из числа городских обывателей, причем иногда такая роль отводится сущим простофилям, едва ли не слабоумным, что представляется уж совсем невероятным; однако в большинстве случаев слугами дьявола объявлялись добропорядочные матери семейств, пекари, плотники, нищие попрошайки и так далее…
До чего же все-таки странными кажутся воззрения церковников, полагающих, что народ в целом слаб духом, а дьявол настолько глуп, что стремится сбить с пути истинного лишь бедных и бесправных, – ну в самом деле, почему бы ему в виде исключения не попытаться однажды совратить французского короля?
Впрочем, мы с тобой уже не раз обсуждали эти вопросы.
Я был вынужден отправиться сюда, а не домой, в Амстердам, по которому скучаю всей душой, поскольку вести о готовящемся судилище разнеслись повсюду. Наиболее удивительным было то, что на сей раз обвинениям подверглась именитая графиня, а не какая-нибудь деревенская повитуха, косноязычная дуреха, которую обычно бывает достаточно припугнуть, и она начнет называть всех вокруг своими сообщниками, обрекая на гибель многие невинные души.
Но и в этом городишке я обнаружил немало знакомых черт, сопровождающих подобные судилища; достаточно сказать, что дней десять назад сюда прибыл известный инквизитор, отец Лувье, который похваляется тем, что сжег сотни ведьм и что если надобно отыскать ведьм в Монклеве, то он их непременно найдет. Здесь же гуляет по рукам написанная им книга о демонологии, черной магии и колдовстве. Книга широко известна во всей Франции и приводит в неимоверное восхищение полуграмотный люд, который буквально зачитывается пространными описаниями демонов, словно это библейские откровения, тогда как на самом деле сочинения инквизитора не более чем глупейшие выдумки.
Нельзя не упомянуть о сопровождающих текст гравюрах, которые с благоговейным почтением передаются из рук в руки, ибо сии картинки – мастерски исполненные изображения пляшущих при лунном свете чертей, а также старых колдуний, пожирающих на своих пиршествах невинных младенцев и летающих на помеле, – наделали много шума и вызвали всеобщее негодование.
Книжка эта буквально заворожила город, и, полагаю, ни для кого в нашем ордене не окажется неожиданностью, что всю кашу заварила не кто иная, как старая графиня – обвинительница собственной невестки, прямо со ступеней собора во всеуслышание заявившая, что только благодаря столь полезной книге она смогла распознать ведьму, живущую с нею под одной крышей.
Ах, Стефан, приведи ко мне мужчину или женщину, на счету которых тысяча прочитанных книг, и ты подаришь мне интересного собеседника. Но приведи ко мне того, кто за свою жизнь едва ли прочел более трех, и у меня, без преувеличения, появится опасный враг.
Но я опять уклоняюсь в сторону от своего повествования.
Я прибыл в Монклев в четыре часа пополудни, проделав верхом весьма долгий и утомительный путь вниз по южным склонам гор в долину. Как только моему взору предстали городские стены, возвышавшиеся надо мной подобно крепости – а Монклев когда-то ею и был, – я немедленно избавился от всех документов, свидетельствующих о том, что я отнюдь не тот, за кого себя выдаю, то есть не католический священник, изучающий гибельное для мира поветрие ведьмовства и ради обретения знаний, которые позволят мне с бо`льшим тщанием вырвать это ядовитое семя в своем родном приходе, странствующий по городам и весям, дабы собственными глазами лицезреть уличенных ведьм.
Сложив все лишние и компрометирующие меня вещи в металлический ящик, я закопал его в лесу. Затем, надев свою лучшую рясу, серебряное распятие и другие атрибуты, приличествующие богатому церковнику, поскакал вверх по дороге, направляясь к городским воротам, как раз мимо замка Монклев – бывшего жилища несчастной графини, с некоторых пор именуемой не иначе как «невеста дьявола» или «Монклевская ведьма».
Оказавшись в городе, я немедленно начал расспрашивать всех встречных о том, с какой целью на площади перед собором приготовлен громадный костер и почему торговцы расставили здесь же свои лотки, намереваясь продавать напитки и закуски, тогда как не похоже, чтобы в городе устраивалась ярмарка; меня также интересовало, по какой причине соорудили скамейки для зрителей с северной стороны собора и у стен тюрьмы. И наконец, почему возле всех четырех городских постоялых дворов скопилось такое множество лошадей и повозок и что именно столь оживленно обсуждают толпы собравшихся на площади людей, указывая пальцами сначала на высокое зарешеченное тюремное окно, расположенное как раз над воздвигнутыми рядами скамей, а потом – на этот вызывающий отвращение костер?
Я высказал предположение, что столь активные приготовления связаны с завтрашним праздником во имя памяти святого Михаила – так называемым Михайловым днем.
Всякий, к кому я обращался, тут же с готовностью сообщал мне, что собор действительно назван именем святого Михаила, но все происходящее на площади никакого отношения к нему не имеет; однако, дабы лучше угодить Богу и всем его ангелам и святым, именно этот праздничный день избран для совершения казни над прекрасной графиней, которая будет сожжена заживо, причем без оказания ей милости предварительного удушения, чтобы сия казнь послужила примером всем окрестным ведьмам, коих развелось здесь великое множество, хотя, надо признаться, даже под самыми чудовищными пытками графиня не назвала ни одного имени, не выдала никого из своих сообщниц – вот до чего велика власть дьявола над нею. Но инквизиторы, заверяли меня горожане, все равно разыщут этих ведьм.
От многочисленных собеседников самого разного рода, своими долгими рассказами едва не заговоривших меня до умопомрачения, я также узнал, что в окрестностях этого процветающего городка вряд ли найдется хоть одна семья, членам которой не довелось собственными глазами видеть проявления великой силы графини: она с готовностью исцеляла больных, приготавливая для них снадобья из трав, налагала руки на увечных и калек, а взамен не просила ничего, кроме поминовения ее в молитвах. Как выяснилось, умение снимать с людей заклятия, наложенные не слишком сильными ведьмами, принесло ей великую славу, и многие страдавшие от злых чар приходили в ее гостеприимный дом с просьбой изгнать бесов, вселившихся в них по неведомо чьему приказу.
Кто-то из горожан сказал мне, что таких черных, цвета воронова крыла, волос, как у графини, нет больше ни у кого; другой вспоминал ее удивительную красоту и сокрушался по поводу того, что палачи искалечили прекрасную женщину; третий поведал, что только благодаря графине его ребенок остался жив; четвертый поддержал его, добавив, что ей было по силам излечить даже самую страшную лихорадку, что к праздникам она дарила своим слугам золотые монеты и что от нее не видели ничего, кроме доброты.
Можно было подумать, Стефан, что я прибыл на канонизацию святой, а не на сожжение. Никто из тех, кого я повстречал в течение первого часа своего пребывания в городе, медленно проезжая взад и вперед по узким улицам как будто в поисках нужного мне дома и останавливаясь, чтобы поговорить с каждым встречным, не сказал ни единого худого слова в адрес этой женщины.
Однако тот факт, что к сожжению на костре приговорена столь добрая и знатная женщина, несомненно, возбуждал этих простолюдинов еще сильнее, словно красота и щедрость графини делали ее смерть грандиозным и захватывающим зрелищем. Уверяю тебя, у меня сердце сжималось от страха, когда я слышал щедро расточаемые в ее адрес похвалы, видел готовность расписывать ее добродетели… и одновременно – странный блеск в их глазах, когда они заговаривали о грядущей казни. В конце концов, не в силах больше вынести все это, я направился к громаде костра и принялся внимательно осматривать его, поражаясь столь внушительным размерам.
Да, как много требуется угля и дров, чтобы целиком и полностью сжечь человеческое существо. Как обычно, я с ужасом взирал на приготовленный костер и, как обычно, недоумевал, почему избрал себе именно такой род занятий. Ведь в какой бы подобный этому город, застроенный убогими каменными домишками и украшенный старинным собором с тремя колокольнями, я ни въехал, везде меня встречал шум толпы, а уши наполнялись треском поленьев, кашлем, стонами и в довершение всего воплями умирающих. Как тебе известно, сколь бы часто ни приходилось мне бывать свидетелем зверских сожжений, я не могу к ним привыкнуть. Что же заставляет меня снова и снова стремиться навстречу столь ужасным переживаниям?
Быть может, Стефан, таким образом я расплачиваюсь за какое-то совершенное мною преступление? Если так, то настанет ли день, когда я полностью искуплю свою вину? Пожалуйста, не подумай, будто я ропщу и жалуюсь на судьбу. Отнюдь. Как вскоре ты убедишься, мои, казалось бы, отвлеченные рассуждения небезосновательны и не лишены определенного смысла. Ибо я прибыл сюда, чтобы еще раз лицом к лицу встретиться с молодой женщиной, которую когда-то любил так нежно, как никого на свете, любил с того самого момента, когда судьба впервые столкнула нас на пустынной дороге в Шотландии всего через несколько часов после того, как на ее глазах погибла в пламени костра мать; опустошенное выражение на бледном лице прикованной цепью к повозке красавицы произвело на меня гораздо большее впечатление, нежели ее очарование, и навсегда врезалось в память…
Если ты вообще ее помнишь, то, наверное, уже догадался, о ком идет речь. Но прошу тебя, наберись терпения и не забегай вперед… Ибо в то время, как я ездил взад-вперед перед костром, прислушиваясь к косноязычной и тупой похвальбе двух местных виноторговцев, рассказывавших друг другу о тех сожжениях ведьм, свидетелями которых они были прежде (словно эти воспоминания могли являться предметом гордости), я еще не знал всей истории жизни графини. Теперь знаю.
Наконец, приблизительно часов около пяти, я отправился на самый лучший из постоялых дворов города. Этот постоялый двор одновременно и самый старый – он располагается прямо напротив собора, а следовательно, из всех окон его обращенного к площади фасада открывается вид на двери Сен-Мишель и на только что описанное мною место казни.
Разумеется, ожидавшееся событие вызвало большой наплыв желающих на него поглазеть, и я вполне справедливо опасался, что свободных комнат в этом заведении уже не осталось. Можешь ли вообразить мое удивление, когда я узнал, что люди, занимавшие лучшие передние апартаменты, только что выдворены оттуда, ибо, невзирая на их изящные наряды и светские манеры, за душой у них не оказалось ни гроша. Я тут же внес названную мне весьма умеренную сумму в качестве платы за эти «превосходные покои» и, попросив принести побольше свечей, дабы иметь возможность писать ночью – что сейчас и делаю, – поднялся по маленькой скрипучей лестнице в свое временное пристанище, которое нашел вполне сносным: приличный соломенный матрац и не слишком грязное постельное белье, если учесть, что я находился не в Амстердаме, небольшой очаг, в котором при такой теплой сентябрьской погоде я не нуждался; окна, хоть и маленькие, смотрят прямо на костер.
– Вам будет превосходно видно отсюда, – с гордостью заверил меня хозяин постоялого двора.
Да-а-а, он, наверное, успел повидать немало подобных зрелищ. Интересно, какие мысли по поводу происходящего бродят у него в голове? Не успел я задаться этим вопросом, как хозяин сам, по собственной инициативе, грустно качая головой, принялся рассказывать о необыкновенной красоте графини Деборы и о предстоящем событии.
– Значит, ее зовут Дебора? – спросил я.
– Да, Дебора де Монклев, наша прекрасная графиня. Правда, она не француженка. Ах, если бы только она была чуть более сильной ведьмой…
Хозяин умолк на полуслове и низко склонил голову.
Поверь, Стефан, мне словно нож в грудь вонзили. Я мгновенно догадался, о ком идет речь, и с трудом нашел в себе силы продолжить разговор. Но все же сумел взять себя в руки.
– Умоляю вас, расскажите подробнее, – попросил я.
– Увидев умирающего мужа, она сказала, что не может его спасти, что это не в ее власти…
Трактирщик снова замолчал, и я слышал лишь его печальные вздохи.
Стефан, мы уже наблюдали великое множество аналогичных случаев. Как только деревенская знахарка заявляет, что не в силах кого-то вылечить, ее тут же объявляют ведьмой. Хотя прежде все считали ее доброй колдуньей и даже не заикались о дьяволе. Здесь повторилась та же история.
Я присел к письменному столу, за которым пишу и сейчас, убрал свечи, затем отправился вниз, где в недрах темного и сырого каменного зала пылал небольшой очаг, возле которого грелись, либо иссушали свою бренную плоть, несколько местных философов. Удобно устроившись за одним из столов и заказав ужин, я изо всех сил пытался прогнать навязчивую мысль, всякий раз возникающую у меня при виде уютно горящего очага: ведь возведенные на костер поначалу тоже ощущают лишь приятное тепло, однако постепенно оно превращается в нестерпимый жар, несущий мучения и агонию.
– Принесите самого лучшего вина, – приказал я, – и позвольте угостить собравшихся здесь досточтимых господ в надежде, что они поведают мне все, что им известно о здешней знаменитой ведьме, – сам я знаю о ней очень мало.
Приглашение мое было с готовностью принято, и я ужинал в окружении великого множества болтунов, пытавшихся говорить одновременно и все время перебивавших друг друга, так что мне пришлось поочередно выбирать кого-то одного и просить, чтобы остальные молчали до тех пор, пока он не закончит.
– Каким образом графине были предъявлены обвинения? – без обиняков спросил я.
Из череды нестройных ответов удалось выяснить, что во время верховой прогулки в лесу граф упал с лошади и после этого происшествия с большим трудом добрался до дома. Обильный обед и хороший сон восстановили, казалось бы, его силы, он почувствовал себя вполне отдохнувшим и уже собирался было отправиться на охоту, однако внезапно пронзившая тело боль заставила графа вернуться в постель.
Всю ночь графиня вместе со свекровью провела у постели мужа, прислушиваясь к его стонам.
– Повреждение у него скрыто глубоко внутри, – объяснила она. – Я ничем не могу ему помочь. Вскоре у него пойдет горлом кровь. Мы должны сделать все возможное, чтобы облегчить его страдания.
Действительно, как она и предсказывала, вскоре у графа изо рта хлынула кровь. Он застонал еще громче и умолял жену, излечившую многих людей, принести ему лучшие свои лекарства. Графиня еще раз объяснила свекрови и детям, что травма, полученная графом, чересчур тяжела и она бессильна спасти мужа. В глазах ее при этом стояли слезы.
– Как ведьма может плакать, я вас спрашиваю? – подал голос хозяин постоялого двора, который вытирал со стола, слушая рассказ.
Я согласился с ним, сказав, что, насколько мне известно, ведьмы не умеют плакать.
Мои собеседники продолжали подробно описывать страдания графа, его стоны, постепенно, по мере того как боль усиливалась, перешедшие в крики, хотя жена, стараясь облегчить мучения и позволить мужу впасть в забытье, в изобилии поила его вином и настойками из трав.
– Спаси меня, Дебора! – молил граф, не обращая внимания на подошедшего к постели священника. Однако по прошествии времени, почувствовав приближение последнего часа, побледневший, истекающий кровью граф дрожащей от лихорадки рукой поманил к себе священника и объявил, что его жена – ведьма и всегда была таковой и что ее мать сожгли по обвинению в колдовстве, а он теперь страдает за их прегрешения.
Священник в ужасе отпрянул, полагая, что столь страшные обвинения не более чем бред умирающего, ибо многие годы этот святой отец восхищался графиней и жил за счет ее щедрот. Однако старая графиня приподняла сына за плечи и, усадив поудобнее в подушках, велела:
– Говори, сын мой.
– Ведьма, вот кто она и кем всегда была. Она сама во всем мне призналась, коварно околдовывая при этом, притворяясь невинной молодой невестой и плача на моей груди. Хитростями и уловками она привязала меня к себе и приобщила к своим злым деяниям. Еще в Шотландии, в городке Доннелейт, мать обучила ее черной магии и там же впоследствии была сожжена прямо на глазах у дочери.
Своей жене, которая, рыдая, стояла на коленях у его постели, закрыв лицо руками, граф крикнул:
– Дебора, ты видишь мои мучения! Во имя Господа нашего, ответь мне! Ты спасла жену пекаря, ты спасла дочку мельника – почему же ты не хочешь спасти меня?
Граф впал в такое неистовство, что священник не смог дать ему последнего причастия, и граф умер, изрыгая проклятия. Воистину ужасная смерть.
Едва закрылись его глаза, графиня словно лишилась разума: она звала мужа, заверяла его в своей любви, а затем как мертвая рухнула на пол. Дети – сыновья Кретьен и Филипп и дочь Шарлотта – бросились к матери, пытаясь утешить ее и привести в чувство, но она продолжала лежать в полном оцепенении.
Однако старая графиня запомнила последние слова сына и времени даром не теряла. Она тут же направилась в покои Деборы и обнаружила в шкафах не только мази, отвары и прочие лечебные снадобья, но и некую странную куклу – грубо вырезанную из дерева, с костяной головой, на которой были нарисованы глаза и рот, а сверху приклеены черные волосы с вплетенными в них маленькими, вырезанными из шелка цветочками. Старая графиня в ужасе швырнула куклу на пол, уверенная, что та может быть предназначена только для совершения злых деяний, – слишком уж она походила на кукол, которые крестьяне вырезали из рога для своих древних обрядов в праздник костров, против чего всегда яростно выступали священники. Открыв другие шкафы и ящики, старая графиня увидела неисчислимое количество драгоценных камней и золота – россыпью, в шкатулках или в шелковых мешочках; все это богатство, по словам старой графини, невестка намеревалась украсть после смерти мужа.
Дебору немедленно арестовали, а старая графиня повела внуков на свою половину, дабы объяснить им суть и природу неожиданно открывшегося страшного зла и побудить их выступить вместе с ней против матери-ведьмы, тем самым избавив от опасности собственные невинные души.
– Только ведь все прекрасно знали, – добавил сын владельца постоялого двора, самый разговорчивый из всех собравшихся, – что драгоценности принадлежали молодой графине и что она привезла их из Амстердама, где была замужем за богатым человеком, но потом овдовела. А наш граф, до того как отправился на поиски богатой жены, помимо приятной наружности имел за душой лишь отцовский замок и землю и щеголял в потертой одежде.
Ты даже представить себе не можешь, Стефан, как больно ранили меня эти слова. Но будь терпелив, а я продолжу свое повествование.
После заявления молодого человека со всех сторон послышались горестные вздохи.
– Графиня всегда была щедрой и не тряслась над своим золотом, – сказал один из присутствующих. – Она не отказывала в помощи никому – достаточно было только прийти к ней и попросить.
– Нет сомнения, она – могущественная ведьма, – заметил другой. – Иначе как смогла бы она подчинить себе столь многих людей, в том числе и графа?
Но в тоне говорившего не было ни страха, ни ненависти.
Стефан, у меня голова шла кругом.
– Выходит, деньги теперь находятся у старой графини, – констатировал я, отчетливо понимая истинную причину старухиных козней. – Но умоляю вас, скажите, что сталось с той куклой.
– Исчезла! – хором, словно на литании в соборе, ответили мои собеседники. – Исчезла…
Однако Кретьен поклялся, что уже видел это чудище и знал, что оно от Сатаны, а также свидетельствовал, что мать разговаривала с куклой точно с идолом.
Затем собравшиеся вновь зашумели и загалдели все разом. Их пылкие речи сводились к тому, что еще до знакомства с графом прекрасная Дебора почти наверняка умертвила своего амстердамского мужа, ибо именно так поступают все ведьмы, а кто станет отрицать, что она ведьма, после того как открылась правда о ее матери.
– Но доподлинно ли доказана истинность всего, что рассказывают о смерти матери Деборы? – не унимался я.
– После того как графиня подала апелляцию в парижский парламент, оттуда прислали запрос в Тайный совет Шотландии и получили подтверждение того факта, что более двадцати лет назад в Доннелейте действительно сожгли некую шотландскую ведьму, а ее оставшуюся в живых дочь, Дебору, увез с собой какой-то странствующий богослов.
Мое сердце словно перестало биться, ибо я понял, что надеяться больше не на что. Разве можно найти более сильный аргумент против графини, чем свидетельство того, что ее мать когда-то сожгли как ведьму? И нужно ли после этого спрашивать, как отнесся парижский парламент к ее апелляции?
– Да, все оказалось правдой, и вместе с официальной бумагой из Парижа прислали небольшую книжицу с картинками, которая до сих пор широко распространяется в Шотландии. Так вот, в ней рассказывается о злой ведьме из Доннелейта, которая была повитухой и считалась искусной знахаркой, пока не раскрылись ее дьявольские занятия.
Стефан, если ты до сих пор не узнал из моего рассказа ту самую дочку шотландской ведьмы, тогда ты просто забыл всю историю. Но у меня в тот момент отпали последние сомнения – здесь не могло быть ошибки. «Моя Дебора…» – беззвучно прошептал я, чувствуя, как сжалось сердце.
Заявив собравшимся, что в свое время мне довелось стать свидетелем многих казней и в будущем я надеюсь увидеть еще не одну, я попросил назвать имя шотландской ведьмы, пояснив, что, возможно, в ходе своих исследований уже читал материалы по ее процессу.
– Мэйфейр, – ответили мне. – Сюзанна из Мэйфейра, которая, за неимением фамилии, называла себя Сюзанной Мэйфейр.
Дебора… Та самая девочка, которую много лет назад мне посчастливилось спасти в горах Северной Шотландии.
– Знаете, святой отец, в этой маленькой книжечке о шотландской ведьме столько ужасающих сведений, что просто волосы встают дыбом, – сказал мне кто-то.
– Подобные книжки отнюдь не Священное Писание, – пренебрежительным тоном ответил я.
Собравшиеся продолжили свои рассказы и сообщили мне, что все документы, касающиеся суда над Сюзанной Мэйфейр, парижский парламент передал по инстанциям и сейчас они находятся в руках инквизитора.
– Был ли обнаружен в покоях графини какой-нибудь яд? – спросил я, пытаясь заполучить хоть крупицы достоверных сведений.
Мне отвечали, что яда не нашли, но это уже не играло роли, ибо обвинения против графини были чересчур серьезными: свекровь слышала, как Дебора взывала к невидимым существам, и ее свидетельство в этом поддержали Кретьен и Филипп – и даже Шарлотта, которая, впрочем, не пожелала давать показания против своей матери и предпочла скрыться; очевидцами проявлений невероятной силы графини объявили себя и другие люди, утверждавшие, что она обладала способностью передвигать предметы, не касаясь их, предсказывать будущее и знала множество вещей, немыслимых для простого смертного.
– Однако она так ни в чем и не созналась?
– Не кто иной, как дьявол, вверг ее во время пыток в состояние забытья, – ответил сын хозяина здешнего заведения. – Кто еще может погрузить человека в полное оцепенение, когда его пытают каленым железом?
К этому времени я чувствовал себя уставшим, разбитым и почти раздавленным тем, что довелось услышать, однако продолжал свои расспросы:
– И графиня не назвала сообщников? Насколько мне известно, от обвиняемых прежде всего добиваются, чтобы они выдали сообщников.
– Так она же самая могущественная ведьма из всех, о ком знали в здешних краях, святой отец, – ответил мне местный виноторговец. – К чему ей помощники? Когда инквизитор услышал имена тех, кого графине удалось вылечить, он уподобил ее величайшим колдуньям древности и сравнил с самой Аэндорской ведьмой.
– Окажись здесь сейчас кто-либо равный мудростью Соломону, он бы с этим согласился, – сказал я.
Но местные мудрецы не слышали моих слов.
– Если и была в наших местах другая ведьма, то это, несомненно, Шарлотта, – заявил старый виноторговец. – Да, это было поистине невиданное зрелище, когда она приходила к воскресной мессе в сопровождении нескольких негров в шелковых одеждах и с париками на голове, да еще и позволяла им войти вместе с ней в церковь! А за ее малолетним сыном присматривали три мулатки. Муж ее, высокий, бледный, тонкий, как ива, с детства страдал от общего расслабления организма, причем болезнь поразила его так сильно, что даже мать Шарлотты не смогла его вылечить. По приказанию Шарлотты негры на руках носили своего хозяина по всему городу, поднимали по ступеням, подносили к его губам бокал с вином, а потом вытирали салфеткой подбородок. Они сиживали за этим самым столом: муж Шарлотты, изможденный, как святой с церковной фрески, а вокруг него – все эти черные физиономии со сверкающими глазами. Самый черный и высокий, которого звали Реджинальд, рокочущим голосом читал хозяину книгу. Подумать только! Шарлотта жила среди таких страшилищ с восемнадцати лет – с тех самых пор, как совсем еще юной девушкой вышла замуж за Антуана Фонтене с острова Мартиника.
– Уж точно, это Шарлотта выкрала куклу из шкафа, – сказал сын хозяина постоялого двора, – чтобы та не попала в руки священника. Никто другой из перепуганных обитателей дома не отважился бы даже прикоснуться к этой штуке.
– Однако, как вы сами только что сказали, мать Шарлотты не могла избавить зятя от недуга, – осторожно заметил я. – Равно как и Шарлотта – это совершенно очевидно. Следовательно, вполне возможно, что эти женщины вовсе и не ведьмы.
– Лечение и проклятие совсем не одно и то же, – ответил мне виноторговец. – Вот если бы они пользовались своим даром только во имя исцеления… Но какое отношение к исцелению может иметь сатанинская кукла?
– А как тогда прикажете понимать бегство Шарлотты? – подал голос еще один участник разговора – он лишь недавно присоединился к собравшимся и казался чрезмерно возбужденным. – Что еще может означать такой поступок, кроме как подтвердить тот факт, что обе они – и мать, и дочь – ведьмы? Не успели графиню арестовать, Шарлотта тут же сбежала с мужем, ребенком и всеми своими чернокожими слугами в Вест-Индию, откуда все они когда-то и прибыли в наш городок. Однако перед тем Шарлотта все же успела побывать в тюрьме и провела наедине с матерью более часа. Разрешение на свидание она получила исключительно по глупости стражников, поверивших, будто ей удастся убедить мать признаться в содеянных злодеяниях. Да у Шарлотты и в мыслях не было ничего подобного!
– Похоже, она мудро поступила, – сказал я. – И куда же сбежала Шарлотта?
– Говорят, на Мартинику, вместе со своим бледным и убогим мужем-калекой, который там нажил целое состояние на плантациях. Но никто достоверно не знает, так ли это. Инквизитор написал на Мартинику, требуя, чтобы власти допросили Шарлотту, но ответа не получил, хотя прошло уже довольно много времени. Да и можно ли надеяться, что в тамошних местах существует правосудие?
Более получаса я слушал их болтовню о том, как происходил суд, как Дебора заявила о своей невиновности в присутствии судей и тех горожан, которым позволили находиться в зале суда; о том, как после приговора она написала прошение его величеству королю Людовику, как судьи послали в Доле за палачом, как Дебору раздели в камере донага и сначала обстригли ее длинные иссиня-черные волосы, а затем обрили голову наголо и внимательно осмотрели все тело в поисках дьявольских отметин.
– И что же, нашли? – спросил я, дрожа от кипевшей внутри ненависти к подобным процедурам и стараясь не воскрешать в памяти глаза девочки из прошлого.
– А как же, две отметины, – ответил хозяин. Он только что присоединился к нам вместе с оплаченной мною третьей бутылкой белого вина и теперь разливал его по бокалам. – Графиня заявила, что эти метки у нее с рождения, что точно такие же можно найти у каждого человека, и потребовала – если судьи считают подобные пятна доказательством вины – проверить на этот предмет всех горожан. Ей, однако, не поверили. К тому времени Дебора сильно побледнела и отощала от голода, но по-прежнему оставалась красавицей.
– Неужели действительно красавицей? – удивился я.
– Она и сейчас походит на прекрасную лилию, – печально ответил старый виноторговец. – Очень белую и чистую. Что говорить, ее сила очаровывать каждого так велика, что ее любят даже тюремщики. А священник рыдает во время причастия – он не отказал ей в этом утешении, хотя она и не созналась.
– Знаете, она могла бы соблазнить самого Сатану. Потому-то ее и называют невестой дьявола.
– Но инквизитора она соблазнить не в силах, – заметил я.
Собравшиеся закивали, не поняв, что это была лишь горькая шутка.
– А дочь? Прежде чем покинуть город, она говорила что-нибудь по поводу виновности или невиновности матери? – поинтересовался я.
– Никому не сказала ни слова. А под покровом ночи сбежала.
– Ведьма, – опять вмешался в разговор хозяйский сын. – Иначе разве бросила бы она свою мать одну, когда против той обратились даже собственные сыновья?
На этот вопрос ответить не смог никто, но я и не нуждался в их мнении.
К этому времени, Стефан, мне хотелось лишь одного: поскорее уйти с постоялого двора и повидаться с приходским священником, хотя, как ты знаешь, это всегда наиболее опасное дело. Что, если инквизитор, который пирует на деньги, заработанные на всеобщем безумстве, заподозрит неладное и узнает меня, вспомнив по каким-нибудь прошлым встречам, а уж тем более если он, не приведи бог, поймет, кто прячется под рясой богатого священника и чем на самом деле я занимаюсь?
Меж тем мои новые приятели с готовностью продолжали поглощать заказанное мною вино и вновь заговорили о несравненной красоте графини, в годы молодости привлекшей к ней внимание многих известных амстердамских художников, которые с удовольствием писали ее портреты. О, об этом я мог бы рассказать им и сам, однако промолчал и через некоторое время, охваченный душевной болью, покинул своих собеседников, заказав для них на прощание еще одну бутылку вина.
Вечер был теплый, окна домов распахнуты, отовсюду слышались разговоры и смех, а на ступенях собора еще толпились запоздалые прихожане, в то время как многие уже поудобнее устраивались у стен, готовясь к предстоящему зрелищу. Однако смотревшее на колокольню высокое зарешеченное окно камеры, в которой содержали Дебору, оставалось темным – оттуда не пробивалось ни единого проблеска света.
Чтобы добраться до ризницы, находившейся с другой стороны громадного собора, мне пришлось буквально перешагивать через сидящих и бурно обсуждающих события людей. Потом я долго стучал дверным молотком, пока наконец какая-то старуха не впустила меня и не позвала пастора. Вышедший навстречу сгорбленный седой священник после радушного приветствия выразил сожаление по поводу своего неведения о присутствии в городе странствующего собрата и настоятельно предложил немедленно покинуть постоялый двор и перебраться под его кров.
Он охотно принял мои объяснения и с легкостью поверил выдуманной истории о том, что будто бы по причине больных рук, не позволявших проводить службы, я получил освобождение от своих обязанностей, равно как и множеству других вымышленных сведений и фактов, которые я был вынужден ему сообщить.
Видимо, мне все же сопутствовала некоторая удача, ибо оказалось, что инквизитор приглашен на великосветский прием, устроенный в замке старой графиней. Туда же стеклась вся местная знать, поэтому нынешним вечером он сюда носа не покажет.
Пастор был явно удручен тем, что его не пригласили в замок. Чувствовалось также, что его гложет обида: все бразды правления забрали судья, палач и прочая церковная шушера, в обилии слетающаяся на такого рода судилища.
Пока священник вел меня через свои тускло освещенные, пропитанные пылью покои, я думал о том, как ему, да и всем остальным обитателям этого городишки, повезло: ведь стоило графине, дрогнув под пытками, назвать хоть какие-то имена, и, возможно, добрая половина жителей оказалась бы сейчас в тюрьме. Однако она предпочла умереть одна. Такой силы я не мог себе вообразить.
Ты знаешь, Стефан, подобные люди находились всегда, хотя к тем, кто не выдерживал истязаний, мы не испытываем ничего, кроме сострадания.
– Побудьте со мной немного, и я расскажу вам все, что мне известно о ней, – предложил священник.
Питая весьма слабую надежду на то, что горожане могли ошибаться, я немедленно задал старику наиболее важные вопросы. Подавалась ли апелляция местному епископу? Да, но он нашел графиню виновной. А в Парижский парламент? Там отказались разбирать ее дело.
– Вы видели эти документы собственными глазами?
Он мрачно кивнул, потом достал из ящика в шкафу и подал мне тот мерзкий памфлет, о котором я недавно слышал, – с отвратительным изображением Сюзанны Мэйфейр, погибающей в языках пламени. Я резко отодвинул это чтиво подальше от себя.
– Неужели графиня действительно столь ужасная ведьма? – спросил я.
– Это было давно известно, – шепотом ответил священник, выгнув дугой брови. – Просто ни у кого не хватало смелости открыть правду. Однако умирающий граф, дабы очистить свою совесть, в конце концов сказал об этом, а старая графиня, прочитав написанную инквизитором «Демонологию», обнаружила там точное описание всех тех странностей, которые она и ее внуки давно уже наблюдали.
Священник глубоко вздохнул и, понизив голос до шепота, продолжил:
– Расскажу вам еще одну ужасную тайну. У графа была любовница, одна знатная и влиятельная особа, имя которой нельзя упоминать в связи с этим процессом. Но из ее собственных уст мы слышали, что граф боялся своей жены и в ее присутствии прилагал неимоверные усилия, стараясь не думать о любовнице, ибо графиня могла читать мысли.
– Такому совету могли бы последовать многие женатые мужчины, – раздраженно возразил я. – Но что это доказывает? Ничего.
– Как же вы не понимаете? Ведь именно по этой причине графиня и отравила мужа. Она была уверена, что останется безнаказанной, ибо все сочтут его смерть следствием падения с лошади.
Я ничего не сказал в ответ.
– Но все догадываются, кто эта особа, – лукаво продолжал священник. – Завтра, когда соберется толпа, следите, куда обратятся все взоры, и вы увидите на зрительских скамьях возле тюрьмы графиню Шамийяр из Каркасона. Однако прошу учесть: я вам не говорил, что это именно она.
Я опять промолчал, все глубже погружаясь в состояние безысходности.
– Вы не можете себе представить, какую власть имеет дьявол над этой ведьмой, – продолжал старик.
– Умоляю вас, расскажите, – попросил я.
– Даже после жестокой пытки на дыбе, после испанского сапога, искалечившего ее ноги, после прикладывания к пяткам раскаленного железа она не созналась ни в чем, а только повторяла в муках имя матери и еще выкрикнула: «Роэлант! Роэлант!», а затем: «Петир!» – конечно же, то были имена ее бесов, ибо среди здешних знакомых графини нет никого, кто носил бы такие имена. И что вы думаете? Бесы тут же пришли ей на помощь, ввергли ее в забытье и таким образом избавили от боли.
Я был более не в состоянии слушать.
– Могу ли я встретиться с ней? – спросил я священника. – Мне очень важно своими глазами увидеть эту женщину и, если будет позволено, расспросить ее.
Достав большую толстую книгу ученых наблюдений, написанную по-латыни, которую, по моему твердому убеждению, старик вряд ли смог бы прочесть, я хвастливо заговорил о процессах над ведьмами, свидетелем которых был в Бромберге, о тамошней тюрьме для ведьм, где их пытали сотнями, и еще много о чем в том же духе, не забывая при этом приводить различные подробности, которые произвели на священника должное впечатление.
– Я провожу вас к ней, – наконец сказал он. – Но предупреждаю: это крайне опасно. Когда вы ее увидите, то поймете.
– В чем же заключается опасность? – спросил я, спускаясь по лестнице в сопровождении старика, который освещал путь свечой.
– В том, что эта женщина по-прежнему красива. Видите, как сильно любит ее дьявол. Потому-то мы и называем ее невестой дьявола.
По туннелю, проходившему под нефом собора – в древние времена римляне хоронили здесь умерших, – священник провел меня на другую сторону площади, в тюрьму. Мы поднялись по винтовой лестнице на самый последний этаж, где за массивной дверью, которую с трудом смогли открыть сами тюремщики, содержалась Дебора. Подняв свечу, священник указал в дальний угол длинной камеры.
Сквозь решетки сюда проникали лишь тонкие лучики света, но свеча позволила увидеть вполне достаточно: Дебора лежала на охапке сена – обритая наголо, исхудавшая, истерзанная пытками, облаченная в рваное одеяние из грубой ткани, но по-прежнему чистая и сияющая, словно лилия, как о том недавно мне говорили на постоялом дворе. При виде нас узница едва заметно кивнула, не выказав при этом ни малейших эмоций, а затем поочередно окинула обоих внимательным взглядом. В сиянии ее глаз и в выражении лица, лишенного даже бровей, было нечто неземное.
Стефан, такое лицо достойно сияющего нимба. Ты тоже его видел – написанное красками на полотне. Из моего дальнейшего повествования ты поймешь, о чем я.
Графиня даже не шевельнулась, но лишь спокойно и молчаливо взирала на нас. Она сидела, обхватив руками подтянутые к подбородку колени, словно ей было холодно.
Ты понимаешь, Стефан, что, поскольку я был знаком с этой женщиной, она вполне могла узнать меня, заговорить, обратиться ко мне с мольбами или, напротив, наброситься с проклятиями – словом, сделать нечто такое, что заставило бы священника усомниться в истинности всего, что я сообщил ему о себе. Но, признаюсь, в тогдашнем сумбуре мыслей я даже не подумал об этом.
А теперь позволь мне прервать свое горестное повествование и рассказать тебе о событиях давно прошедших дней…
Но прежде чем ты продолжишь чтение, пожалуйста, выйди из комнаты, спустись в главный зал Обители и взгляни на портрет темноволосой женщины кисти Рембрандта ван Рейна, который висит возле самых ступеней лестницы… Стефан, это моя Дебора Мэйфейр. Та самая женщина, которая сейчас, когда я пишу эти строки, сидит, дрожа от холода, в тюремной камере на другой стороне площади.
Я совсем недавно вернулся оттуда и в данный момент нахожусь в своей комнате на постоялом дворе. Как я уже писал, у меня предостаточно свечей и вина, а горящий в небольшом очаге огонь помогает прогнать ночную сырость. Я сижу за столом, лицом к окну, и теперь, пользуясь нашим обычным шифром, поведаю обо всем.
Как тебе известно, впервые я встретился с этой женщиной двадцать пять лет назад; мне тогда было восемнадцать, а ей всего-навсего двенадцать лет.
Это произошло еще до твоего вступления в Таламаску, да и я к тому времени состоял в ордене чуть более шести лет, попав туда мальчишкой-сиротой. Казалось, что костры, на которых сжигали ведьм, полыхали тогда по всей Европе, а потому мне пришлось раньше срока прервать обучение, чтобы сопровождать нашего старого ученого Юния Пауля Кеппельмейстера в странствиях по европейским землям, в ходе которых он успел познакомить меня лишь с немногими – и едва ли достаточно надежными – методами своей работы. Пытаясь спасти ведьм, он защищал их всеми доступными ему способами, а в разговорах с глазу на глаз советовал называть в качестве сообщников прежде всего самих обвинителей, а также жен самых почитаемых горожан, дабы дискредитировать следствие и лишить основания первоначальные обвинения.
Путешествуя с ним, я постепенно стал понимать, что мы всегда искали людей, обладающих магическими способностями, будь то чтение мыслей, передвижение предметов или общение с духами; однако даже в результате самых тщательных поисков крайне редко удавалось обнаружить истинного мага, а если быть точным, таковые едва ли вообще встречались на нашем пути.
Повторяю, мне шел восемнадцатый год, и это было мое первое далекое путешествие с того времени, как я оказался в Обители и приступил к обучению, а потому, когда Юний заболел и умер в Эдинбурге, я не знал, что делать. Мы направлялись на процесс одной шотландской знахарки, широко известной своим даром целительницы, которая прокляла свою односельчанку-молочницу и за это была обвинена в колдовстве, хотя с той женщиной не случилось ничего дурного.
В ночь перед смертью Юний велел мне самостоятельно продолжить путь в горную шотландскую деревушку и надежно обосноваться там под видом молодого швейцарского богослова-кальвиниста. Я был слишком молод, чтобы кто-либо мог принять меня за священника, и посему не мог воспользоваться документами Юния. До того момента я путешествовал как его преданный и старательный компаньон и носил скромную протестантскую одежду – в таком обличье я и отправился дальше, теперь уже в одиночестве.
Сожжения ведьм в Шотландии ужасали меня. Как ты знаешь, шотландцы были и остаются столь же злобными и беспощадными, как французы и немцы, ничему, похоже, не научившись у более милосердных и разумных англичан. Предпринимая это первое самостоятельное путешествие, я испытывал такой страх, что не в силах был оценить даже красоту шотландских высокогорных лугов.
Более того, увидев, что жители маленькой, расположенной в совершенной глуши деревушки не знали других занятий, кроме разведения овец, я еще сильнее испугался их невежества, дикости и суеверия. Свою лепту вносили и расположенные неподалеку развалины некогда величественного собора, торчавшие из высокой травы подобно костям левиафана, а также видневшиеся вдалеке, на противоположной стороне глубокой долины, руины заброшенного замка с круглыми башнями и маленькими окнами-бойницами.
Как я смогу хоть чем-то оказаться здесь полезным, если рядом нет Юния, всегда готового прийти мне на помощь? Добравшись наконец до самой деревни, я понял, что опоздал: ведьму сожгли несколько часов назад, и теперь возле места казни стояли телеги, дабы увезти прочь ее останки и головешки костра.
Одна телега за другой наполнялись золой, почерневшими поленьями, костями и углями, а затем провожаемая угрюмыми взглядами обитателей деревушки процессия выехала за ее пределы и направилась в луга. Тогда-то я и встретил Дебору Мэйфейр, дочь ведьмы.
Руки у нее были связаны, платье порвано и запачкано. Устроители казни взяли девочку, чтобы она своими глазами увидела, как пепел ее матери будет развеян по ветру.
Она стояла, не произнося ни звука. Расчесанные на прямой пробор черные волосы густыми локонами ниспадали на спину, голубые глаза оставались сухими.
Какая-то старуха, стоявшая возле меня и взиравшая на происходящее, сказала:
– Девчонка не пролила ни слезинки – явный ведьмин признак.
Но мне-то было знакомо это пустое выражение детского лица, сонная походка и безразличие к происходящему, когда на ее глазах выгребали содержимое телег и лошади копытами расшвыривали по земле золу и пепел. Примерно в таком же состоянии я бродил по улицам Амстердама, осиротев после смерти отца. Помню, как люди говорили что-то, обращаясь ко мне, но я не удостаивал их ответом и даже не поворачивал головы. Не было такой силы, которая могла бы заставить меня в то время выйти из ступора. Даже когда меня трясли и шлепали, я сохранял все то же чрезвычайное спокойствие и лишь слегка удивлялся, с чего это кому-то понадобилось совершать столь странные действия. Мне было гораздо интереснее смотреть на косые лучи солнца, освещавшие стены, чем видеть свирепые лица или прислушиваться к рычанию, срывавшемуся с перекошенных злобой губ.
После сожжения матери высокую, статную, исполненную достоинства двенадцатилетнюю девочку отхлестали плетьми. Взрослые насильно повернули ее голову так, чтобы она видела, как плеть со свистом опускается на ее спину.
– Что с нею будет дальше? – спросил я у старухи.
– Девчонку надлежало бы сжечь, но они боятся, – ответила та. – Она слишком молода и зачата в веселье. Никто не отважится причинить вред зачатому в веселье ребенку – ведь неизвестно, кем может оказаться его отец.
Произнося последние слова, старуха бросила выразительный взгляд в сторону замка, прилепившегося к высоким и совершенно голым скалам, вздымавшимся по другую сторону зеленой долины.
Не тебе говорить, Стефан, что в период охоты на ведьм наряду со взрослыми погибло немало детей. Но в каждой деревне свои обычаи. А я находился в Шотландии и понятия не имел ни что такое «зачатая в веселье», ни кто являлся хозяином замка, как не знал и того, был ли в словах старухи хоть какой-нибудь смысл.
Я молча наблюдал, как девочку посадили в телегу и повезли обратно в деревню. Когда лошади побежали быстрее, ветер разметал ее черные волосы. Бедняжка сидела, устремив взгляд вперед, и за всю дорогу ни разу не повернула головы. Когда грубо сделанные деревянные колеса затряслись по колеям и ухабам проселочной дороги, один из сидевших рядом с девочкой негодяев покрепче ухватил ее, не давая упасть с телеги.
– Эх, нужно было бы сжечь ее, и дело с концом, – заявила старуха, словно продолжая начатый со мною спор, в то время как я не произнес за все это время ни слова. Плюнув в сторону, она перевела взгляд на замок и добавила: – Если герцог не пошевелится, чтобы их остановить, я так думаю, они все-таки спалят девчонку.
Именно тогда я и принял решение сделать все возможное, чтобы пусть даже хитростью, но увезти ребенка.
Оставив старуху пешком возвращаться домой, я сел на телегу и отправился вслед за Деборой, которая за весь путь лишь однажды очнулась от своего оцепенения. В тот момент мы проезжали мимо древних камней неподалеку от деревни – я имею в виду те массивные, образующие круг валуны, которые стоят так с незапамятных времен и о которых ты знаешь намного больше моего. На этот странный хоровод девочка смотрела с нескрываемым любопытством, хотя причина столь явного интереса осталась для меня загадкой.
Потом я на какое-то мгновение увидел одинокую человеческую фигуру, стоявшую довольно далеко от дороги, в поле. За спиной этого человека разворачивалась панорама долины. Незнакомец бросил ответный взгляд на девочку. Я отметил, что по возрасту он был не старше меня: высокий, худощавый, с темными волосами. Однако я едва мог его видеть, ибо он стоял против света и потому казался прозрачным. Возможно, то был и не человек, а какой-то дух, подумалось мне.
Когда телега с девочкой проезжала мимо того места, мне показалось, что их взгляды встретились, но я могу утверждать с уверенностью лишь то, что в течение какого-то мгновения видел некоего человека или нечто на него похожее. Я упомянул об этом только потому, что девочка выглядела совершенно отрешенной, и тот эпизод может иметь отношение к нашей истории. Сейчас я думаю, он действительно имеет к ней отношение, но об этом мы с тобой поразмыслим позже. Итак, я продолжаю…
Приехав в деревню, я немедленно направился к священнику и к членам комиссии, назначенной шотландским Тайным советом. Они не успели еще разъехаться – все сидели за столом на постоялом дворе. Таков был обычай: устраивать сытный обед после казни ведьмы, зачастую за счет ее имущества. Хозяин постоялого двора тут же рассказал мне, что в хижине ведьмы обнаружили много золота, которое пошло в уплату за проведение суда, пытки, на жалованье палачу и судье, проводившему дознание. Золотом сожженной Сюзанны рассчитались за дрова и уголь для ее костра и, разумеется, за вывоз пепла.
– Отобедайте с нами, – предложил мне этот малый, окончив свои пояснения. – Ведьма платит. Там осталось еще достаточно золота.
Я отказался. Слава богу, ко мне не приставали с расспросами. Я тут же отправился к членам комиссии, заявил, что являюсь богословом и человеком богобоязненным, и спросил, не могу ли я забрать дочку ведьмы с собой в Швейцарию, чтобы отвезти ее к одному благочестивому швейцарскому священнику, который готов принять девочку, воспитать из нее настоящую христианку и сделать так, чтобы она навсегда забыла о матери.
Мое обращение к этим людям было излишне пространным, хотя, по сути, им было достаточно услышать слово «Швейцария». Собравшиеся без обиняков признались, что хотят избавиться от девчонки, да и герцог тоже, но только не путем сожжения, ибо девочка была зачатой в веселье и в деревне боялись ее сжигать.
– Ради бога, объясните же мне, что означает «зачатая в веселье»? – попросил я.
Мне рассказали, что в горных шотландских деревнях люди и по сей день привержены старым обычаям. Так, на первое мая они зажигают на лугах огромные костры, обязательно добывая огонь с помощью кресала или трением палочек. Около таких костров люди пляшут и веселятся ночь напролет. В разгуле этого праздника мать девочки, Сюзанна, самая красивая девушка в деревне, избранная в том году майской королевой, и зачала свое дитя.
Девочка считалась зачатой в веселье, а потому – наиболее любимой, ибо никто не знал, кто ее отец. Им мог оказаться как любой из деревенских мужчин, так и человек благородных кровей. А в древние времена, языческие – и теперь, слава богу, давно позабытые, хотя в здешних деревнях их никак не могут забыть окончательно, – зачатые в веселье считались детьми богов.
– Возьмите ее с собой, – сказали мне члены комиссии, – и отвезите к вашему доброму швейцарскому пастору. Герцог будет только рад. Но на дорогу съешьте и выпейте чего-нибудь, ибо ведьма заплатила за угощение и его хватит на всех.
Менее чем через час я выехал из деревни, усадив девочку впереди себя на лошадь. Мы вновь проехали через пепел на перекрестке дорог, но моя спутница даже не взглянула на него. Зрелище круга из камней на сей раз тоже оставило ее равнодушной. А когда мы двинулись по дороге, тянущейся по берегам озера Лох-Доннелейт, девочка не бросила прощального взгляда и на замок.
Уже на первом постоялом дворе я в полной мере осознал всю тяжесть ответственности за содеянное мною. Девочка находилась в моей власти – немая как рыба, беззащитная, очень красивая и в определенном отношении вполне взрослая. А сам я, несмотря на юношеский возраст, тоже был уже далеко не мальчишкой. Я забрал девочку без позволения Таламаски и по возвращении мог ожидать целого града упреков.
Мы поселились в разных комнатах, ибо это показалось мне единственно приемлемым решением. Но я боялся оставлять Дебору одну, опасаясь, как бы она не сбежала, и, завернувшись в плащ, словно он каким-то образом мог удержать меня от необдуманных поступков, я улегся на соломе напротив девочки и, глядя на нее, принялся размышлять, как быть дальше.
В дрожащем пламени свечей я разглядел, что по нескольку черных локонов девочки скручены в два небольших пучка с обеих сторон и закреплены достаточно высоко, чтобы удерживать сзади остальную массу волос. Глаза ее походили на кошачьи – овальные, узкие и чуть-чуть загнутые с внешних концов – и светились в темноте, а округлые скулы были высокими, нежными и изящно очерченными. Иными словами, лицо Деборы казалось слишком утонченным, чтобы принадлежать крестьянке. Под рваным платьишком виднелась высокая полная грудь взрослой женщины, а ноги, скрещенные перед ней на полу, отличались точеностью линий. При одном только взгляде на ее губки мне хотелось впиться в них поцелуем… Подобные фантазии, теснившиеся в голове, будили во мне стыд.
Прежде я думал лишь о том, как бы спасти девочку. Теперь же мое сердце колотилось от желания. А двенадцатилетняя сирота просто сидела и смотрела на меня.
Меня очень занимало, о чем она думает, хотелось прочесть ее мысли. Но, похоже, девочка поняла это и наглухо закрыла свой разум.
Наконец до меня дошли простейшие вещи: ее ведь нужно накормить и подобающим образом одеть – «открытие», сравнимое с тем, что солнечный свет согревает, а вода утоляет жажду. Я распорядился насчет пищи для девочки, заказал вина, попросил найти для нее подходящую одежду, а кроме того, принести лоханку теплой воды и гребень для волос.
Дебора взирала на все так, словно не знала, что это такое. Теперь, при свете свечей, я увидел, что тело ее покрыто грязью, на нем остались следы от ударов плетью. Девочка была очень худа: кожа да кости – иначе не скажешь.
Стефан, какой голландец не счел бы омерзительным подобное зрелище? Клянусь тебе, когда я раздевал и отмывал Дебору, меня переполняла жалость к несчастной малышке. Но мужчина во мне сгорал в адском пламени при виде этой белой, нежной на ощупь кожи и великолепно сложенного тела, вполне готового к деторождению. К тому же Дебора не оказывала мне ни малейшего сопротивления, пока я мыл ее, одевал и расчесывал ее волосы.
В то время я кое-что знал о женщинах, но, откровенно говоря, далеко не столь много, как о книгах. Создание, находившееся передо мной, в своей наготе и молчаливой беспомощности казалось мне еще более загадочным. Тем не менее девочка безмолвно сверлила меня горящими глазами, которые почему-то пугали меня и заставляли думать, что, допусти я хоть одно недостойное движение, касаясь ее тела, она поразит меня насмерть.
Когда я омывал следы от плети на ее теле, Дебора даже не вздрогнула.
Стефан, мне пришлось самому кормить ее с деревянной ложки. И хотя она прожевывала и глотала каждую порцию, сама ничем не помогала мне и ни к чему на столе не тянулась.
Среди ночи я проснулся, увидев во сне, как обладаю Деборой, и несказанно обрадовался, что этого не случилось наяву. Однако девочка не спала и следила за мной своими кошачьими глазами. Я тоже внимательно поглядел на нее, пытаясь разгадать ее мысли. Из незанавешенного окна лился лунный свет, а сквозь щели рамы в комнату проникал бодрящий холодный воздух. В этом бледном свете я увидел, что лицо девочки утратило прежнее безучастное выражение и теперь казалось злым и сердитым, что меня напугало. Она походила на дикого зверя, наряженного в синее платье с белым крахмальным воротником и дамскую шляпу.
Я попытался заговорить с нею по-английски, мягким, успокаивающим голосом объясняя ей, что со мною ей ничто не грозит, что я отвезу ее в такое место, где никто не станет обвинять ее в колдовстве, а люди, казнившие ее мать, сами нечестивы и жестоки.
Мои слова сильно удивили девочку, но она ни слова не сказала в ответ. Я продолжил рассказ, говоря ей, что слышал о ее матери. Ее мать была целительницей, приносившей облегчение больным. Такие люди существовали всегда, и вплоть до нынешних ужасных времен никто не называл их ведьмами. Но теперь суеверие охватило всю Европу, и если раньше людей убеждали, что человек не способен общаться с бесами, то теперь сама церковь верит в подобные вещи и разыскивает ведьм по всем городам и селениям.
Девочка вновь промолчала, но мне показалось, что лицо ее сделалось менее устрашающим, словно мои слова растопили копившийся внутри ребенка гнев. И вновь я прочел в ее взгляде недоумение и удивление.
Я рассказал ей, что принадлежу к ордену добрых людей, которые не хотят причинять зло или сжигать таких знахарок, как ее мать. Я говорил, что привезу ее в Обитель, где отнюдь не жалуют охотников на ведьм.
– Мы поедем не в Швейцарию, как я сказал там, в твоей деревне, а в Амстердам. Ты когда-нибудь слышала о нем? Это поистине великолепный город.
Казалось, что к Деборе вновь вернулась прежняя холодность. Слабая усмешка тронула ее губы, и она прошептала по-английски:
– Значит, ты не богослов. Ты лжец!
Я моментально подскочил к ней и взял ее за руку. Какое счастье, что она понимала по-английски и знала не только свой малопонятный местный диалект, ибо теперь я мог говорить с ней с большей уверенностью. Я объяснил девочке, что солгал ради ее спасения и что она должна верить в мои добрые намерения.
Но она сникла у меня на глазах, словно цветок, закрывший свои лепестки.
За весь наступивший день она не сказала мне ни слова, то же повторилось и на следующий день. Правда, теперь она ела самостоятельно и, как мне показалось, постепенно восстанавливала силы.
Когда мы добрались до Лондона и заночевали в гостинице, я проснулся от звука ее голоса. Я приподнялся на соломенном матраце, увидел, как она выглядывает из окна, и услышал, как она говорит с сильным шотландским акцентом:
– Убирайся от меня, дьявол! Я не желаю тебя больше видеть.
Когда Дебора отвернулась от окна, глаза ее блестели от слез. Свет от моей свечи ударял ей прямо в лицо, и в тот момент она казалась совсем взрослой. Дебора ничуть не удивилась, увидев, что я проснулся, ее лицо приобрело знакомое холодное выражение, она легла и повернулась к стене.
– И все-таки с кем ты говорила? – спросил я.
Она не ответила. Я сел в темноте и начал говорить с девочкой, не зная, слышит она меня или нет. Я сказал, что если она кого-то увидела, будь то призрак или дух, это еще не значит, что она видела дьявола. Кто решится сказать, чем являются эти существа? Я умолял ее рассказать о матери и о том, почему Сюзанна навлекла на себя обвинения в колдовстве. Теперь я не сомневался, что девочка унаследовала от матери определенные способности. Однако Дебора не откликнулась ни на одну мою просьбу.
Я сводил ее в баню и купил ей другое платье. Все это не вызвало у нее ни малейшего интереса. Она холодно взирала на толпы людей и проезжавшие кареты. Желая поскорее покинуть Лондон и вернуться на родину, я сменил наряд богослова на голландскую одежду, поскольку здесь она скорее могла вызвать уважение и готовность оказать мне услугу.
Но перемена в моем облике привела Дебору в состояние мрачного веселья, и она вновь окинула меня насмешливым взглядом, словно желая показать, что не сомневается в наличии у меня непристойных устремлений. Однако и сейчас, равно как и в прошлом, мои действия никоим образом не могли подтвердить ее подозрения. Но что, если она читала мои мысли и знала, что я постоянно представляю ее обнаженной – такой, какой видел, когда мыл ее тело? Я надеялся, что нет.
Мне думалось, что в новом платье Дебора выглядит просто красавицей. Более привлекательных молодых женщин мне не доводилось еще видеть. Поскольку сама она не причесывалась, я занялся ее волосами: часть заплел в косу и уложил кольцом вокруг головы, а остальным позволил локонами ниспадать на спину. Такие прически я видел у других женщин, но Дебору она превратила в настоящую красавицу с картины.
Стефан, мне невыразимо мучительно вспоминать обо всем этом, но я пишу – и не только ради пополнения наших обширных архивов, но и потому, что ночь за окном так тиха, хотя время еще не подошло к полуночи, а мое сердце нестерпимо болит. Я предпочитаю время от времени бередить раны, которые не в состоянии исцелить. Тебе не надобно принимать на веру мои слова о красоте этой женщины, ибо, уверен, ты уже видел ее портрет.
Итак, мы отправились в Амстердам, выдавая себя перед посторонними за брата и сестру из богатой голландской семьи. Я мечтал и надеялся, что наш город выведет Дебору из состояния оцепенения. Она с явным интересом взирала на аккуратные, обсаженные деревьями каналы, на изящные лодки и прекрасные четырех– и пятиэтажные здания.
Величественная Обитель, стоящая у самого канала, которая была моим домом и могла стать домом для нее, вызвала у Деборы нескрываемое удивление. До сих пор это дитя видело лишь свою убогую деревушку да грязные постоялые дворы, на которых нам приходилось останавливаться на ночлег. Так что ты вполне поймешь ее чувства, когда она увидела чистые простыни и подушки в чистой голландской спальне. Она не издала ни звука, но мимолетная улыбка, скользнувшая по ее губам, стоила тысяч слов.
Я сразу же пошел к старшинам – Рёмеру Францу и Петрусу Ланкастеру, которых ты прекрасно помнишь, и чистосердечно признался в содеянном.
Заливаясь слезами, я объяснил, что девочка осталась одна и потому мне пришлось взять ее с собой. У меня не было иных объяснений относительно потраченной мною изрядной суммы денег, кроме того, что я их потратил. К моему изумлению, старшины простили меня и даже пошутили, ибо знали мои потаенные секреты.
– Петир, – с улыбкой сказал Рёмер, – путешествие из Шотландии было для тебя такой суровой епитимьей, что ты явно заслужил прибавку к жалованью и, возможно, более приличную комнату в нашей Обители.
Его слова сопровождались новым взрывом хохота. Да и я улыбнулся про себя, ибо даже в те мгновения при одном только воспоминании о красоте Деборы меня обуревали фантазии. Однако вскоре мое хорошее настроение развеялось, уступив место новым душевным терзаниям.
Дебора не пожелала отвечать ни на один вопрос из тех, что ей задавали. Но когда жена Рёмера, которая жила в Обители всю свою жизнь, пришла к ней и дала ей вышивание и иглу, Дебора довольно сноровисто приступила к работе.
К концу недели жена Рёмера и жены других наших агентов научили ее плести кружева, и она все время проводила за этим занятием, но на слова, обращенные к ней, не отвечала. Подняв голову от рукоделия, она молча обводила собравшихся долгим взглядом и вновь возвращалась к своим кружевам.
К женской части нашего ордена, к тем женщинам, которые не были женами наших агентов, а являлись исследовательницами и сами обладали определенными способностями, Дебора, похоже, питала явное отвращение. Со мною она также не желала разговаривать, но зато перестала бросать полные ненависти взгляды. Когда я предложил ей пойти погулять со мной по городу, она согласилась, и вскоре город буквально вскружил ей голову. В таверне Дебора позволила заказать ей вина, хотя ее немало удивило зрелище добропорядочных женщин, сидящих здесь за яствами и вином. Впрочем, подобное удивляет и других иностранцев, немало поездивших по свету.
Я много рассказывал ей о нашем городе, о его истории, о терпимости властей к различным взглядам и мнениям. Я говорил о том, как сюда из Испании бежали евреи, спасаясь от преследований, рассказывал, что католики здесь мирно уживаются с протестантами и здесь никого не преследуют за колдовство. Я водил ее к книготорговцам и печатникам. Мы нанесли краткий визит в дом Рембрандта ван Рейна, где всегда толпились ученики и куда всегда так приятно было заходить.
Его любимая Хендрике, которой я искренне восхищался, умерла два года назад, и он жил вдвоем со своим сыном Титусом. Я предпочитал полотна, которые он писал в этот период жизни, тем, что он создавал ранее, когда находился в фаворе. Нынешние нравились мне своей странной меланхолией. Мы выпили по бокалу вина с молодыми художниками, постоянно собиравшимися в мастерской, чтобы учиться у мэтра. Здесь Рембрандт впервые обратил внимание на Дебору, хотя ее портрет он написал позже.
Моим постоянным стремлением было развлечь Дебору, отвратить ее от снедающих ее мыслей и показать ей многообразие мира, частью которого могла теперь стать и она.
Дебора хранила молчание, но я видел, что ей понравились художники. В особенности ее внимание привлекали портреты, написанные Рембрандтом, и, конечно, сам этот добрый и гениальный человек. Мы посещали множество мастерских и беседовали с другими художниками. Мы побывали у Эммануэля де Витте и у других живописцев, работавших тогда в Амстердаме. Кое-кто из них до сих пор остается другом нашего ордена. Казалось, в атмосфере мастерских Дебора отогревалась душой, и ее лицо ненадолго становилось мягким и нежным.
Однажды мы проходили мимо магазинов ювелиров, и именно тогда Дебора слегка коснулась белыми пальцами моей руки, попросив остановиться. Белые пальцы… Я пишу о них, потому что они крепко врезались мне в память. Ее тонкая кисть была совсем как у взрослой женщины, и от этого прикосновения я испытал к ней робкое желание.
Дебору очаровало зрелище мастеров, режущих и шлифующих бриллианты, расхаживающих между столами купцов и богатых клиентов, съезжавшихся со всей Европы, если не сказать – мира, чтобы купить прекрасные камни. Я очень сожалел, что из-за отсутствия денег я не мог купить для Деборы какую-нибудь красивую вещь. Жена Рёмера великолепно нарядила Дебору, и купцы сразу же обращали на нее внимание и предлагали ей посмотреть их сокровища.
Взгляд Деборы упал на красивый бразильский изумруд, оправленный в золото, который показывали какому-то богатому англичанину. Когда англичанин отказался от камня из-за высокой цены, Дебора присела к столу, чтобы получше рассмотреть драгоценность, словно была в состоянии ее купить или у меня имелось для этого достаточно денег. Казалось, она впала в транс, глядя на великолепный камень прямоугольной формы и созерцая филигрань старинного золота. Затем Дебора по-английски осведомилась о цене камня и даже глазом не моргнула, услышав ответ.
Я заверил купца, что, поскольку дама выражает явное желание приобрести изумруд, мы приобретем его, как только обсудим это со всех сторон. Улыбаясь, я повел Дебору к выходу. Мне было грустно, ибо я был не в состоянии купить столь дорогую вещь.
Когда мы возвращались по набережной обратно, Дебора сказала мне:
– Не грусти. Разве ты виноват, что у тебя нет денег?
Она в первый раз улыбнулась мне и сжала мою руку. У меня едва сердце не выскочило от радости, но Дебора вновь сделалась молчаливой и холодной и более не произнесла ни слова.
Я обо всем рассказал Рёмеру. Тот ответил, что, хотя у нас не дают обет безбрачия, я вел себя самым благородным образом, чего от меня и ожидали. Теперь же он посоветовал мне вплотную заняться английским языком, ибо я по-прежнему отвратительно писал по-английски, и тем самым загрузить свой ум.
На седьмой день после появления Деборы в Обители из поездки в Харлем вернулась одна из наших агентов. Ты слышал об этой женщине и достаточно изучал ее записи, хотя ее самой давно уже нет в живых. Она ездила навестить своего брата, весьма заурядного человека, но ее саму никак нельзя было назвать таковой, ибо она была сильной ведьмой. Я говорю о Гертруде ван Стольк. Рассказав Гертруде про Дебору, ее попросили побеседовать с девочкой и попробовать прочесть ее мысли.
– Она не желает говорить нам, умеет ли читать и писать, – объяснил Рёмер Гертруде. – Она вообще ничего не рассказывает, и мы не можем понять, насколько ей удается проникнуть в наши мысли и узнать наши намерения, а потому не можем решить, как действовать дальше. Интуитивно мы чувствуем, что она обладает способностями, но уверенности в том нет. Дебора прячет от нас свой разум.
Гертруда сразу же пошла к ней, но Дебора, едва заслышав шаги женщины, вскочила с табурета, опрокинула его, швырнула на пол рукоделие и встала, плотно прижавшись к стене. Она окинула Гертруду взглядом, полным ненависти, и стала царапать пальцами стены, словно желая пройти сквозь них. Наконец она нашла дверь и побежала вниз, прямо на улицу.
Мы с Рёмером догнали ее и стали успокаивать, говоря, что никто не собирается причинять ей зло. Наконец Рёмер сказал:
– Мы должны разрушить молчание этой девочки.
В это время Гертруда подала мне записку, в которой торопливым почерком было написано по-латыни: «Девочка – сильная ведьма». Я молча передал записку Рёмеру.
Мы уговорили Дебору пройти с нами в кабинет Рёмера – большую, заставленную мебелью комнату. Тебе она хорошо известна, ибо с некоторых пор этот кабинет занимаешь ты сам. В то время комната была полна часов, которые Рёмер очень любил. Теперь эти часы находятся в разных помещениях дома.
Рёмер всегда держал окна, выходившие на канал, открытыми, и городской шум свободно вливался в кабинет. Отчасти это было даже приятно. Рёмер привел девочку в залитое солнцем помещение, попросил сесть и успокоиться. Дебора прислушалась к его просьбе и устремила на него изможденный, полный боли взгляд.
Полный боли… Я сам был тогда терзаем такой душевной мукой, что слезы могли в любую секунду хлынуть из глаз. Маска безучастности исчезла с лица Деборы, губы задрожали, и она произнесла:
– Кто вы такие? Ради бога, чего вы от меня хотите?
– Дебора, дитя мое, – ласковым тоном обратился к ней Рёмер, – наберись терпения и выслушай то, что я тебе расскажу. Все это время мы стремились узнать, насколько ты способна понимать.
– Уж то, что меня окружает, я сумею понять! – с ненавистью ответила она.
Грудь ее вздымалась, щеки пылали, а вибрирующий голос был скорее голосом взрослой женщины. Она действительно походила в тот момент на зрелую женщину, твердую и холодную внутри, ставшую желчной от всех ужасов, которые ей довелось увидеть. «Куда делась нежная, испуганная девочка?» – лихорадочно думал я. Дебора повернулась и метнула полный ненависти взгляд на меня, потом снова на Рёмера. Тот был сильно встревожен. Таким я его еще не видел. Но Рёмер быстро овладел собой и заговорил снова:
– Мы являемся орденом исследователей, и наша цель состоит в изучении тех, кто обладает необычными способностями и силами – такими, например, какими обладала твоя мать. Те, кто считает их исходящими от дьявола, ошибается. Возможно, и ты тоже наделена подобными силами. Твоя мать исцеляла больных. Дитя мое, такая сила не может происходить от дьявола. Видишь эти книги? Они полны рассказов о подобных людях. В одних местах их называли чародеями, в других ведьмами. Но дьявол здесь абсолютно ни при чем. Если ты обладаешь такими же силами, доверься нам, и мы научим тебя ими пользоваться.
Рёмер говорил долго, рассказывая Деборе, как мы помогали ведьмам избегнуть казни и как потом они приезжали сюда и в безопасности жили у нас. Он даже рассказал ей о двух женщинах из ордена – сильных духовидицах, а также о Гертруде, которая силой своего разума могла заставить дрожать стекла в окнах.
Глаза Деборы расширились, но лицо оставалось каменным. Руки сжимали подлокотники кресла. Она наклонила голову и остановила испытующий взгляд на Рёмере. На ее лице вновь появилось выражение ненависти.
– Петир, она читает наши мысли, но прячет от нас свои, – шепнул мне Рёмер.
Он словно вызывал ее на разговор, но Дебора по-прежнему молчала.
– Дитя, – продолжал Рёмер, – то, что тебе довелось увидеть, – это ужасно. Но ты, конечно же, не веришь обвинениям против твоей матери. Пожалуйста, расскажи нам, с кем ты говорила ночью там, в гостинице, когда Петир услышал тебя? Если ты способна видеть духов, расскажи нам об этом. Мы никогда не сделаем тебе ничего дурного.
Ответа не было.
– Дитя, – настаивал он, – позволь показать тебе мои способности. Они не исходят от Сатаны, и мне не надо призывать его. Я не верю в Сатану, дитя мое. А теперь посмотри на часы, которые тебя окружают, – на те высокие напольные часы и на часы с маятником, что слева от тебя, на каминные часы и, наконец, на стоящие вон на том столе.
Дебора посмотрела на все указанные им часы, что в сильной мере успокоило нас: по крайней мере, она понимала, о чем шла речь. Затем она оцепенело глядела, как Рёмер без какого-либо видимого физического движения заставил все часы разом остановиться. Разноголосое тиканье, наполнявшее комнату, смолкло, и воцарилась тишина. Она была настолько глубокой, что, казалось, своей силой заглушала даже звуки, долетавшие сюда с канала.
– Дитя, доверься нам, ибо мы тоже обладаем схожими силами, – сказал Рёмер.
Затем, обернувшись ко мне, он велел, чтобы я силой своего разума заставил часы пойти вновь. Я закрыл глаза и мысленно приказал часам: «Пошли». Часы повиновались, и комната вновь наполнилась тиканьем.
Когда Дебора перевела взгляд с меня на Рёмера, холодная недоверчивость на ее лице внезапно сменилась выражением презрения. Она вскочила с кресла и попятилась к шкафу с книгами, пристально глядя на нас с Рёмером злобным взглядом.
– Ведьмы! – закричала она. – Почему ты мне не сказал? Вы здесь все ведьмы! Вы – орден Сатаны.
Слезы полились по ее щекам.
– Это правда, правда, правда! – всхлипывая, твердила она.
Она обхватила свою грудь руками и в ярости плюнула в нашу сторону. Никакие наши слова не могли ее успокоить.
– Мы все прокляты! А вы спрятались здесь, в этом городе ведьм, где вас не могут сжечь! – кричала она сквозь слезы. – Да, умные ведьмы, очень умные ведьмы в доме дьявола!
– Послушай, дитя! – вскричал Рёмер. – Мы никоим образом не связаны с дьяволом. Мы стремимся понять то, что другие отрицают.
– Дебора! – крикнул я. – Забудь все лживые бредни, которые вбивали тебе в голову. В Амстердаме тебе не грозит опасность! Подумай о своей матери. Что она говорила и что делала до того, как ее пытали и мучениями заставили повторить всю эту дикость?
Этого ни в коем случае нельзя было говорить! Тогда я не знал об этом, Стефан. Я не мог знать. Только когда лицо Деборы перекосилось и она зажала уши руками, я осознал свою ошибку. Ее мать верила, что она творит зло!
Затем из дрожащих губ Деборы понеслись проклятия:
– Нечестивцы, вот вы кто! Ведьмы, вот вы кто! Забавляетесь, останавливая часы? Ну так я вам покажу, на что способен дьявол, когда его призывает ведьма!
Дебора встала в самый центр комнаты, вскинула голову и, словно вглядываясь в голубое небо за окном, закричала:
– Иди же сюда, мой Лэшер, покажи этим жалким ведьмам силу великой ведьмы и ее дьявола. Сломай же эти часы раз и навсегда!
В ту же секунду за окном появилась большая темная туча, словно дух, которого призывала Дебора, сжимался, чтобы явить свою силу внутри комнаты.
Задрожало тонкое стекло на циферблатах часов, искусно склеенные деревянные футляры стали разваливаться, а изнутри посыпались пружины и колесики. Часы, стоявшие на камине и на столе, упали на пол, а вслед за ними с грохотом рухнули высокие напольные часы.
Рёмер перепугался, ибо он редко видел духа такой силы. Мы не могли не ощущать присутствия в комнате этого невидимого существа. Проносясь мимо нас, оно раздувало нашу одежду и касалось нас своими невидимыми щупальцами, подчиняясь приказам ведьмы.
– Проваливайте в ад. Я не буду вашей ведьмой! – закричала Дебора.
Вокруг нас начали падать книги, а Дебора вновь убежала. Дверь за ней с шумом захлопнулась и, сколько мы ни пытались ее открыть, не поддавалась нашим усилиям.
Но дух исчез, и нам было нечего бояться его новых буйств. Наступила тишина, но прошло много времени, прежде чем дверь открылась снова. Мы выбежали на улицу и обнаружили, что Дебора уже давно покинула дом.
Как ты знаешь, Стефан, Амстердам в то время был одним из крупнейших городов Европы, с населением сто пятьдесят тысяч человек, а может, и больше. Дебора просто исчезла. Все наши расспросы о ней в борделях и тавернах были бесплодны. Мы даже обратились к самой богатой амстердамской проститутке – «герцогине Анне», ибо существовала большая вероятность, что красивая девочка вроде Деборы могла найти прибежище именно там. Анна, как всегда, была рада видеть нас и побеседовать за бокалом доброго вина, но она ничего не знала о таинственной девочке.
Я пребывал в таком расстройстве, что мог лишь лежать, закрыв лицо руками, и плакать, хотя все утешали меня, уверяли, что я веду себя безрассудно, а Гертруда поклялась, что отыщет «девчонку».
Рёмер сказал, что я должен описать произошедшее с Деборой как часть моей исследовательской работы. Но признаюсь тебе, Стефан, составленный мною отчет был весьма жалким и неполным, почему я и не просил тебя обращаться к этим старым записям. Если по воле Господней я вернусь в Амстердам, то заменю их более живыми и подробными воспоминаниями.
Но продолжаю… Где-то через две недели после только что описанных событий ко мне пришел один молодой ученик Рембрандта, недавно приехавший в Амстердам из Утрехта, и рассказал, что девочка, которую я разыскиваю повсюду, ныне живет у старого портретиста Роэланта. Этого человека знали только по имени. В молодости он много лет учился в Италии. К нему по-прежнему толпой стекались заказчики, хотя старик был крайне болен, немощен и не мог расплатиться с долгами.
Возможно, ты не помнишь Роэланта, Стефан. Позволь тебе рассказать, что он был замечательным живописцем, чьи портреты составили бы славу и для Караваджо, и если бы не болезнь, которая не по возрасту рано поразила его кости и скрючила пальцы, он, возможно, снискал бы больше почестей, чем имел.
Этот добрый человек давно овдовел и жил с тремя сыновьями.
Я тут же отправился к Роэланту, поскольку был знаком с ним и он всегда радушно принимал меня, но в этот раз дверь захлопнулась перед самым моим носом. Роэлант заявил, что у него нет времени для общения с «учеными безумцами», как он назвал нас. Он был разгорячен и предупредил меня, что даже в Амстердаме на таких, как мы, управа найдется.
Рёмер велел мне на какое-то время оставить все как есть. Ты же знаешь, Стефан, мы выживаем, поскольку избегаем огласки. И потому мы затаились. Однако вскоре нам стало известно, что Роэлант уплатил все свои давние и многочисленные долги и теперь он и его дети от первой жены ходят в прекрасных, исключительно богатых одеждах.
Было сказано, что некто Дебора, шотландская девушка редкой красоты, которую он взял для воспитания сыновей, приготовила для его больных пальцев какую-то мазь, и это снадобье вернуло им былую живость и подвижность, в результате чего Роэлант снова смог взяться за кисть. Ходили слухи, что ему хорошо платят за новые портреты. Но знаешь, Стефан, чтобы заработать деньги на оплату богатых нарядов и изысканного убранства дома, ему пришлось бы писать в день по три-четыре портрета.
А потом поползли слухи, что эта шотландская девушка богата, что она внебрачная дочь одного шотландского аристократа, и хотя отец не мог признать ее официально, он в изобилии посылал ей деньги, которыми Дебора делилась с добрым Роэлантом, приютившим ее.
Я ломал голову над тем, кем же мог быть этот аристократ? Владелец громадного угрюмого замка, возвышавшегося, словно груда скал, над долиной, откуда я вывез Дебору, «зачатую в веселье», босую, грязную, насмерть перепуганную ударами плетью и не способную даже самостоятельно есть? Ну и легенда, ничего не скажешь!
Мы с Рёмером с тревогой следили за всеми этими событиями, ибо тебе хорошо известно основание, на котором строится наше правило: никогда не использовать свои способности ради выгоды. Мы задавались вопросом: как еще могло появиться все это благосостояние, если не стараниями того духа, который учинил погром в кабинете Рёмера и сломал часы, выполняя повеление Деборы?
Теперь в доме Роэланта царил достаток. Не прошло и года, как старик женился на Деборе. Но еще за два месяца до свадьбы великий Рембрандт написал ее портрет. Через месяц после бракосочетания портрет был выставлен в гостиной Роэланта на всеобщее обозрение.
На портрете Дебора была запечатлена с тем самым изумрудом на шее, который тогда столь сильно завладел ее помыслами. Она давно уже купила драгоценный камень, а вместе с ним и все другие драгоценности, привлекшие ее внимание, не говоря уже о золотой и серебряной посуде. Помимо этого Дебора приобрела полотна Рембрандта, Халса и Юдифи Лейстер, творчеством которой она так восхищалась.
Под конец я не выдержал. Дом был открыт для обозрения написанного Рембрандтом портрета, которым Роэлант заслуженно гордился. И когда я переступил порог, старый художник не помешал мне войти. Наоборот, он, хромая и опираясь на палку, подошел ко мне и предложил бокал вина. Роэлант указал мне на свою возлюбленную Дебору, сидевшую в библиотеке и занимавшуюся с учителем. Она выразила желание научиться читать и писать по-латыни и по-французски. По словам Роэланта, его поражала быстрота ее обучения. С недавнего времени Дебора читала сочинения Анны Марии ван Схурман, утверждавшей, что женщины столь же способны к учению, как и мужчины.
Казалось, радость Роэланта плещет через край.
Когда я увидел Дебору, я усомнился, что знаю ее истинный возраст. Украшенная драгоценностями, наряженная в зеленый бархат, она выглядела молодой женщиной лет семнадцати. Пышные рукава, такие же пышные юбки, а в волосах – зеленая лента с атласными розочками. Глаза Деборы отражали цвет ткани и тоже казались зелеными. Меня пронзила мысль, что и сам Роэлант не знает, насколько она молода. С моих губ не слетело ни слова, которое бы повторяло лживые россказни, связанные с ее именем. Я стоял, пронзенный ее красотой, словно меня вдруг поразила молния. Когда же Дебора подняла голову и улыбнулась, фатальный удар был нанесен прямо в мое сердце.
Надо уходить отсюда, подумал я и стал допивать вино. Однако Дебора, тихо улыбаясь, подошла ко мне, взяла за руки и сказала:
– Петир, идем со мной.
С этими словами она повела меня в комнатку, уставленную шкафами, где хранилось белье.
Каким лоском и грацией теперь обладала она! Едва ли у придворной дамы это получилось бы лучше. Но когда я подумал об этом, заодно мне вспомнилось и то, как я увидел Дебору в телеге на проселочной дороге и какой маленькой принцессой она тогда мне показалась.
Тем не менее с тех пор Дебора изменилась во всем. В тусклом свете, проникавшем в кладовую, я смог подробно рассмотреть ее и увидел перед собой полную сил, благоухающую духами молодую женщину с румянцем на щеках. На ее высокой, полной груди красовался все тот же крупный бразильский изумруд в золотой оправе.
– Почему же ты не рассказал всем подряд то, что тебе известно обо мне? – спросила она, словно не знала ответа.
– Дебора, мы тебе рассказали правду о нас. Мы лишь хотели предложить тебе кров и наши знания о тех силах, которыми ты обладаешь. Приходи к нам, как только тебе этого захочется.
Она рассмеялась:
– Ты глупец, Петир, но ты вытащил меня из мрака и нищеты и привез в это чудесное место.
Она запустила руку в потайной карман своей пышной юбки и достала горсть изумрудов и рубинов.
– Возьми их, Петир.
Я отпрянул и покачал головой.
– Вы говорите, что не связаны с дьяволом, – сказала она. – А ваш главный утверждает, что он даже не верит в Сатану. Помнишь его слова? Но тогда в какого Бога и какую церковь вы верите, если должны жить, словно монахи, в своем пристанище, зарывшись в книги и совсем не зная мирских наслаждений? Петир, почему ты не овладел мной на постоялом дворе, когда у тебя была возможность? Ты ведь так сильно хотел меня. Прими мою благодарность, ибо это все, что я могу дать тебе сейчас. И еще эти камешки, которые сделают тебя богатым. Тебе более не придется зависеть от своих монашествующих братьев. Ну, протяни же руку!
– Дебора, как у тебя оказались эти камни? – шепотом спросил я. – Что, если тебя обвинят в их краже?
– Мой дьявол слишком умен для этого, Петир. Эти камни прибыли издалека. Чтобы заполучить их, мне нужно было лишь попросить об этом. Всего лишь за горстку таких камней, поток которых никогда не иссякает, я купила изумруд, который ты видишь на моей шее. На обратной стороне, на золотой оправе вырезано имя моего дьявола. Но ты знаешь его имя. Предостерегаю тебя, Петир, не вздумай когда-либо вызывать его, ибо он служит лишь мне и уничтожит всякого, кто вознамерится повелевать им через данное ему имя.
– Дебора, возвращайся к нам, – умолял я. – Если желаешь, всего на день, на несколько часов. Приходи поговорить с нами, когда муж тебе позволит. Этот твой дух не дьявол, но он могуществен и способен творить злые дела из-за безрассудства или ради шалости, что свойственно духам. Дебора, ты должна знать, что общение с ним отнюдь не игра!
Однако, насколько я мог видеть, ее мысли были далеки от подобных опасений.
Я не оставил своих попыток. Я рассказал ей о первом и наиглавнейшем правиле нашего ордена: никто, какими бы силами он ни обладал, не повелевает духами ради собственной выгоды.
– Дебора, в мире существует древнее правило, оно известно всем колдунам и тем, кто обращается к невидимым силам. Всякий, кто стремится использовать эти силы для злых целей, не может не навлечь на себя погибель.
– Петир, но почему обязательно для злых целей? – спросила она, словно мы с нею были одинакового возраста. – Подумай о том, что ты говоришь! Богатство не является злом! Кому вредит то, что мой дьявол приносит мне? В доме Роэланта от этого всем только польза.
– Дебора, твои действия опасны! Чем больше ты общаешься с этим существом, тем сильнее оно становится.
Дебора не дала мне договорить. Теперь на ее лице читалось презрение. Она вновь настаивала, чтобы я взял камни, а после многоочередного отказа напрямик объявила мне, что я отъявленный глупец, ибо не знаю, как пользоваться своими силами. Потом она поблагодарила меня за то, что я привез ее в такой превосходный для ведьм город, и, зло улыбнувшись, рассмеялась.
– Дебора, – сказал я, – мы не верим в Сатану, но мы верим в зло, а зло есть все, что несет вред человечеству. Умоляю тебя, берегись этого духа. Не верь тому, что он тебе рассказывает о себе и своих намерениях. Никто не знает, чем на самом деле являются эти бестии.
– Замолчи, Петир, ты сердишь меня. Что заставляет тебя думать, будто этот дух что-то мне рассказывает? Это я разговариваю с ним! Раскрой трактаты по демонологии, Петир, эти старые книги, написанные безумными церковниками. В них содержится больше знаний о том, как повелевать существами из невидимого мира, чем ты можешь себе представить. Я видела такие книги у вас на полках. Я смогла прочитать по-латыни лишь одно слово: «демонология», поскольку прежде мне уже попадались подобные труды.
Книги полны правды и лжи, о чем я и сказал Деборе. С грустью я отодвинулся от нее. Она вновь потребовала, чтобы я взял камни. Я отказывался. Тогда она высыпала их ко мне в карман и прижалась своими жаркими губами к моей щеке. С тем я покинул их дом.
После этого Рёмер запретил мне видеться с Деборой. Я никогда не спрашивал, что он сделал с драгоценными камнями. Обширные хранилища драгоценностей Таламаски никогда меня особо не занимали. Я знал лишь одно, что знаю и по сей день: мои долги оплачивались, мне покупалась одежда и в моих карманах имелась нужная мне сумма денег.
Даже когда Роэлант заболел, а это, Стефан, не было делом ее рук, мне не разрешили вновь увидеться с Деборой.
Но странным было то, что очень часто я видел ее в самых неожиданных местах, либо одну, либо с кем-то из сыновей Роэланта. Дебора наблюдала за мной издали. Я встречал ее на шумных улицах, а однажды она прошла мимо дома Таламаски, под моим окном. Когда я зашел навестить Рембрандта ван Рейна, я увидел Дебору рядом с Роэлантом. Она сидела за шитьем и искоса поглядывала на меня.
Вообрази себе, Стефан, как я страдал. Но Рёмер запретил мне ходить к ней. И Гертруда без конца предупреждала меня о том, что злые силы Деборы слишком возрастут и ей будет с ними не совладать.
За месяц до смерти Роэланта в его доме поселилась молодая и исключительно талантливая художница Юдифь де Вильде. После его смерти эта женщина осталась там вместе со своим престарелым отцом, Антуаном де Вильде.
Братья Роэланта забрали его сыновей к себе в деревню, а юная вдова Дебора и Юдифь де Вильде теперь вдвоем правили домом, с большой заботой относясь к старику, но ведя веселую и полную разнообразия жизнь. С утра до вечера комнаты были открыты для писателей, поэтов, ученых и художников, которым нравилось сюда приходить. Помимо них приходили ученики Юдифи, восхищавшиеся ее талантом, равным таланту художника-мужчины. Действительно, в мастерстве она не уступала мужчинам и наравне с ними входила в Гильдию Святого Луки.
Повинуясь запрету Рёмера, я не мог туда прийти. Но я часто проходил мимо и клянусь тебе: если я задерживался там достаточно долго, Дебора непременно появлялась в окне верхнего этажа – тень за стеклом. Иногда я видел не более чем отблеск зеленого изумруда, а порою она открывала окно и безуспешно манила меня зайти.
Рёмер решил навестить ее сам, но Дебора лишь указала ему на дверь.
– Она думает, будто знает больше, нежели мы, – с грустью говорил он потом. – На самом деле она ничего не знает, иначе не играла бы с этим существом. В этом всегда кроется ошибка колдуний. Они воображают, что обладают полной властью над невидимыми силами, выполняющими их желания, тогда как, по правде говоря, это совсем не так. А что происходит с ее волей, совестью, устремлениями? До чего же это существо портит ее! Петир, оно действительно очень опасно.
– Скажи, Рёмер, а смог бы я вызвать подобного духа, если бы захотел? – спросил я.
– Заранее это неизвестно. Возможно, если бы ты постарался, то смог бы. Но скорее всего, вызвав его, ты не смог бы от него избавиться. Здесь-то и кроется эта старая западня. Петир, я никогда не благословлю тебя на вызывание духов. Ты слышишь, что я говорю?
– Да, Рёмер, – ответил я со своим обычным послушанием.
Но он знал, что мое сердце было поколеблено и завоевано Деборой, словно она околдовала меня. В действительности же оно не было околдовано, оно было сильнее, чем прежде.
– Теперь мы не в силах помочь этой женщине, – заявил Рёмер. – Так что обрати свой ум на другие занятия.
Я изо всех сил старался подчиняться его приказу. Тем не менее я не мог не знать, что к Деборе сватаются многочисленные иностранцы знатного происхождения. Благосостояние ее было таким обширным и прочным, что никому и в голову не приходило спросить о его источнике или поинтересоваться, а всегда ли она была богата. Обучение Деборы продвигалось с большой скоростью, она была всецело предана Юдифи де Вильде и ее отцу и, позволяя появляться в своем доме различным претендентам на ее руку, выходить замуж не торопилась.
Кончилось тем, что один из женихов увез ее!
Я так и не знал ни того, за кого она вышла замуж, ни где происходило бракосочетание. Я видел Дебору только один раз, и тогда я не знал того, что знаю сейчас. Возможно, то была ее последняя ночь перед отъездом из Амстердама.
Я был разбужен посреди ночи каким-то звуком, раздавшимся со стороны окна. Я сообразил, что это равномерное постукивание по стеклу не могло быть природным звуком. Я встал и подошел к окну, чтобы посмотреть, не забрался ли на крышу какой-нибудь сорванец или мошенник. Как-никак, моя комната находилась на пятом этаже, поскольку в ордене я был лишь немногим старше обычного мальчишки, отчего располагал скромным, но очень уютным жильем.
Окно было заперто и не носило следов повреждения. Но внизу, на набережной канала, стояла одинокая женская фигура в черном одеянии, которая, как мне показалось, пристально вглядывалась в мое окно. Когда я открыл его, женщина рукой сделала мне знак, чтобы я спускался.
Я знал, что это Дебора. Но у меня внутри все ходило ходуном, словно в мою комнату проник некий суккуб, стащил с меня одеяло и принялся терзать мое тело.
Чтобы не нарваться на расспросы, я тихо выскользнул на улицу. Дебора все так же стояла, ожидая меня, и зеленый изумруд на ее шее мигал, будто громадный глаз. Она повела меня по боковым улочкам к себе домой.
Тут, Стефан, мне показалось, что я сплю. Но я совсем не хотел, чтобы этот сон окончился. Рядом с Деборой я не увидел ни служанки, ни лакея. Она пришла ко мне одна, что, должен заметить, ночью в Амстердаме не столь опасно, как может быть где-либо в другом месте. Однако этого оказалось достаточно, чтобы во мне забурлила кровь: видеть Дебору настолько незащищенной, такой решительной, таинственной, цепляющейся за мой рукав и умоляющей меня идти быстрее.
Ах, до чего же богатой была обстановка в ее доме, какими толстыми были ее многочисленные ковры и какими красивыми – паркетные полы. Пройдя мимо предметов из серебра и тонкого фарфора, стоявших за сверкающими стеклами шкафов, она повлекла меня наверх, в ее спальню, где стояла кровать, покрытая зеленым бархатом.
– Петир, завтра я выхожу замуж, – сказала она.
– Тогда зачем ты привела меня сюда? – спросил я.
Но, Стефан, меня трясло от желания. Когда Дебора расстегнула свою верхнюю одежду и сбросила ее на пол и я увидел ее полные груди, стянутые плотными кружевами платья, мне до безумия захотелось их коснуться, хотя я не двинулся с места. Меня подогревало даже зрелище ее плотно затянутой талии, белой шеи и круглых плеч. Не было ни единой частички ее тела, которой бы я не жаждал. Я был как неистовый зверь в клетке.
– Петир, – произнесла Дебора, глядя мне в глаза. – Я знаю, что ты отдал камни своему ордену и ничего не оставил себе. Так позволь мне сейчас дать тебе то, чего тебе хотелось во время нашего долгого путешествия сюда и что по своей большой деликатности ты не взял тогда.
– Но, Дебора, почему ты это делаешь? – спросил я, намереваясь не давать ей ни малейшего повода.
В ее глазах застыла боль, и я видел, что она сильно расстроена.
– Потому что я этого хочу, Петир, – вдруг сказала она и, обвив меня руками, стала целовать. – Оставь Таламаску, Петир, и уедем со мной. Будь моим мужем, и я не выйду за того человека.
– И все же почему тебе хочется этого от меня? – снова спросил я.
Она грустно и горестно засмеялась:
– Мне очень недостает твоего понимания, Петир. Мне недостает того, от кого мне не нужно ничего скрывать. Мы ведьмы, Петир, принадлежим ли мы Богу или дьяволу. Мы с тобой оба ведьмы.
О, как блеснули ее глаза, когда она произносила эти слова, каким явным был ее триумф и вместе с тем – каким горьким. На мгновение Дебора плотно стиснула зубы. Потом она протянула руки и погладила мне лицо и шею, отчего мое неистовство только возросло.
– Ты же знаешь, что хочешь меня, Петир, как всегда это знал. Тогда почему бы тебе не решиться? Пойдем со мной. Если Таламаска не отпустит тебя, мы покинем Амстердам. Мы исчезнем вместе. Нет ничего, что я не могла бы сделать для тебя. Я дам тебе все, только будь со мной и позволь мне быть рядом и больше не бояться. С тобой я могу говорить о том, кто я и что случилось с моей матерью. Тебе, Петир, я могу рассказать обо всем, что тревожит меня, и тебя я никогда не испугаюсь.
При этих словах ее лицо погрустнело и из глаз полились слезы.
– Мой молодой муж красив. В нем есть все, о чем я мечтала, когда сидела, чумазая и босоногая, на пороге своей хижины. Он – граф, который возвращался к себе в замок. Теперь он повезет туда меня, хотя его замок и в другой стране. Я как будто попала в одну из сказок, которые рассказывала моя мать. Я буду графиней, и сказка превратится в быль. Но знаешь, Петир, я одновременно люблю и не люблю его. Ты – первый мужчина, которого я полюбила. Ты привез меня сюда. Ты видел костер, в пламени которого погибла моя мать. Ты отмыл меня, кормил и одевал, когда я была не в состоянии делать это сама…
После этих ее слов я оставил всякую надежду покинуть комнату, не овладев Деборой. Однако я был настолько заворожен малейшим движением ее ресниц или крошечной ямочкой на щеке, что позволил Деборе увлечь меня не на кровать, а на ковер перед маленьким камином. Здесь, в тепле и мерцающем свете поленьев, она начала рассказывать мне о своих горестях.
– Мое прошлое кажется мне теперь призрачным, – тихо плача, говорила Дебора, и ее глаза широко раскрылись от удивления. – Петир, неужели я когда-то жила в таком месте? Неужели я видела, как умирает моя мать?
– Дебора, не стоит вспоминать о том, что случилось, – сказал я. – Пусть картины прошлого рассеются.
– А ты помнишь, как впервые заговорил со мной и сказал, что моя мать не делала зла, но зато другие причинили ей зло? Почему ты был тогда в этом уверен?
– Да была ли она ведьмой? И вообще, что такое ведьма?
– Эх, Петир, я помню, как ходила с нею безлунными ночами в поля, туда, где стояли камни.
– И что там случилось, моя дорогая? – нетерпеливо спросил я. – Уж не появился ли дьявол с раздвоенными копытами?
Дебора покачала головой, сделав мне знак лежать тихо, слушать ее и не перебивать.
– Петир, представляешь, черной магии мою мать научил один судья, который судил ведьм! Мать мне показывала его книгу. Он оказался в нашей деревне проездом, когда я была совсем маленькой и еще не умела ходить. Судья пришел в нашу хижину, чтобы мать вылечила ему порез на руке. Потом они сели с матерью у очага, и этот человек стал рассказывать ей обо всех местах, где он побывал по делам службы, и о ведьмах, которых сжег. «Будь осторожна, дитя мое», – сказал судья матери, а затем вытащил из кожаной сумки свою злую книгу. Она называлась «Демонология». Он читал ее моей матери, поскольку она не умела читать ни по-латыни, ни на каком-либо другом языке. Судья поднес книгу поближе к свету очага, чтобы мать смогла получше разглядеть имевшиеся там картинки.
Час за часом судья рассказывал моей матери обо всех этих вещах: что делали ведьмы и что они способны делать. «Будь осторожна, дитя мое, – приговаривал он при этом, – дабы дьявол не искусил тебя, поскольку дьявол любит повитух и знахарок». С этими словами он переворачивал страницу.
В ту ночь он лег вместе с матерью и рассказывал ей о домах пыток, о кострах и о криках обреченных. Покидая наш дом, он еще раз произнес на прощание: «Будь осторожна, дитя мое».
Потом обо всем этом мать рассказала мне. Тогда мне было шесть или семь лет. Мы сидели вдвоем у кухонного очага. «А теперь пойдем, – сказала мне мать, – и ты увидишь». И мы пошли в поле, ощупью пробираясь к камням. Там мы встали в самую середину круга и замерли, чтобы почувствовать ветер.
Вокруг – ни звука в ночи. Ни искорки света. Ни звезды на небе, чтобы увидеть башни замка или далекую водную гладь Лох-Доннелейта.
Я слышала, как мать, держа меня за руку, что-то бормочет. Потом мы вместе танцевали, двигаясь небольшими кругами. Бормотание матери становилось все громче. Потом она стала произносить латинские слова, призывая демона, и, наконец, широко раскинула руки и закричала, чтобы он приходил.
Ночь оставалась такой же тихой. В ответ не раздалось ни звука. Я крепче ухватилась за ее юбки и вцепилась в ее холодную руку. Потом я почувствовала, как что-то движется по лугу, похожее на легкий ветерок. Этот ветер начал собираться вокруг нас. Я ощутила, как он коснулся моих волос и затылка. Он обволакивал нас со всех сторон струями воздуха. И вдруг я услышала, как «ветер» заговорил, только не словами, но я все равно отчетливо разобрала: «Я здесь, Сюзанна!»
О, как радостно смеялась моя мать, как она плясала. Словно девчонка, она трясла руками, опять смеялась и отбрасывала назад свои волосы. «Ты его видишь, доченька?» – спросила она меня. Я ответила, что чувствую его совсем близко.
Здесь он снова заговорил: «Назови меня моим именем, Сюзанна».
«Лэшер, – ответила мать, – ибо ветер, который ты посылаешь, как плетью хлещет по траве и как плетью сшибает листья с деревьев. Иди же, мой Лэшер, устрой бурю над Доннелейтом! А я буду знать, что я – могущественная ведьма и что ты это делаешь ради моей любви!»
Когда мы добрались до нашей хижины, ветер завывал над полями и в нашей трубе. Мы сели у огня, смеясь вместе, точно двое детишек. «Видишь, видишь, я это сделала», – шептала мать. Заглянув в ее глаза, я увидела то, что видела прежде и видела потом, вплоть до последнего часа ее мучений и боли: глаза простушки, шаловливой девчонки, прикрывшей ладонью смеющееся лицо, а в другой зажавшей украденный леденец. Петир, для нее это была игра. Игра!
– Я понимаю, моя любимая, – ответил я.
– А теперь давай, скажи мне, что Сатаны не существует. Скажи, что это не он приходил во тьме, дабы провозгласить ведьму из Доннелейта, а затем повести ее на костер! Не кто иной, как Лэшер, находил матери вещи, которые теряли другие люди. Это он приносил ей золото, которое потом у нее забрали. Лэшер, кто же еще, сообщал матери тайны супружеских измен, которые она затем раскрывала ушам любопытных односельчан. И именно Лэшер обрушил град на голову молочницы, повздорившей с моей матерью. Он вместо матери наказывал ее обидчиков, благодаря чему все узнали о ее силе! Но мать не могла наставлять Лэшера. Она не знала, как использовать его. И подобно ребенку, играющему с зажженной свечой, она зажгла тот самый огонь, который спалил ее дотла.
– Дебора, не сделай той же ошибки! – прошептал я, целуя ее лицо. – Никто не может наставить демона, ибо так обстоят дела с невидимыми силами.
– Не совсем так, – прошептала в ответ Дебора, – и здесь вы сильно ошибаетесь. Но не бойся за меня, Петир. Я не такая, как моя мать. Со мной такого не будет.
Потом мы молча сели у камина. Я не думал, что ей захочется приблизиться к огню, и, когда она прислонилась лбом к камням, располагавшимся над очагом, я вновь поцеловал Дебору в ее нежную щеку и откинул назад длинные, свободные пряди ее влажных черных волос.
– Петир, – вновь заговорила она, – я никогда не буду жить в голоде и грязи, как жила моя мать. Я никогда не окажусь во власти глупых людей.
– Не выходи замуж, Дебора. Не делай этого! Идем со мной. Пойдем в Таламаску, и мы вместе раскроем природу этого существа…
– Нет, Петир. Ты же знаешь, я не пойду.
Здесь она печально улыбнулась:
– Это ты должен пойти со мной, и мы скроемся отсюда. Теперь поговори со мной своим тайным голосом, голосом внутри тебя, что способен приказывать часам остановиться или духам – прийти. И останься со мной, будь моим женихом, пусть эта ночь станет брачной ночью ведьмы.
Я начал бурно возражать, но Дебора прикрыла мне рот своей рукой, а затем и своими устами. Она продолжала целовать меня с таким жаром и очарованием, что я знал лишь одно: я должен разорвать стесняющую ее одежду и слиться с нею в постели, задернув зеленые занавески балдахина. Я хотел лишь ласкать нежное, почти детское тело с грудью и лоном взрослой женщины, которое когда-то мыл и одевал.
Зачем я терзаю себя, описывая это? Стефан, я исповедуюсь в своем старом грехе. Я рассказываю тебе все, что сделал, ибо я не в состоянии писать об этой женщине без такой исповеди. Посему продолжаю…
Никогда я не отдавался любовным утехам с таким самозабвением. Никогда я не знал такой неистовой страсти и сладостного чувства, какие узнал с Деборой.
Она считала себя ведьмой, Стефан, и потому – злой, и эти страсти были ритуалами дьявола, и она совершала их с таким неистовством. Но клянусь тебе, у нее было нежное и любящее сердце, отчего она являла собой ведьму редкой по могуществу породы.
Я оставался в ее постели до самого утра. Я засыпал на ее благоуханной груди. Я постоянно плакал, словно мальчишка. С мастерством искусительницы она разбудила всю мою плоть. Дебора раскрыла мои самые потаенные страстные желания и играла с ними, удовлетворяя их. Я был ее рабом. Однако она знала, что я не останусь с нею, что мне надо возвращаться в Таламаску. Поэтому в последние часы она лежала тихо и грустно глядела в деревянный потолок балдахина, в то время как сквозь ткань занавесей начал проникать свет и постель стала нагреваться от солнца.
Я вяло оделся. Во всем христианском мире у меня не было иных желаний, кроме души Деборы и ее тела. И все же я намеревался ее покинуть. Я намеревался вернуться домой и рассказать Рёмеру о том, что совершил. Я возвращался в Обитель, которая воистину стала моим убежищем, домом, заменила мне и отца и мать. Другого выбора у меня не было.
Я думал, что Дебора выгонит меня с проклятиями. Но такого не случилось. В последний раз я умолял ее остаться в Амстердаме и пойти со мной.
– Прощай, мой маленький монах, – сказала мне Дебора. – Доброго тебе пути, и пусть Таламаска вознаградит тебя за то, что ты отверг во мне.
У нее полились слезы, и, прежде чем уйти, я начал с жаром целовать ее открытые руки и снова зарылся лицом в ее волосы.
– А теперь уходи, Петир, – наконец сказала Дебора. – Помни меня.
Наверное, прошел день или два, прежде чем мне сказали, что Дебора уехала. Я был безутешен и лежал, заливаясь слезами. Я пытался слушать то, что говорили Рёмер и Гертруда, но не понимал их слов. Насколько могу судить, они не сердились на меня, хотя я думал, что они рассердятся.
Не кто иной, как Рёмер, отправился потом к Юдифи де Вильде и приобрел у нее портрет Деборы кисти Рембрандта ван Рейна, который висит в нашем доме и по сей день.
Возможно, прошло не менее года, пока ко мне вернулось телесное и душевное здоровье. С тех пор я никогда не нарушал правил Таламаски. Я стал вновь ездить по германским государствам, по Франции и даже посетил Шотландию, выполняя свою работу по спасению ведьм и делая записи об их мытарствах, чем мы всегда занимались.
Теперь, Стефан, тебе известна подлинная история Деборы. И ты знаешь, каким ударом было для меня спустя много лет узнать о трагедии графини де Монклев, оказавшись в этом укрепленном городишке, у подножия Севеннских гор, в провинции Лангедок. Узнать… что графиня – это Дебора Мэйфейр, дочь шотландской ведьмы.
Ах, если бы здешние горожане не знали, что ее мать когда-то была сожжена. Если бы в свое время юная невеста не рассказала о своих секретах будущему мужу, плача у него на груди. В моей памяти сохранилось ее лицо, когда в ту ночь она сказала мне: «Петир, с тобой я могу говорить и не бояться».
Теперь ты понимаешь, с каким страхом и отчаянием я переступил порог тюремной камеры и почему до самого последнего момента не допускал мысли, что женщина в лохмотьях, скрючившаяся на охапке соломы, может поднять голову, узнать меня, назвать по имени и в своей безвыходной ситуации полностью разрушить мое обличье.
Однако подобного не случилось.
Когда я вошел в камеру, приподняв полы своей черной сутаны, чтобы манерами походить на духовное лицо, не желающее мараться в окружающей грязи, я взглянул на нее сверху и не увидел на ее лице никаких признаков, что она узнала меня.
Тем не менее меня встревожил пристальный взгляд графини. Я тут же объявил этому старому дурню приходскому священнику, что должен расспросить ее наедине. Старик очень не хотел оставлять меня один на один с нею, однако я уверил его, что повидал немало ведьм и эта ничуть не испугает меня. Я должен задать ей множество вопросов, и, если только он соблаговолит обождать меня в священническом доме, я вскоре вернусь. Затем я достал из кармана несколько золотых монет и сказал:
– Вы должны взять это для своей церкви, ибо я знаю, что доставил вам немало хлопот.
Это решило исход дела. Старый идиот удалился.
Нужно ли говорить тебе, сколь презренны для меня были эти разговоры и убеждение священника, что я не должен остаться с графиней наедине, без стражи? Да и что я смог бы сделать для нее, если бы решился? И кому до меня удавалось подобное?
Наконец дверь за священником закрылась, и, хотя за нею слышался громкий шепот, мы были наедине. Я водрузил свечу на единственный в камере предмет мебели – деревянную скамью – и изо всех сил старался не дать воли слезам, когда увидел Дебору. Я услышал ее тихий голос, почти шепот:
– Петир, неужели это ты?
– Да, Дебора, – отозвался я.
– Но, надеюсь, ты пришел не затем, чтобы меня спасти? – устало спросила она.
От звука ее голоса мое сердце всколыхнулось, ибо это был тот же голос, каким она говорила тогда, в своей спальне в Амстердаме. Он лишь приобрел чуть более глубокий резонанс и, возможно, некую мрачную музыкальность, вызванную страданиями.
– Я не могу этого сделать, Дебора. Хотя я и буду пытаться, но знаю, что потерплю неудачу.
Мои слова ее не удивили, тем не менее она улыбнулась.
Снова подняв свечу, я пододвинулся к Деборе поближе и опустился на колени, чтобы заглянуть в ее глаза. Я увидел знакомые черты лица и прежнюю милую улыбку. Мне показалось, что это бледное, исхудавшее создание – моя прежняя Дебора, уже обратившаяся в дух и сохранившая всю свою красоту.
Она не подвинулась ко мне, но лишь вглядывалась в мое лицо, словно писала с меня портрет. Я пустился в поспешные объяснения, звучавшие слабо и жалко. Я рассказал, что не знал о ее беде, поэтому прибыл сюда один, выполняя работу для Таламаски, и с болью узнал, что она и есть та самая графиня, о которой в городе столько разговоров. Я сказал, что знаю о ее апелляциях, поданных епископу и в Парижский парламент… Но тут Дебора остановила меня, махнув рукой, и сказала:
– Мне придется завтра умереть, и ты ничего не сможешь сделать.
– Одно маленькое благодеяние я смогу тебе оказать, – сказал я. – У меня есть порошок. Если его развести в воде и выпить, он вызовет у тебя оцепенение и ты не будешь страдать, как могла бы, находясь в полном сознании. Я даже могу дать тебе такую порцию, что, если желаешь, ты сможешь покончить с собой и тем избежать пламени. Я знаю, что сумею передать тебе порошок. Старый священник глуп.
Похоже, мое предложение сильно подействовало на нее, хотя она не спешила его принимать.
– Петир, когда меня поведут на площадь, я должна находиться в ясном сознании. Хочу предостеречь тебя: покинь город раньше, чем произойдет моя казнь. Либо, если тебе нужно остаться и видеть это собственными глазами, надежно спрячься в помещении и закрой ставнями окно.
– Ты говоришь о побеге, Дебора? – просил я.
Должен признать, ее слова моментально воспламенили мое воображение. Если бы только я мог спасти ее, вызвав громадную неразбериху, а затем каким-то образом увезти прочь из города. Но как это сделать?
– Нет-нет, это выше моих сил и силы того, кем я повелеваю. Духу ничего не стоит перенести небольшой камень или золотую монету прямо в руки ведьмы. Но открыть тюремные двери и совладать с вооруженной стражей? Такое невозможно.
Затем, словно позабыв о том, что говорила, Дебора дико блеснула глазами и спросила:
– Ты знаешь, что мои сыновья дали показания против меня? Что мой любимый Кретьен назвал меня, свою мать, ведьмой?
– Дебора, я думаю, мальчика заставили это сделать. Хочешь, я повидаюсь с ним? Чем я здесь могу помочь?
– Ох, мой милый, добрый Петир, – сказала она. – Почему ты не послушался меня, когда я умоляла тебя уехать со мной? А все это не твоя забота. Моя.
– Что ты говоришь? Я ничуть не сомневаюсь, что ты невиновна. Если бы тебе удалось излечить твоего мужа от его недуга, никто не стал бы кричать, что ты ведьма.
В ответ на мои слова Дебора покачала головой:
– Ты очень многого не знаешь в этой истории. Когда муж умер, я считала себя невиновной. Но, Петир, я провела в этой камере много долгих месяцев, думая о случившемся. А голод и боль делают разум острее.
– Дебора, не верь тому, что враги говорят о тебе, как бы часто они ни повторяли свои слова!
Она не ответила. Казалось, сказанное оставило ее равнодушной. Потом Дебора вновь повернулась ко мне:
– Петир, я хочу попросить тебя вот о чем. Если утром меня выведут на площадь связанной, чего я боюсь больше всего, потребуй, чтобы мне развязали руки и ноги, дабы я смогла нести тяжелую покаянную свечу. Таков местный обычай. Не заставляй мои покалеченные ноги подкашиваться при виде твоей жалости. Веревок я боюсь больше, чем пламени!
– Я это сделаю, – пообещал я, – но здесь тебе нечего беспокоиться. Тебя заставят нести свечу и пройти через весь город. Тебе придется принести покаянную свечу на ступени собора, и только тогда тебя свяжут и потащат на костер…
Я не мог продолжать.
– Послушай, на этом мои просьбы к тебе не кончаются, – сказала она.
– Я готов выполнить и другие. Говори.
– Когда казнь завершится и ты уедешь отсюда, напиши моей дочери, Шарлотте Фонтене, жене Антуана Фонтене. Она живет на острове Сан-Доминго, это в Карибском море. Писать нужно в Порт-о-Пренс, на имя купца Жан-Жака Туссена. Напиши ей то, что я тебе скажу.
Я повторил имя и полный адрес.
– Сообщи Шарлотте, что я не мучилась в пламени, даже если это и не будет правдой.
– Я заставлю ее поверить в это.
Дебора горько улыбнулась.
– Вряд ли, – сказала она. – Но постарайся, ради меня.
– Что еще написать ей?
– Передай ей мое послание, которое ты должен запомнить слово в слово. Напиши ей, чтобы она действовала с осторожностью, ибо тот, кого я послала ей в подчинение, иногда делает для нас то, что, как он верит, мы хотим, чтобы он сделал. Далее напиши, что тот, кого я ей посылаю, черпает свою уверенность в одинаковой мере как из наших неуправляемых мыслей, так и из продуманных слов, которые мы произносим.
– Но, Дебора!
– Ты понимаешь мои слова и то, почему ты должен передать их моей дочери?
– Понимаю. Я все понимаю. Ты пожелала смерти мужа из-за его измены. И демон это выполнил.
– Все сложнее. Не стремись проникнуть в суть этого. Я никогда не желала смерти мужа. Я любила его. И я не знала о его измене! Но ты должен передать мои слова Шарлотте ради ее защиты, поскольку мой невидимый слуга не в состоянии рассказать ей о его собственной переменчивой натуре. Он не может говорить с ней о том, чего не понимает сам.
– Но…
– Не затевай сейчас со мной разговоров о совести, Петир. Уж лучше бы ты вообще не появлялся здесь. Изумруд перешел во владение к Шарлотте. И когда я умру, демон отправится служить ей.
– Не посылай его, Дебора!
Она вздохнула, выражая свое глубокое недовольство и отчаяние.
– Умоляю тебя, сделай то, о чем я прошу.
– Дебора, что произошло с твоим мужем?
Мне показалось, что Дебора не станет отвечать, но она все же заговорила:
– Муж лежал при смерти, когда ко мне пришел мой Лэшер и сообщил мне, что заманил его в лес и заставил свалиться с лошади. «Как ты мог сделать то, о чем я тебя никогда не просила?» – допытывалась я. И мне пришел ответ: «Если бы ты заглянула в его сердце, как заглянул туда я, то ты повелела бы мне сделать именно это».
От этих слов, Стефан, холод пробрал меня до самых костей. Прошу тебя: когда вы будете снимать копию с моего письма для наших архивов, пусть эти слова подчеркнут. Когда еще мы слышали о подобном потакании чужим потаенным желаниям и о подобном своеволии со стороны невидимого демона? Когда еще мы сталкивались с такой смышленостью и глупостью одновременно?
Я представил себе картину: джинн, выпущенный из бутылки, который по собственной воле творит хаос и разрушения. Мне вспомнились давние предостережения Рёмера. Я вспомнил Гертруду и все, что она говорила. Но они едва ли могли вообразить действия этого призрака, которые были несравненно опаснее.
– Да, ты прав, – сказала Дебора, прочитав мои мысли. – Ты должен написать об этом Шарлотте, – убеждала она меня. – Отнесись внимательно к своим словам на случай, если письмо попадет в чужие руки, но напиши об этом, напиши так, чтобы Шарлотта поняла все то, что ты должен сказать!
– Дебора, удержи это существо. Позволь мне сказать ей от твоего имени, чтобы она выбросила изумруд в море.
– Теперь слишком поздно, Петир. Все идет так, как идет. Даже если бы ты не появился сегодня, чтобы услышать мою последнюю просьбу, я все равно отослала бы моего Лэшера к Шарлотте. Ты не можешь представить, насколько мой Лэшер могуществен и сколь многому он научился.
– Научился? – удивленно повторил я. – Да откуда ему научиться, если он всего-навсего дух, а они неисправимо глупы, в чем и кроется их опасность? Выполняя наши желания, духи не понимают всей их сложности и лишь вызывают нашу погибель. Тысячи случаев это доказывают. Разве подобного не случалось? Как же ты говоришь, что он многому научился?
– Поразмысли над моими словами, Петир. Говорю тебе, мой Лэшер многому научился, и его ошибки исходят не из его неизменной простоты, а от того, что перед ним ставятся все более сложные цели. Но, во имя всего того, что когда-то было между нами, обещай мне написать моей любимой дочери! Это ты должен для меня сделать.
– Хорошо! – воскликнул я, воздев руки. – Я это сделаю, но я также передам ей и то, что сейчас говорил тебе.
– Что ж, ты честен, мой милый монах, мой дорогой ученый, – с горечью произнесла Дебора и улыбнулась. – А теперь уходи, Петир. Я не в состоянии более выдерживать твоего присутствия. Мой Лэшер находится рядом, и мы с ним побеседуем. А завтра, прошу тебя, как только увидишь, что с моих рук и ног сняли путы и я поднялась по ступеням собора, сразу же удались в безопасное место.
– Боже милостивый, помоги мне! О, Дебора, если бы только я смог вызволить тебя отсюда, если хоть как-нибудь это было бы возможно…
И тут, Стефан, я совершенно потерял самообладание и лишился разума.
– Дебора, – сказал я, – если твой слуга Лэшер может с моей помощью устроить твой побег, только скажи, что нужно сделать!
В мыслях я видел, как силою вырываю ее у разъяренной толпы, как мы покидаем город и скрываемся в лесу.
Мне не описать, как она улыбнулась, услышав эти слова, сколько нежности и печали было в той улыбке. Точно так же она улыбалась мне, когда мы расставались после той ночи.
– Это фантазии, Петир, – сказала она.
Потом ее улыбка сделалась шире. В слабом свете свечи Дебора выглядела безумной или же… похожей на ангела либо на сумасшедшую святую. Ее белое лицо было столь же прекрасным, как пламя свечи.
– Моя жизнь кончена, но я славно попутешествовала, уносясь из этой темницы, – сказала она. – А теперь уходи. Передай мое послание Шарлотте, но не раньше, чем ты благополучно выберешься из этого городишки.
Я поцеловал ее руки. Во время пыток палачи обожгли ей ладони. На них остались глубокие шрамы, которые я тоже поцеловал. Они меня не пугали.
– Я всегда любил тебя, – сказал я ей.
Я еще сказал много разных слов, глупых и нежных, которых не стану повторять здесь. Все это она выслушала с полным смирением. Дебора знала: только сейчас я вдруг понял, как сожалею о том, что не уехал тогда с нею. Она знала, что в эту минуту я ненавидел себя самого и дело всей своей жизни.
Я знаю, Стефан, это пройдет. Я знал об этом и тогда, когда несколько часов назад покинул ее камеру. Но сейчас воспоминания слишком мучительны: я чувствую себя как святой Иоанн в его «Темной ночи души». Всякое утешение покинуло меня. Да и что толку в нем?
Я люблю ее, и этим все сказано. Я знаю, что этот демон погубил Дебору, как когда-то погубил ее мать. Случившееся с нею лишь подтверждало предостережения Рёмера, Гертруды и чародеев всех времен.
Я не мог уйти, не обняв и не поцеловав Дебору. И когда я держал ее в своих объятиях, то во всей полноте ощущал ее боль; я чувствовал, как болят все ожоги и шрамы на ее теле, все жилы, вывернутые на дыбе. И это истерзанное создание, вцепившееся в меня, было когда-то моей прекрасной Деборой. Она вдруг заплакала, словно я повернул некий потайной ключ в ее душе.
– Прости меня, любимая, – сказал я, обвиняя себя в этих слезах.
– Как сладостно обнимать тебя, – прошептала она.
Потом Дебора оттолкнула меня:
– Иди же и помни все, что я сказала.
Я вышел из камеры точно помешанный. Площадь все так же была запружена народом, собравшимся поглазеть на казнь. Одни при свете факелов мастерили лотки и скамьи, другие спали возле стены, завернувшись в одеяла.
Я сказал старому священнику, что ничуть не убежден, будто эта женщина является ведьмой, и потому хочу немедленно видеть инквизитора. Говорю тебе, Стефан, я был готов ради нее сдвинуть горы и сотрясти небеса.
Слушай же, что было дальше.
Мы отправились в замок, и нас приняли. Этот дуралей священник был очень рад оказаться в компании важного лица и тем самым попасть на пиршество, на которое его не пригласили. К этому времени я вполне овладел собой и повел себя самым решительным образом. Я обратился с вопросами непосредственно к инквизитору, задав их по-латыни. Затем я стал расспрашивать старую графиню, смуглую женщину, внешне очень похожую на испанку, которая приняла меня с необычайной учтивостью, ибо мои манеры произвели на нее впечатление.
Инквизитор, отец Лувье, человек, приятный на вид и очень упитанный, с великолепно ухоженной бородой и волосами, моргающий своими темными глазками, не усмотрел в моих манерах ничего подозрительного. Он отнесся ко мне с подобострастием, словно я прибыл из Ватикана, ибо так, возможно, он и подумал. Когда я заявил, что они собираются сжигать женщину, которая, скорее всего, невиновна, он поспешил успокоить меня.
– Такой ведьмы вы еще не видели, – сказала старая графиня, рассмеявшись отвратительным сдавленным смехом, и предложила мне еще вина.
Затем она представила меня графине де Шамийяр, сидевшей рядом, а также всей остальной знати, которая намеревалась присутствовать при сожжении ведьмы.
Любой из задаваемых мною вопросов, любое мое возражение и предложение собравшиеся встречали с неизменной уверенностью в виновности Деборы. Для них суд уже свершился. Оставалось лишь отпраздновать торжество справедливости, намеченное на завтрашнее утро.
Да, сыновья Деборы плакали в своих комнатах, но они оправятся, сказали мне. Теперь Дебора не страшна. Если бы ее демон был достаточно силен, чтобы освободить ее, он бы уже это сделал. Разве не таков удел всех ведьм? Как только они оказываются в цепях, дьявол тут же бросает их на произвол судьбы.
– Однако эта женщина не призналась в содеянном, – заявил я. – И ее муж упал с лошади в лесу по своей вине. Ведь нельзя же обвинить графиню, основываясь на показаниях умирающего человека, пребывавшего в агонии!
С таким же успехом я мог бы осыпать их сухими листьями, ибо мои слова никак не действовали на собравшихся.
– Я любила сына больше всего на свете, – сказала старая графиня, и ее маленькие черные глазки сделались жесткими, а рот отвратительно скривился.
Затем, словно спохватившись, она произнесла лицемерным тоном:
– Бедная Дебора. Разве я когда-либо говорила, что не люблю Дебору? Разве не прощала ей тысячи разных проступков?
– Вы довольно сказали! – весьма ханжески провозгласил отец Лувье и энергично взмахнул рукой.
Чувствовалось, что это чудовище успело порядком напиться.
– Я говорю не о колдовстве, – ответила старуха, совершенно не обращая внимания на выходку инквизитора. – Я говорю о моей невестке, обо всех ее слабостях и тайнах. В городе всякому было известно, что Шарлотта родилась слишком рано после свадьбы ее родителей, однако мой сын оказался столь ослеплен чарами Деборы, столь обрадовался ее приданому, да и вообще был изрядным глупцом во всех отношениях…
– Зачем мы должны говорить об этом? – прошептала графиня де Шамийяр, явно встревоженная словами старухи. – Шарлотты нет среди нас.
– Ее найдут и сожгут, как и ее мать, – объявил Лувье, и его слова были встречены кивками и одобрительными возгласами собравшихся.
Эти люди продолжали говорить о том, какое громадное удовлетворение они испытают после казни, и, когда я пытался расспрашивать их, они лишь отмахивались, предлагая мне умолкнуть, выпить вина и не терзать себя.
Меня ужасало, что они совершенно игнорируют меня, подобно каким-нибудь существам из сна, которые не слышат наших криков. Тем не менее я настаивал на том, что у них нет доказательств ночных полетов Деборы, участия ее в шабашах, сношений с демонами и всех прочих глупостей, за которые людей обычно отправляют на костер. Что касается целительства, каковым она занималась, это не более чем знахарское искусство, и зачем вменять его в вину? Пресловутая кукла могла быть не более чем инструментом, которым Дебора пользовалась при лечении.
Все было напрасно!
До чего же веселыми и спокойными были эти люди, пировавшие за столом, принадлежавшим Деборе, пользовавшиеся ее серебряной посудой, тогда как сама Дебора находилась в убогой тюремной камере.
Наконец я стал просить, чтобы ей позволили принять смерть через удушение, прежде чем ее сожгут.
– Многие ли из вас своими глазами видели, как человек сгорает заживо в огне? – спрашивал я.
Но мои слова были встречены с явным недовольством.
– Эта ведьма не раскаялась, – сказала графиня де Шамийяр, единственная из всех казавшаяся трезвой и даже слегка испуганной.
– Да и много ли ей страдать? Всего лишь четверть часа, не более, – возразил инквизитор, вытирая рот грязной салфеткой. – Что эти минуты в сравнении с вечным адским пламенем?
Итак, я покинул это сборище и вновь оказался на забитой народом площади, где у небольших костров шло пьяное веселье. Я стоял, глядя на приготовленный для сожжения Деборы костер и высившийся над ним столб с железными кандалами. Потом перевел взгляд влево, на тройные арки церковных дверей, украшенных грубой резьбой минувших веков, изображавшей исчадий ада, ввергаемых в пламя святым архангелом Михаилом. Его трезубец пронзал брюхо чудовища.
Когда я глядел на эту убогую резьбу, освещаемую отблесками костров, в моих ушах звенели слова инквизитора: «Да и много ли ей страдать? Всего лишь четверть часа, не более… Что эти минуты в сравнении с вечным адским пламенем?»
Ах, Дебора! Ты никогда и никому не причинила намеренного вреда, исцеляя самых бедных и самых богатых. Как же легкомысленна ты была!
И где же был ее мстительный дух, ее Лэшер, который решил избавить ее от горя и погубил ее мужа, но не уберег Дебору от застенка? Был ли он сейчас с нею, как она говорила? Но почему-то не его имя срывалось с ее губ во время пыток. Дебора повторяла мое имя и имя ее старого доброго мужа Роэланта.
Стефан, я написал это длинное письмо не только для наших архивов, но в равной степени затем, чтобы не сойти с ума. Сейчас я чувствую, что изможден. Я уже собрал свои вещи и готов покинуть этот город, как только увижу конец столь горестной истории. Это письмо я запечатаю и положу в свою сумку, снабдив традиционной запиской, что в случае моей смерти того, кто доставит письмо в Амстердам, будет ждать вознаграждение… ну и все прочее.
Я не знаю, что ждет меня впереди. Если к вечеру завтрашнего дня я окажусь где-нибудь в другом месте, то продолжу описание этой трагедии в следующем письме.
Сквозь окна в комнату уже льется солнечный свет. Я молюсь о том, чтобы Деборе каким-либо образом удалось спастись, но я знаю, что подобное невозможно. Стефан, я вызвал бы ее дьявола, если бы знал, что он меня услышит. Я попытался бы заставить его совершить какой-нибудь отчаянный поступок. Однако я знаю, что не обладаю такой силой, и потому просто жду.
Преданный тебе в деле Таламаски

Петир ван Абель. 
Монклев, день святого Михаила, 1689 

Майкл дочитал первую часть расшифрованных записей. Он достал из конверта вторую и долго сидел, положив руки на листы и глупо молясь о том, чтобы Дебора каким-то образом избегла сожжения.
Потом, не в состоянии более сидеть неподвижно, он схватил трубку, позвонил телефонистке и попросил соединить с Эроном.
– Эрон, скажите, та картина, написанная Рембрандтом, до сих пор находится у вас в Амстердаме?
– Да, Майкл. Она по-прежнему висит в тамошней Обители. Я уже попросил, чтобы из архивов прислали ее фотокопию. Но на это потребуется некоторое время.
– Вы знаете, Эрон, это и есть та темноволосая женщина! Это она. А изумруд, должно быть, это тот самый камень, который я видел. Могу поклясться, что я знаю Дебору. Это наверняка она приходила ко мне, и у нее на шее висел изумруд. И Лэшер… это его имя я произнес, когда открыл глаза на яхте.
– Вы действительно это помните?
– Нет, но я уверен. И еще…
– Майкл, постарайтесь воздержаться от истолкований и анализа. Продолжайте чтение. У вас не слишком много времени.
– Мне нужны ручка и бумага, чтобы делать заметки.
– На самом деле вам нужна записная книжка, куда вы сможете записывать все ваши мысли и все, что вспомните относительно ваших видений.
– Верно. Жаль, что до сих пор я до этого не додумался.
– Вам принесут записную книжку. Разрешите дать один совет: когда вам захочется что-то отметить, делайте это в виде свободных дневниковых записей. Но прошу вас, продолжайте чтение. Вскоре вам принесут еще кофе. Если что-либо понадобится, звоните.
– Пока достаточно. Эрон, здесь так много всего…
– Понимаю, Майкл. Постарайтесь оставаться спокойным. Просто читайте.
Майкл повесил трубку, закурил сигарету, выпил еще немного остывшего кофе и уперся глазами в обложку второй папки.
Едва раздался стук, он подошел к двери.
На пороге стояла та самая миловидная женщина, которую он встретил в коридоре. Она принесла свежий кофе, несколько ручек и добротную записную книжку в кожаном переплете, листы который были ослепительно белыми и разлинованными. Женщина поставила поднос на письменный стол, забрала пустой кофейник и тихо ушла.
Майкл вновь остался один. Он налил себе чашку свежего черного кофе, сразу же открыл записную книжку, поставил дату и сделал первую запись: «Прочитав первую папку, я понял, что Дебора и есть та самая женщина, которая являлась мне в видениях. Я знаю ее. Я знаю ее лицо и ее характер. Если постараюсь, я способен услышать ее голос.
У меня есть веские основания предполагать, что слово, которое я произнес после того, как Роуан привела меня в чувство, было „Лэшер“. Но Эрон прав. На самом деле я этого не помню. Я это просто знаю.
Разумеется, сила моих рук связана со всей этой историей. Но какого использования этой силы от меня ждут? Явно не касания руками всего подряд, что я делал до сих пор. Мне нужно коснуться чего-то особого…
Сейчас еще слишком рано делать какие-либо выводы…»
«Если бы я мог потрогать что-либо из вещей, принадлежавших Деборе, – подумал Майкл. – Но от нее ничего не осталось, иначе Эрон, конечно, послал бы за ними». Майкл внимательно рассмотрел фотокопии писем Петира ван Абеля. Но это были всего лишь фотокопии, бесполезные для его чувствительных рук.
Майкл задумался, если, конечно, хаос в его голове можно было назвать мышлением, а потом набросал в книжке рисунок кулона, поместив в центре прямоугольный изумруд, добавив оправу и золотую цепь. Он нарисовал это так, как делал архитектурные наброски: четкими, прямыми линиями с легкой растушевкой деталей.
Майкл осмотрел сделанный набросок, нервно перебирая пальцами левой руки свои волосы, затем сжал пальцы в кулак и опустил руку на стол. Рисунок ему не понравился, и Майкл уже было намеревался зачиркать изображение кулона, но затем он раскрыл вторую папку и начал читать.

14

ДОСЬЕ МЭЙФЕЙРСКИХ ВЕДЬМ
Часть II

Марсель, Франция, 
4 октября 1689 г. 

Дорогой Стефан!
Теперь я нахожусь в Марселе. Путешествие из Монклева сюда заняло несколько дней, в течение которых я отдохнул в Сен-Реми и оттуда двинулся совсем неспешно по причине моего поврежденного плеча и израненной души.
Я уже получил деньги от нашего здешнего агента и отправлю это письмо не позднее чем через час после его написания. Так что ты получишь его вслед за предыдущим, которое я отослал вчерашним вечером, прибыв сюда.
Сердце мое болит, Стефан. Удобства здешней большой и пристойной гостиницы почти ничего не значат для меня, хотя я рад оказаться после провинциальных городишек в большом городе, где я не могу не чувствовать покоя и относительной безопасности.
Если в Марселе и стало известно о событиях в Монклеве, я пока об этом не слышал. И поскольку при подъезде к Сен-Реми я сменил мое церковное одеяние на наряд голландского состоятельного путешественника, то не думаю, что кому-нибудь придет в голову расспрашивать о тех событиях, случившихся далеко отсюда. С какой стати мне знать о них?
Я вновь пишу, дабы не только отправить тебе отчет, что обязан делать, но и избегнуть помешательства. Итак, продолжаю свое повествование.
Казнь Деборы начиналась так, как многие подобные казни. Едва взошло солнце, на площади, у дверей собора Сен-Мишель собрался весь город. Виноторговцы спешили заработать. Старая графиня, одетая в черное, появилась с двумя дрожащими внуками. Оба мальчика были темноволосыми и смуглолицыми. На них лежала печать испанской крови, но рост и тонкость костей были унаследованы ими от матери. Дети были сильно испуганы, когда их вели на самый верх скамеек для зрителей, находящихся возле тюрьмы и обращенных прямо к костру.
Мне показалось, что младший, Кретьен, начал плакать и цепляться за свою бабушку. В толпе пронеслись возгласы: «Кретьен! Посмотрите на Кретьена!» Когда мальчик садился на скамью, у него дрожали губы. Но его старший брат Филипп выказывал лишь страх и, возможно, ненависть к тому, что происходило вокруг. Старая графиня обняла и успокаивала обоих детей. С другой стороны от нее расположились графиня де Шамийяр и инквизитор отец Лувье с двумя молодыми церковниками в красивых сутанах.
Еще четыре духовных лица, насколько мне известно, нездешние, также заняли самые верхние места на скамьях. Внизу стояла небольшая группа вооруженных людей. Судя по всему, они представляли собой местную власть.
Остальные важные персоны, точнее, изрядное количество тех, кто считал себя очень важным, проворно заполнили остающиеся верхние места. Едва ли было хоть одно окно, которое не открылось заблаговременно и в котором не торчали любопытные лица. Те же, кто стоял на ногах, теснились в такой близости от костра, что я невольно задумался о том, сумеют ли они избежать ожогов.
Из глубины толпы вынырнул небольшой вооруженный отряд, несший лестницу. Ее положили напротив костра. Малыш Кретьен, увидав это, снова в страхе повернулся к бабушке, трясясь всем телом, тогда как Филипп сидел неподвижно.
Наконец двери собора отворились, и на самом пороге, стоя под закругленной аркой, появились священник и еще один человек отвратительного вида – скорее всего, местный мэр. Он держал в руках свернутый свиток. Справа и слева от него впереди встали по паре вооруженных стражников.
Между ними взорам внезапно затихшей и распираемой любопытством толпы предстала моя Дебора. Она стояла прямо, с высоко поднятой головой. Ее худое тело покрывало белое одеяние, свисавшее до самых босых ее ног. В руках она держала шестифунтовую свечу. Глаза Деборы внимательно осматривали толпу.
Стефан, за всю свою жизнь я никогда не видел подобного бесстрашия, хотя, когда я выглянул из окна постоялого двора, находившегося напротив, и мои глаза встретились с глазами Деборы, мой взор был застлан слезами.
Не могу точно описать тебе того, что произошло затем, кроме одного: едва головы толпы были готовы повернуться в сторону того, на кого падал пристальный взгляд «ведьмы», Дебора тут же отводила глаза от этого человека. Ее глаза продолжали внимательно скользить по лоткам виноторговцев и продавцов закусок; она глядела на группки собравшихся, которые тут же поворачивались к ней спиной. Наконец ее взгляд остановился на скамьях для зрителей, возвышавшихся перед нею. Она увидела старую графиню, являвшую собой молчаливое обвинение, а потом и графиню де Шамийяр, которая моментально съежилась на своем сиденье. Лицо последней покраснело, и она в панике взглянула на старую графиню, по-прежнему остававшуюся неподвижной.
Между тем отец Лувье, этот великий и победоносный инквизитор, хрипло крикнул мэру, чтобы тот прочитал обвинительный приговор, поскольку «нужно начинать процедуру».
Толпа приглушенно загудела. Мэр откашлялся, готовясь начать чтение, и здесь я с удовлетворением заметил, что руки и ноги Деборы не связаны.
Моим намерением в ту минуту было спуститься вниз и, если понадобится, самым жестоким образом пробиться сквозь толпу, чтобы встать вблизи Деборы, невзирая на любую опасность, которую мог нести мне подобный шаг.
Я уже отходил от окна, когда мэр начал мучительно медленно читать по-латыни текст приговора, и тут раздался голос Деборы, заставив его замолчать и утихомирив толпу.
– Я никогда не причиняла зла никому из вас, вплоть до самых бедных! – медленно и громко произнесла Дебора.
Ее слова эхом отразились от каменных стен, и, когда отец Лувье крикнул, требуя тишины, она возвысила голос и заявила, что будет говорить.
– Заставьте ее замолчать! – потребовала старая графиня, пришедшая теперь в ярость.
Лувье снова заорал, обращаясь к мэру, а испуганный пастор посмотрел на свою вооруженную охрану. Но стражники отступили назад и тоже со страхом глядели на Дебору и на испуганную толпу.
– Я буду услышана! – снова прокричала моя Дебора, и голос ее оставался таким же громким.
Когда она сделала всего лишь шаг, полностью выйдя на солнечный свет, толпа отпрянула, превратившись в громадную копошащуюся массу.
– Меня несправедливо обвинили в колдовстве, – кричала Дебора, – поскольку я не являюсь еретичкой и не поклоняюсь Сатане. Никому из присутствующих здесь я не причинила никакого зла!
Прежде чем старая графиня успела вновь раскрыть рот, Дебора продолжала:
– Вы, мои сыновья, которые свидетельствовали против меня. Я отрекаюсь от вас! И ты, моя любимая свекровь, своею ложью обрекла себя на адские мучения.
– Ведьма! – завопила охваченная паникой графиня де Шамийяр. – Сожгите ее! Бросьте ее в костер!
Мне показалось, что несколько человек протиснулись вперед: то ли из страха, то ли из желания прослыть героями, а может, с целью извлечь для себя выгоду. Возможно, они просто находились в замешательстве. Но вооруженные стражники не пошевелились.
– Вы называете меня ведьмой? – переспросила Дебора.
Она с силой швырнула наземь свечу и воздела вверх руки перед теми, кто мог бы удержать ее, но не сделал этого.
– Так слушайте же меня! – потребовала Дебора. – Я покажу вам колдовство, какого прежде вы от меня не видели!
К этому моменту толпа была полностью объята ужасом. Одни покидали площадь, другие напирали, стремясь добраться до узких улочек, ведущих прочь от этого места. Даже те, кто находился на скамьях, встали, а маленький Кретьен уткнулся лицом в старую графиню и вновь затрясся от рыданий.
Вместе с тем глаза сотен людей продолжали пристально глядеть на Дебору, поднявшую свои исхудавшие и искалеченные руки. Ее губы двигались, но слов я не слышал. Под окном раздались крики, затем над крышами что-то загрохотало. Звук был слабее, нежели звук грома, и потому наводил больший ужас. Внезапно налетел сильнейший ветер, вместе с которым появился еще один звук – негромкий треск и хруст. Поначалу я не понимал, что это за звук, но затем вспомнил множество других бурь: старые городские крыши отдавали ветру свою расшатанную и ломаную черепицу.
С крыш моментально начали падать куски черепицы, поодиночке и целыми участками, а ветер завывал и метался по площади. Захлопали деревянные ставни постоялых дворов. Моя Дебора снова закричала, перекрывая шум ветра и отчаянные вопли толпы:
– Иди же сюда, мой Лэшер, мой мститель, сокруши моих врагов!
Наклонившись вперед, Дебора воздела руки. Ее лицо пылало, охваченное гневом.
– Я вижу тебя, Лэшер, я знаю тебя! Я призываю тебя!
Потом она выпрямилась и разметала руки:
– Уничтожь моих сыновей, сокруши моих обвинителей! Уничтожь тех, кто пришел посмотреть на мою смерть!
Черепица падала отовсюду: с крыш домов, с собора, с крыши тюрьмы, ризницы, постоялых дворов. Куски черепицы ударяли по головам собравшихся, вызывая новые крики. Зрительские скамьи, наспех сооруженные из хрупких досок, палок, веревок и кое-как скрепленные известкой, закачались от ветра, и находившиеся там люди старались удержаться и вопили что есть мочи.
Только отец Лувье не потерял присутствия духа.
– Сожгите ведьму! – кричал он, пытаясь пробиться сквозь обезумевших от паники мужчин и женщин, которые натыкались друг на друга, спеша убраться с площади.
– Сожгите ведьму, и вы прекратите бурю.
Никто не шевельнулся, чтобы выполнить его приказ. И хотя собор мог укрыть от бури всех, никто не осмеливался двинуться туда, ибо Дебора стояла у входа, вытянув вперед руки. Стража в панике бежала от нее. Приходский священник забился в дальний угол. Мэра нигде было не видать.
Даже небо потемнело. Люди бились друг с другом, сыпали проклятиями и падали в общее месиво. Яростный дождь из черепицы ударил и по старой графине. Она поскользнулась, потеряв равновесие, и, перелетев через сплетение копошащихся тел, рухнула прямо на камни. Двое сыновей Деборы прижались друг к другу, когда на них хлынул ливень черепичных обломков с церковного фасада. Кретьен согнулся, точно деревце под градом. Удар лишил его сознания, и он упал на колени. Теперь обрушились и сами зрительские скамьи, потянув с собою вниз не только сыновей Деборы, но и еще двадцать или более человек, все еще пытающихся выбраться.
Насколько я мог видеть, все стражники сбежали с площади. Священник тоже скрылся. А моя Дебора, пятясь, отступила в тень, хотя ее глаза были по-прежнему обращены к небу.
– Я вижу тебя, Лэшер! – кричала она. – Мой сильный и прекрасный Лэшер!
С этими словами она скрылась во тьме нефа.
Я оторвался от окна, сбежал вниз по лестнице, прямо в сумятицу, царящую на площади. Не могу сказать тебе, что творилось у меня в мозгу. Мною владела мысль, что я могу добраться до Деборы и, воспользовавшись паникой, вызволить ее.
Но когда я пересекал открытое пространство, один из падавших кусков черепицы задел мое плечо, а другой ударил в левую руку. Деборы не было видно. Только церковные двери, невзирая на их громадную тяжесть, качались на ветру.
Оконные ставни ломались и тоже падали на обезумевших людей, которые были не в состоянии добраться до узких улочек. Возле каждой арки и крыльца лежали груды тел. Старая графиня глядела мертвыми, невидящими глазами вверх, а люди бежали, переступая через нее. Возле обломков зрительских скамеек лежало скрюченное тело маленького Кретьена – мальчик не подавал признаков жизни.
Его брат Филипп полз на коленях в поисках укрытия. У него была сломана нога. В это время сверху упала деревянная ставня, ударив его по шее и сломав ее. Филипп рухнул замертво.
Неподалеку от меня кто-то, прижимаясь к стене, закричал:
– Графиня! – и указал вверх.
Дебора стояла на перилах церковной балюстрады, куда она успела подняться. Рискованно балансируя, она вновь протянула руки к небесам и обратилась к своему духу. Но среди завываний ветра, стонов раненых, грохота падающей черепицы, камней и обломков дерева я не надеялся расслышать ее слова.
Я бросился к церкви и, оказавшись внутри, стал лихорадочно искать ступени. Инквизитор Лувье тоже искал их и нашел раньше меня. Он стремился наверх.
Я неотступно бежал вслед за ним, видя у себя над головой полы его черной сутаны и слыша стук его каблуков. Ох, Стефан, если бы у меня был кинжал… Но кинжала у меня не было.
Когда мы достигли крыши, он рванулся вперед, и я увидел, как худенькое тело Деборы падает вниз. Подбежав к краю, я взглянул на царивший внизу хаос… Дебора лежала неподвижно, разбившись о камни. Ее лицо было обращено вверх, одна рука подпирала голову, другая безжизненно лежала на груди. Глаза ее были закрыты, словно она спала.
Увидев ее, Лувье выругался и закричал:
– Сожгите ее, тащите ее тело на костер.
Но напрасно: отсюда его никто не слышал. Он оцепенело обернулся, намереваясь, видимо, спуститься вниз и руководить сожжением, и тут увидел меня.
На лице инквизитора застыло выражение недоумения и беспомощности, когда я, ни секунды не колеблясь, изо всех сил толкнул его в грудь, чтобы он, качнувшись назад, свалился с крыши вниз.
Этого, Стефан, никто не видел. Мы находились в самой высокой точке Монклева. Никакая иная крыша не достигала высоты крыши собора. Даже со стороны замка эта часть не просматривалась, а находившиеся внизу и подавно не могли видеть меня, поскольку, нанося удар, я был заслонен телом самого Лувье.
Так или иначе, меня никто не видел.
Я немедленно отошел от края крыши и, убедившись, что больше никто не подымался вслед за мной наверх, спустился по ступеням и покинул собор. Неподалеку от входа лежал сброшенный мною Лувье. Как и Дебора, инквизитор был мертв. Его череп был разбит, оттуда текла кровь. Глаза инквизитора были открыты, а на лице застыло то тупое и глупое выражение, которого почти никогда не увидишь на лицах живых людей.
Не берусь сказать, сколько продолжалась эта заваруха, но, когда я достиг церковных дверей, она начинала стихать. Может, все длилось не более четверти часа – ровно столько, сколько это чудовище Лувье отмерил Деборе для смерти на костре.
Стоя в тени церковного входа, я видел, как площадь наконец опустела. Последние уцелевшие жители карабкались, перелезая через тела погибших, которые теперь запрудили боковые улицы. Я видел, что становится светлее. Буря проходила. Я молча стоял, глядя на тело моей Деборы, и видел, как теперь у нее изо рта льется кровь и ее белая одежда покрывается красными пятнами.
Прошло немало времени, прежде чем на площади появилось множество людей, осматривающих тела погибших и раненых, которые стонали и молили о помощи. Раненых подбирали и уносили. Хозяин постоялого двора вместе с сыном выбежали наружу и склонились над телом Лувье.
Хозяйский сын увидел меня, подошел и с громадным волнением сообщил, что приходский священник и мэр погибли. Вид у парня был дикий, словно он не мог поверить, что остался в живых и своими глазами видел случившееся.
– Я же говорил вам, что она была великой ведьмой, – прошептал он.
Стоя и глядя на тело Деборы, мы увидели, как на площади появились вооруженные стражники, поцарапанные и с очумелыми лицами. Ими командовал молодой церковник с кровоточащим лбом. Они со страхом подняли тело Деборы, постоянно озираясь вокруг, словно боялись, что буря разразится вновь. Но этого не случилось. Они понесли ее тело к костру. Когда они поднимались по лестнице, прислоненной к столбу, дрова и уголь начали рассыпаться и падать. Стражники осторожно положили тело Деборы и поспешно скрылись.
Когда церковник, лоб которого все еще сочился кровью, зажег факелы, появились другие люди, и вскоре костер стал разгораться. Церковник стоял совсем близко, наблюдая, как горят дрова, затем отступил назад и, закачавшись, упал в обморок либо замертво.
Надеюсь, что замертво.
Я снова двинулся к лестнице, ведущей наверх. Я поднялся на церковную крышу. Оттуда я глядел на тело моей Деборы, мертвое, неподвижное, неподвластное любой боли, и видел, как его поглощает пламя. Я смотрел на крыши домов, сделавшиеся пятнистыми из-за сорванной черепицы. Я думал о душе Деборы: поднялась ли она уже на небеса?
Только когда тянущийся вверх дым сделался густым и тяжелым, полным запаха горящих дров, угля и смолы, лишив меня возможности дышать, я спустился вниз. Я вернулся на постоялый двор, где уцелевшие горожане пили и болтали какую-то чушь, вскакивая, чтобы поглазеть на костер, и затем испуганно пятясь от дверей. Я собрал сумку и отправился на поиски своей лошади. Она сгинула в недавней сумятице.
Однако я увидел другую, которую держал за поводья перепуганный мальчишка-конюх. Эта лошадь была оседлана. Мне удалось купить ее у мальчика, заплатив вдвое больше того, что она стоила, хотя, скорее всего, лошадь ему не принадлежала. Оседлав ее, я покинул город.
По прошествии многих часов непрерывной, очень медленной езды через лес, страдая от сильной боли в плече и от еще большей душевной боли, я добрался до Сен-Реми и там заснул мертвым сном.
Здесь еще никто не слышал о случившемся, тем не менее ранним утром я двинулся дальше, на юг, держа путь в Марсель.
Последние две ночи я провел в каком-то полусне, думая об увиденном. Я плакал по Деборе, пока у меня больше не осталось слез. Я думал о совершенном мною преступлении и знал, что не ощущаю своей вины. Только убежденность, что сделал бы это снова.
За всю свою жизнь, проведенную в Таламаске, я никогда не поднял руку на другого человека. Я взывал к разуму, прибегал к убеждению, потакал, лгал и, как только мог, стремился сокрушить силы тьмы, когда распознавал их, служа силам добра. Но в Монклеве во мне поднялся гнев, а с ним – желание отомстить и ощущение своей правоты. Я ликовал, что сбросил этого злодея с крыши собора, если спокойная удовлетворенность может быть названа ликованием.
Тем не менее я совершил убийство. Ты, Стефан, располагаешь моим признанием. И я не жду ничего, кроме осуждения с твоей стороны и со стороны ордена, ибо когда еще наши ученые доходили до убийства, решившись расправиться с инквизиторами, как это сделал я?
В свое оправдание могу сказать лишь то, что преступление было совершено в состоянии страсти и безрассудства. Однако я не сожалею о содеянном. Ты узнаешь об этом, как только мы встретимся. Я не собираюсь тебе лгать, чтобы облегчить свою участь.
Сейчас, когда я пишу эти строки, мысли мои сосредоточены не на убийстве инквизитора. Я думаю о Деборе и о ее духе Лэшере, а также о том, что видел собственными глазами в Монклеве. Я думаю о дочери Деборы Шарлотте Фонтене, которая отправилась не в Марсель, как полагают ее враги, а, насколько мне известно, отплыла в Порт-о-Пренс, на остров Сан-Доминго.
Стефан, я не могу оставить свои исследования этого вопроса. Я не могу отшвырнуть в сторону перо, пасть на колени и сказать, что раз я убил священника, то теперь должен отказаться от мира и своей работы. Поэтому я, убийца, продолжаю так, словно никогда не пятнал своих исследований преступлением или признанием в нем.
Что я должен предпринять теперь, так это добраться до несчастной Шарлотты, каким бы долгим ни было путешествие, и чистосердечно говорить с нею, рассказав ей все, что видел и что знаю.
Подобное может оказаться непростым делом; теперь я уже не стану взывать к благоразумию и прибегать к сентиментальным мольбам, как делал в юности, обращаясь к Деборе. Здесь все должно быть аргументировано; здесь мой разговор с этой женщиной должен быть построен таким образом, чтобы она позволила мне исследовать вместе с нею ту сущность, явившуюся из невидимого мира, из хаоса и способную принести больше вреда, чем любой демон или дух, о которых мне доводилось когда-либо слышать.
В этом суть всего, Стефан, ибо это существо ужасающе опасно, и любая ведьма, которая вознамерится повелевать им, кончит тем, что полностью утратит над ним контроль. Я в этом не сомневаюсь. Но каковы могут быть намерения самого этого существа?
Полагаю, что оно расправилось с мужем Деборы на основе тех представлений, которые имело об этом человеке. Но почему оно ничего не сказало самой Деборе? Я не знаю, что могут означать слова Деборы о том, что это существо способно обучаться. Подобные заявления я слышал дважды: впервые в Амстердаме, в ту самую, давнюю, ночь, а затем – накануне трагических событий.
Я хочу исследовать природу этого существа, разделив тем самым боль Деборы, узнавшей, что демон погубил ее мужа ради нее, не сообщив ей, почему это сделал, хотя и был вынужден сознаться, когда Дебора спросила его об этом. Или же это существо решило забежать вперед и сделать то, о чем она еще лишь могла бы попросить, тем самым показав себя в ее глазах добрым и умным духом?
Каков бы ни был ответ, воистину Лэшер – самый необычный и интересный дух. Прими во внимание и его силу, ибо я не преувеличил ничего из тех бед, что обрушились на голову жителей Монклева. Ты и сам вскоре об этом услышишь, поскольку произошедшее было уж слишком значительным и ужасающим, чтобы слухи о нем не распространились повсюду.
Ныне, лежа часами и мучаясь от физической и душевной боли, я тщательно перебрал в своей памяти все то, что когда-либо читал у древних относительно духов, демонов и подобных существ.
Я вспомнил записи, оставленные чародеями, их предостережения, вспомнил различные случаи, описание которых читал. Я перебрал в памяти писания Отцов Церкви, ибо, какими бы глупцами эти отцы ни были в других вопросах, кое в чем их знания о духах совпадали со знаниями древних, и это совпадение является важным моментом.
Ведь если римские, греческие, иудейские ученые, а вслед за ними христианские авторы – все описывают одних и тех же существ, высказывают одинаковые предостережения и приводят одинаковые заклинания для управления этими духами, значит существует нечто такое, от чего нельзя отмахиваться.
Насколько мне известно, любой народ и любое племя признавали существование многочисленных невидимых существ, которых они разделяли на добрых и злых духов сообразно той пользе или вреду, которые те приносят людям.
На заре христианства Отцы Церкви считали, что эти демоны являются, по сути, старыми языческими богами. То есть они верили в существование этих богов и считали их существами, обладающими меньшей силой. Ныне церковь более не придерживается такой точки зрения.
Однако те, кто судит ведьм, по-прежнему придерживаются этого верования, хотя делают это неуклюже и невежественно. Ведь когда они обвиняют ведьму в ее ночных полетах, они по-глупому обвиняют ее в древнем веровании в богиню Диану, которой повсеместно поклонялись в языческой Европе до прихода христианства. Когда эти судьи заявляют, что ведьма целовалась с козлоногим дьяволом, он является не кем иным, как языческим богом Паном.
Но такой судья, судящий ведьм, не ведает, что творит. Он догматично верит лишь в Сатану, в дьявола и в дьявольских пособников – демонов. И ради всей пользы, какая может быть принесена, историк должен показать ему, что вся демонологическая стряпня берет свое начало в языческих крестьянских сказаниях.
Но вернемся к главному заключению: все народы верят в духов. Все народы оставили нам какие-то сведения о духах, и здесь я намерен рассмотреть именно это их наследие. И если сейчас память не подводит меня, я должен подтвердить следующее: то, что мы встречаем в легендах, книгах по магии и демонологических трактатах, является… легионом существ, которых можно вызвать, произнеся их имя, и которыми ведьмы или колдуны могут повелевать. Воистину Книга Соломона во множестве называет их, сообщая не только имена и свойства этих существ, но и то, в каком обличье они предпочитают появляться.
И хотя Таламаска давно уже выяснила, что большинство этих сведений являются чистым вымыслом, мы знаем о существовании обитателей невидимого мира, а также о том, что в книгах содержатся весьма здравые предостережения против опасности, таящейся в вызывании духов, ибо они могут выполнить наши желания таким образом, который заставит нас в отчаянии воздевать руки к небу, как о том повествуют древнее сказание о царе Мидасе и крестьянская легенда о трех желаниях.
И действительно, мудрость любого чародея, на каком бы языке он ни писал, заключается в знании того, как уберегаться и с осторожностью пользоваться силой невидимых существ, дабы она не обратилась каким-либо непредвиденным образом против самого чародея.
Но сколько бы мы ни читали повествований о духах, разве мы где-либо встречали сведения, что дух способен обучаться? Слышали ли мы, чтобы дух менялся со временем? Нам известно, что духи способны делаться сильнее. Но чтобы они изменялись?..
Между тем Дебора дважды говорила мне об этом, рассказывая, что ее дух, Лэшер, поддается обучению. Значит, это существо способно изменяться.
Стефан, мне кажется, что это существо, призванное из невидимого и хаотического мира простодушной Сюзанной, на данной стадии своего существования в качестве слуги ведьм является полной загадкой. Получается, что посредством наставлений Деборы он из скромного духа воздуха превратился в творца бурь, в ужасного демона, способного по повелению своей ведьмы расправляться с ее врагами. Я считаю, что это далеко не все; поведать об остальном у Деборы не было ни времени, ни сил. Но я должен рассказать об этом Шарлотте, разумеется, не ради наставления ее в том, как ей обращаться с этим духом. Я надеюсь, что мне удастся встать между нею и Лэшером и каким-либо образом разорвать эту связь.
Когда я обдумываю слова этого существа, процитированные мне Деборой, я полагаю, что дух обладает не только характерными особенностями, позволяющими ему обучаться с помощью ведьмы; он обладает также характером, посредством которого обучается. То есть обладает не только природой, доступной пониманию, но и душой, с помощью которой он понимает сам.
Могу держать пари, что Шарлотта Фонтене почти ничего не знает об этом демоне, поскольку мать никогда не учила ее черной магии и только незадолго до казни раскрыла ей свои секреты.
Убедившись в верности Шарлотты, Дебора велела ей покинуть город, благословив дочь на то, чтобы та осталась в живых и не видела, как ее мать умирает в огне. Я хорошо помню, как Дебора называла ее «моя любимая дочь».
Стефан, мне должно быть позволено отправиться к Шарлотте. Я не вправе уклоняться от этого, как сделал когда-то, оставив Дебору по приказу Рёмера Франца. Если бы я вел с Деборой споры, если бы учился вместе с Деборой, возможно, вместе с ней мы одержали бы победу и смогли бы избавиться от этого существа.
Прошу учесть еще два основания для моей просьбы. Во-первых, я любил Дебору, но наши отношения окончились ничем, поэтому я должен отправиться к ее дочери. Я должен это сделать, учитывая то, что когда-то произошло между мною и Деборой.
Во-вторых, у меня достаточно денег, чтобы добраться до Сан-Доминго, и я могу получить дополнительную сумму от нашего здешнего агента, который готов щедро ссудить мне. Так что я могу пуститься в путь даже без твоего разрешения.
Но прошу тебя, не заставляй меня нарушать правила ордена. Дай мне свое позволение. Пошли меня на Сан-Доминго.
Все складывается так, что я туда отправлюсь.
Преданный тебе в деле Таламаски

Петир ван Абель, Марсель. 

Таламаска, Амстердам. 
Петиру ван Абелю, Марсель 

Дорогой Петир!
Твои письма никогда не переставали удивлять нас, однако те два, что мы недавно получили из Марселя, превзошли все твои прошлые достижения.
Мы прочли их от первого до последнего слова, после чего держали совет и сообщаем тебе наши рекомендации: немедленно возвращайся домой, в Амстердам.
Мы вполне понимаем причины, заставляющие тебя желать отправиться на Сан-Доминго, но позволить тебе отплыть туда мы не можем. Мы просим тебя понять, что ты, проявив своеволие, стал частью злых дел, творимых демоном Деборы Мэйфейр. Сбросив отца Лувье с крыши, ты исполнил желание этой женщины и ее духа.
Нас сильно тревожит, что этим необдуманным поступком ты нарушил правила Таламаски. Мы боимся за тебя и единодушно считаем, что ты должен вернуться домой, чтобы выслушать наши советы, успокоить свою совесть и восстановить правильность своих суждений.
Петир, под угрозой исключения из ордена мы приказываем тебе: немедленно возвращайся к нам.
Мы внимательно изучили историю Деборы Мэйфейр, приняв во внимание твои письма, равно как и те немногочисленные наблюдения, которые Рёмер Франц счел уместным запечатлеть на бумаге. (Примечание переводчика: эти записи и по сей день не найдены.) Мы вполне согласны с тобой, что эта женщина и то, что она сделала со своим демоном, представляют значительный интерес для Таламаски. Просим тебя уразуметь, что мы намерены узнать то, что сможем, о Шарлотте Фонтене и ее жизни на Сан-Доминго.
Вполне возможно, что в дальнейшем мы отправим в Вест-Индию нашего посланника, который смог бы побеседовать с этой женщиной и узнать то, что удастся. Однако сейчас подобное не представляется возможным.
Благоразумие требует, чтобы после твоего возвращения сюда ты написал этой женщине и сообщил ей обстоятельства смерти ее матери, опустив упоминание о твоем преступлении против отца Лувье, ибо нет причин делать сведения о твоей виновности достоянием гласности. Тебе нужно будет написать Шарлотте Фонтене обо всем, что говорила ее мать. Мы настойчиво советуем тебе побудить ее вступить с тобой в переписку. Возможно, этим ты смог бы оказать на нее определенное влияние, не подвергая себя риску.
Это все, что ты можешь предпринять относительно Шарлотты Фонтене. Повторяю, мы приказываем тебе немедленно возвращаться. Сушей или морем, но, пожалуйста, возвращайся как можно скорее.
Но просим тебя: будь уверен в нашей любви, в высокой оценке твоих заслуг и в нашей тревоге о тебе. Наше мнение таково: если ты не подчинишься нашему приказу, в Вест-Индии тебя ждут лишь страдания, если не худшее. Мы судим об этом как на основании твоих слов и признаний, так и по нашим собственным прогнозам, касающимся этого дела. Мы накладывали руки на твои письма и видели впереди лишь тьму и несчастье.
Александр, который, как ты знаешь, обладает наибольшей силой видения через прикосновение, имеет стойкое убеждение, что, если ты отправишься в Порт-о-Пренс, мы тебя больше не увидим. От этого он слег и не встает до сих пор, отказываясь от пищи. Когда он решается говорить, то произносит какие-то странные фразы.
Хочу сообщить тебе, что Александр накладывал руки на портрет Деборы, написанный Рембрандтом и висящий у нас в зале, у лестницы. После этого он едва не упал в обморок, отказался что-либо сказать, и слуги были вынуждены помочь ему добраться до его комнаты.
– Какова причина твоего молчания? – спросил я у него, требуя ответа.
Александр ответил, что увиденное им делает слова напрасными. Такой ответ разгневал меня, и я снова потребовал, чтобы он рассказал мне о своих видениях.
– Я видел только смерть и разрушение, – сказал он. – Там не было каких-либо фигур, чисел или слов. Что еще тебе надобно от меня?
Затем он добавил, что, если я захочу узнать, как это выглядит, мне нужно снова взглянуть на портрет, на ту темноту, из которой всегда появляются персонажи портретов Рембрандта, и увидеть, как падает свет на лицо Деборы. Он падает лишь частично, ибо таков свет, который Александру удалось увидеть в истории этих женщин: неполный, хрупкий, всегда поглощаемый тьмой. Рембрандт ван Рейн уловил лишь мгновение, не более.
– Такое можно сказать о жизни и истории любого человека, – возразил я Александру.
– Нет, мои слова пророческие, – объявил Александр. – И если Петир отправится в Вест-Индию, он пропадет во тьме, из которой Дебора Мэйфейр вырвалась лишь на короткое время.
Думай о нашей перепалке что угодно, но я не могу скрыть от тебя дальнейшие слова Александра. Он сказал, что ты все равно поедешь в Вест-Индию, оставив без внимания наши приказы и игнорируя угрозы исключения из ордена, и над тобой сгустится тьма.
Можешь бросить вызов этому предсказанию, и если ты действительно опровергнешь его, то сотворишь чудо для здоровья Александра, который тает на глазах. Возвращайся домой, Петир!!!
Будучи разумным человеком, ты явно сознаешь, что в Вест-Индии тебе совсем не обязательно повстречаться с демоном или ведьмой, чтобы подвергнуть свою жизнь опасности. Чума, лихорадка, взбунтовавшиеся рабы и дикие звери джунглей поджидают тебя там после того, как ты преодолеешь все опасности морского путешествия.
Однако давай оставим расхожие предостережения против подобного путешествия и вопрос силы, которой мы обладаем, и взглянем на документы, нам тобой представленные.
Рассказанное тобой действительно интересно. Нам давно известно, что «колдовство» являет собой некий плод, взращенный инквизиторами, священниками, философами и так называемыми образованными людьми. С помощью печатного станка они распространили свои домыслы по всей Европе, вплоть до горных лугов Шотландии. Возможно, их фантазии уже достигли и Нового Света.
Нам также давно известно, что крестьяне, живущие в отдаленных и глухих местах, ныне считают своих знахарок и повитух ведьмами, и осколки прошлых обрядов и суеверий, когда-то бытовавших среди них, теперь переплелись самым неожиданным образом, породив фантазии о козлоногих дьяволах, святотатстве и пресловутых шабашах ведьм.
Однако где еще мы видели более яркий пример того, что подобные фантазии сделали женщину ведьмой, как не в случае простушки Сюзанны Мэйфейр? Руководствуясь наставлениями, почерпнутыми прямо из трактата по демонологии, она сделала то, что смогла бы сделать одна женщина из миллиона: вызвала в помощь себе настоящего духа, причем обладающего несомненной силой. Вызвав это чудовище, она передала его своей смышленой дочери Деборе, подавленной и озлобленной тем, что сделали с ее матерью. В практике черной магии Дебора пошла дальше Сюзанны, усовершенствовав повелевание этим духом. Перед казнью Дебора передала этого Лэшера, явно присовокупив собственные суеверия, своей дочери, отправив его в Вест-Индию.
Кто из нас не хотел бы оказаться рядом с тобой в Монклеве и своими глазами увидеть огромную силу этого духа и сокрушение врагов графини! Несомненно, если бы возле тебя тогда оказался кто-то из нас, он остановил бы твою руку, позволив благочестивому отцу Лувье встретить свою судьбу без твоей помощи.
Должен сказать, что нам всем вполне понятно твое желание отправиться на Сан-Доминго, чтобы продолжить изучение этого духа и познакомиться с его новой хозяйкой. Чего бы сам я не дал, чтобы побеседовать с такой женщиной, как Шарлотта, узнать у нее о том, чему она научилась у матери и что намерена делать с полученными знаниями!
Но, Петир, ты сам же описал нам силу этого демона. Ты честно поведал нам о странных высказываниях, сделанных относительно него покойной графиней Деборой Мэйфейр де Монклев. Ты должен знать, что это существо будет стремиться помешать тебе встать между ним и Шарлоттой и что оно способно привести тебя к печальному концу, как то случилось с покойной графиней.
Ты совершенно прав в своих выводах, что Лэшер умнее большинства демонов, судя хотя бы по тому, что он говорил Деборе, да и по его поступкам тоже.
Мы понимаем всю глубину трагических событий, которые тебе пришлось пережить. Но ты должен вернуться домой, чтобы отсюда, из Амстердама, где ты в безопасности, писать письма Шарлотте, предоставив голландским кораблям нести их через моря.
Сейчас, когда ты, надеемся, готовишься к возвращению домой, тебе, возможно, будет интересно узнать следующее: мы лишь недавно услышали, что весть о смерти отца Лувье достигла французского двора.
Тебя не удивит сообщение о том, что в день казни Деборы на Монклев обрушилась страшная буря. Думаю, тебе будет очень интересно узнать, что это событие истолковывается как выражение неудовольствия Господа по поводу распространения колдовства во Франции и Его непосредственного проклятия в адрес нераскаявшейся ведьмы, которая даже под пытками не созналась в своих деяниях.
Несомненно, твое сердце тронет и известие о том, что благочестивый отец Лувье погиб, пытаясь спасти других от обломков падающей черепицы. Нам говорили, что число погибших достигло пятнадцати человек и что мужественные жители Монклева сожгли ведьму, прекратив таким образом бурю. Урок этих событий заключается в том, что наш Господь Иисус Христос должен увидеть большее число разоблаченных и сожженных ведьм. Аминь.
Интересно, как скоро мы прочтем памфлет, изобилующий привычными картинами и полный лживых измышлений? Вне всякого сомнения, печатные станки, которые всегда подливали масла в огонь костров инквизиции, уже усердно работают.
Знать бы, где тот инквизитор, что грелся той ночью у очага знахарки из Доннелейта и показывал ей гнусные картинки из своей демонологии? Умер ли и горит в аду? Этого мы никогда не узнаем.
Петир, не трать время на ответное письмо. Только возвращайся. Знай, что мы любим тебя и не клянем за то, что ты сделал, а равно и за все то, что ты можешь сделать. Мы говорим то, что, по нашему убеждению, мы должны сказать!
Преданный тебе в деле Таламаски

Стефан Франк, Амстердам. 

Дорогой Стефан!
Пишу в спешке, ибо уже нахожусь на борту французского корабля «Святая Елена», готового отплыть в Новый Свет, и мальчик-посыльный дожидается, когда я закончу, чтобы немедленно отправить это письмо тебе.
Прежде чем твое письмо достигло меня, я получил от нашего агента все необходимое мне для путешествия и купил одежду и лекарства, которые, боюсь, мне понадобятся.
Я отправляюсь к Шарлотте, поскольку не могу поступить иначе, и мое решение не удивит вас. Скажи от меня Александру, что на моем месте он сделал бы то же самое.
Однако, Стефан, напрасно ты делаешь вывод, что я подпал под злые чары этого демона. Да, я нарушил правила ордена только в отношении Деборы Мэйфейр, как в прошлом, так и сейчас. Но демон никогда не играл никакой роли в моей любви к Деборе, и, когда я столкнул инквизитора с крыши, я поступил так, как хотел поступить.
Я сбросил его вниз за Дебору и за всех бедных и невежественных женщин, которые на моих глазах кричали в пламени костров; за женщин, терзаемых на дыбе в холодных застенках. Я сделал это, отплатив за разрушенные семьи и опустошенные деревни, ставшие жертвами чудовищной лжи.
Но я напрасно теряю время, пытаясь себя оправдать. Вы все добры ко мне и не проклинаете меня, хотя я совершил убийство.
Позволь мне также написать совсем кратко, что весть о буре в Монклеве достигла Марселя некоторое время назад и в сильно искаженном виде. Одни приписывают это силе ведьмы, другие считают просто явлением природы, а смерть Лувье оценивается как несчастный случай, произошедший среди всеобщей сумятицы. Здесь ведутся нескончаемые и утомительные споры о том, что же в действительности имело место в Монклеве.
Теперь напишу тебе о том, что наиболее сильно заботит меня и что я за последнее время узнал о Шарлотте Фонтене. Здесь ее хорошо помнят, ибо ее прибытие во Францию и отъезд домой происходили через Марсель. Разные люди говорили мне, что она очень богата, очень красива. У нее белоснежная кожа, пышные волосы и завораживающие синие глаза. Муж ее действительно болен с самого детства, и болезнь постоянно прогрессировала, вызывая все большую слабость в его членах. Теперь это тень, а не человек. Согласно рассказам, Шарлотта повезла его в Монклев в сопровождении большой свиты слуг-негров, ухаживавших за ним. Она обратилась к матери, надеясь, что та сможет вылечить его, а также установить, нет ли признаков этой болезни у их малолетнего сына. Дебора заявила, что малыш здоров. Мать с дочерью вместе приготовили для больного целебную мазь, которая принесла ему немалое облегчение, однако не смогла восстановить чувствительность конечностей. Полагают, что вскоре он сделается столь же беспомощным, как и его отец, страдающий аналогичным недугом. И хотя ум старика остается острым и сам он может управлять делами плантации, он, согласно слухам, все время неподвижно лежит в великолепной постели, а негры кормят его и убирают за ним, как за маленьким. Все надеются, что у его сына Антуана болезнь не будет развиваться с такой скоростью. Когда Шарлотта впервые увидела Антуана, тот был заметной фигурой при дворе. Он сделал Шарлотте предложение, и она согласилась выйти за него замуж, хотя и была очень молода в то время.
Здесь широко известно, что Шарлотта и Антуан наслаждались гостеприимством Деборы в течение многих недель, когда в семье случилась трагедия, закончившаяся смертью графа и известными тебе событиями. Добавлю лишь, что в Марселе не настолько верят в колдовство и связывают безумство следствия с суеверием жителей глухого провинциального городишки. Между тем много бы значило это суеверие без подстрекательств знаменитого инквизитора?
Мне было очень легко расспрашивать о Шарлотте и ее муже, поскольку здесь никто не знает, что я прибыл из Монклева. Похоже, те, кого я приглашал выпить со мной бокал вина, любили поговорить о Шарлотте и Антуане Фонтене, равно как жители Монклева любили поговорить о всей семье.
Шарлотта и ее муж наделали здесь немало шума, ибо они жили с изрядной экстравагантностью и были щедры ко всем, раздавая деньги так, словно те для них ничего не значили. В Марселе, как и в Монклеве, они появлялись в церкви в сопровождении свиты чернокожих слуг, приковывая к себе всеобщее внимание. Мне также рассказывали, что они щедро платили каждому здешнему врачу, с которым консультировались по поводу болезни Антуана. О причинах болезни тоже ходит много разговоров. Считают, что она либо вызвана чрезмерно жарким климатом Вест-Индии, либо представляет собой давнишнюю болезнь, от которой в минувшие века страдали многие европейцы.
Никто здесь не сомневается в богатстве семьи Фонтене. До недавнего времени у них в Марселе были торговые агенты. Однако, уезжая с громадной поспешностью, пока весть об аресте Деборы еще не достигла Марселя, они разорвали связи с местными агентами, и потому никто не знает, куда они отправились.
Этим мои новости не кончаются. Продолжая выдавать себя за богатого голландского купца, что стоило мне немалых денег, я сумел познакомиться с одной очень любезной и прелестной женщиной из прекрасной семьи, которая была подругой Шарлотты Фонтене. Имя этой женщины упоминалось всякий раз, когда разговор заходил о Шарлотте. Сказав лишь, что в молодости я знал и любил Дебору де Монклев, когда она еще жила в Амстердаме, я заручился доверием этой женщины и от нее узнал еще некоторые подробности.
Ее зовут Анжелика де Руле. Она находилась при дворе одновременно с Шарлоттой, и их вместе представляли королю.
Анжелика де Руле не подвержена суевериям провинциального Монклева. Она считает, что Шарлотта обладает приятным и общительным характером и никак не может являться ведьмой. Сама Анжелика относит случившееся на счет невежества тамошних жителей, способных поверить в любые домыслы. Она заказала заупокойную мессу по несчастной графине.
Что касается Антуана, то, по наблюдениям этой дамы, он с великой стойкостью переносит свою болезнь. Он по-настоящему любит жену и, принимая во внимание его состояние, все же не является для нее обузой. Настоящей причиной их далекого путешествия к Деборе было то, что этот молодой человек ныне не способен к зачатию детей – столь значительна его слабость. Их сын, который сейчас здоров и крепок, может унаследовать эту болезнь от отца. Так это или нет, пока сказать невозможно.
Далее мне было рассказано, что отец Антуана, хозяин плантации, высказывался в пользу этого путешествия, ибо ему страстно хочется, чтобы от Антуана родились еще сыновья. Что касается других сыновей старика, он их не жалует, ибо они ведут себя самым непотребным образом, сожительствуют с негритянками и редко удосуживаются навещать отцовский дом.
Кстати, Анжелика очень привязана к Шарлотте и жаловалась, что та не навестила ее перед отплытием из Марселя. Однако, учитывая ужасные события, случившиеся в Монклеве, она простила это своей бывшей подруге.
Когда я спросил, почему же никто не пришел на помощь Деборе во время судебных разбирательств, Анжелика ответила, что ни граф де Монклев, ни его мать никогда не появлялись при дворе. К тому же в один период истории этот род принадлежал к гугенотам. В Париже никто не знал Дебору, да и сама Шарлотта пробыла при дворе совсем недолго. Когда стало известно, что графиня де Монклев является рожденной неизвестно от кого дочерью шотландской ведьмы, то есть по всем статьям обычной крестьянкой, гнев по поводу ее ареста превратился в жалость, и в конце концов к ней потеряли интерес.
– Ах эти провинциальные городишки в предгорьях! – воскликнула Анжелика де Руле.
Сама она горит желанием вернуться в Париж, ибо что за жизнь вне Парижа. И кто может надеяться приобрести известность или высокое положение в обществе, если он не находится на виду у короля?
Вот и все, о чем у меня хватило времени написать. Менее чем через час мы отплываем.
Стефан, неужели тебе нужны еще какие-то объяснения с моей стороны? Я должен увидеть Шарлотту. Я должен предостеречь ее против этого духа. Ради всего святого, как ты думаешь, от кого этот ребенок, родившийся через восемь месяцев после того, как Дебора покинула Амстердам, получил свою белую кожу и волосы льняного цвета?
Я увижу тебя снова. Я шлю всем вам, моим братьям и сестрам в Таламаске, свою любовь. Я отправляюсь в Новый Свет, полный больших ожиданий. Я встречусь с Шарлоттой. Я одолею этого Лэшера и, возможно, сам буду общаться с этим существом, обладающим голосом и громадной силой, и буду учиться от него, как он учится от нас.
Как всегда преданный тебе в деле Таламаски

Петир ван Абель, Марсель. 

15

ДОСЬЕ МЭЙФЕЙРСКИХ ВЕДЬМ
Часть III

Порт-о-Пренс, Сан-Доминго 

Стефан!
По пути сюда мы дважды бросали якорь в портах, откуда я посылал краткие отчеты, а теперь я начинаю дневник наблюдений, в котором все записи будут адресованы тебе.
Если время позволит, я буду переписывать и отсылать свои заметки. В противном случае ты получишь весь дневник целиком.
Сейчас я в Порт-о-Пренсе, в чрезвычайно удобном, если не сказать – роскошном, жилище. Двухчасовая прогулка по этому колониальному городу привела меня в восторг – я ослеплен его чудесными домами и великолепными общественными зданиями, среди которых даже есть театр, где представляют итальянскую оперу; повсюду я встречал богато разодетых людей – плантаторов с женами – и несметное число рабов.
Ни в одном из своих странствий я не попадал в такое экзотическое место, как Порт-о-Пренс; даже в Африке вряд ли найдется равный ему город.
И необычность его состоит не только в том, что всю работу здесь выполняют негры. В городе полно иностранцев, торгующих всякого рода товарами, а кроме того, присутствует многочисленное, живущее в достатке цветное население – главным образом это отпрыски плантаторов и африканских наложниц, освобожденные от рабства их белыми отцами и теперь неплохо зарабатывающие. Есть среди них музыканты, ремесленники, мелкие торговцы, есть и женщины, пользующиеся, несомненно, дурной славой. Не могу осудить мужчин, предпочитающих цветных любовниц или компаньонок, – женщины эти на удивление красивы: золотистая кожа и огромные черные глаза, подернутые влагой. Надо отметить, что они вполне сознают свое очарование, одеваются чрезвычайно броско и владеют множеством собственных черных рабов.
Как мне сказали, их становится все больше и больше, и невольно возникает вопрос: какая судьба ждет цветных красавиц, когда молодость останется позади?
Что касается рабов, то их ввозят тысячами. Мне довелось быть свидетелем разгрузки двух кораблей с живым товаром. Зловоние стояло неописуемое. Ужасно было видеть, в каких условиях содержат этих несчастных. Говорят, на плантациях их загоняют до смерти непосильным трудом, ибо дешевле привезти новых рабов, чем заботиться о уже имеющихся.
За малейшую провинность рабы несут суровые наказания. И весь остров живет под страхом восстания, а хозяевам огромных домов постоянно грозит опасность быть отравленными, так как яд – единственное оружие рабов, во всяком случае, мне так сказали.
Что до Шарлотты и ее мужа, о них здесь известно все, зато никто ничего не знает о ее европейских родственниках. Они приобрели одну из самых больших и процветающих плантаций совсем рядом с Порт-о-Пренсом, на берегу моря. Их владения начинаются примерно в часе езды в карете от окраины города и заканчиваются у огромных скал, нависших над пляжем. Все в округе восхищаются огромным господским домом и другими отличными строениями; там, как в городе, есть кузнецы, шорники, швеи, ткачи, краснодеревщики – всем нашлось место на обширных просторах, где растут кофе и индигоносные растения, приносящие огромный доход.
За то короткое время, что здесь правили французы, занятые бесконечными распрями с испанцами, населяющими юго-восточную часть острова, плантация успела обогатить трех разных владельцев. Двое из них уехали в Париж, а третий умер от лихорадки, и теперь здесь правит семья Фонтене – Антуан-отец и Антуан-сын. Однако ни для кого не секрет, что подлинной хозяйкой плантации является Шарлотта, или, как ее величают, мадам Шарлотт. Все без исключения торговцы этого города оказывают ей почести, а местные правители стелются перед ней, вымаливая благосклонность и деньги, которых у нее не счесть.
Говорят, она полностью забрала в свои руки управление, до мельчайших деталей вникая во все дела, и сама объезжает плантацию вместе с надсмотрщиком – знаешь, Стефан, никого в этом крае не презирают так, как надсмотрщиков, – говорят даже, она помнит всех своих рабов по именам. Она ничего для них не жалеет – еды и питья у них вдоволь, следит за их жилищами, возится с их малышами, разговаривает по душам с провинившимися, прежде чем определить наказание, и тем завоевывает их привязанность. Но то, как она расправляется с предателями, уже вошло в легенду. Следует отметить, что в здешних местах плантаторы пользуются неограниченной властью: они вправе запороть раба до смерти, если сочтут нужным.
Несколько слов о прислуге в доме – по словам местных торговцев, холеной, разряженной, чванливой и дерзкой. У одной только Шарлотты пять горничных. Рабов шестнадцать, или около того, приставлены к кухне, и никто не знает, сколько их следят за порядком в гостиных, музыкальных салонах и бальных залах особняка. Небезызвестный Реджинальд повсюду сопровождает хозяина, куда бы тот ни направился, если он вообще куда-то направляется. У этих рабов полно свободного времени, они часто наведываются в Порт-о-Пренс с набитыми золотом карманами, и тогда перед ними распахиваются двери всех лавок.
Зато Шарлотту редко можно увидеть вне ее огромного заповедника, который, между прочим, называется Мэй-Фейр, – название пишется только по-английски, и я ни разу не видел, чтобы его писали на французский лад.
По приезде хозяйка дала два великолепных бала, во время которых ее муж, сидя в кресле, наблюдал за танцующими, и даже старик-отец, несмотря на свою немощь, принимал участие в веселье. Местная знать, которую ничто не интересует, кроме удовольствий (впрочем, в здешних краях других забот практически и не знают), восхваляет Шарлотту за эти два праздника и жаждет новых, пребывая в уверенности, что хозяйка Мэй-Фейра в полной мере оправдает их ожидания.
Гостей развлекали ее собственные чернокожие музыканты, вино лилось рекой, гостям подавали экзотические местные блюда, а также превосходно приготовленные дичь и мясо. Шарлотта танцевала со всеми мужчинами, ни одного не пропустила, не считая, разумеется, собственного мужа, который взирал на происходящее одобрительно. Она собственноручно поила его вином, поднося бокал прямо к губам.
Насколько я успел узнать, если кто и зовет эту женщину ведьмой, то только собственные рабы, причем с благоговейным ужасом и почтением к ее силам целительницы, молва о которых разнеслась повсюду. Но позволь мне повториться: ни одна душа здесь ничего не знает о том, что произошло во Франции . Название «Монклев» никогда здесь не произносится. Считается, что семья родом с острова Мартиника.
Поговаривают, что Шарлотта поставила себе целью объединить всех плантаторов, совместными усилиями создать завод по очистке сахара и таким образом получать двойную выгоду с каждого урожая. Ходят слухи и о том, что местные торговцы замыслили вытеснить голландские корабли из Карибского бассейна; мы, видимо, до сих пор удачнее всех ведем дела – на зависть французам и испанцам. Но ты, Стефан, несомненно, лучше осведомлен в этом вопросе, чем я. В порту на причале много голландских кораблей, так что не сомневайся: как только с делом будет покончено, вернуться в Амстердам мне не составит труда. Я выдал себя за голландского купца, поэтому со мной обходятся с исключительной почтительностью.
Сегодня днем, устав от бесцельной прогулки, я вернулся в свое жилище, где к моим услугам двое рабов, готовых по первому знаку раздеть и выкупать меня, и написал хозяйке Мэй-Фейра, испросив разрешения посетить ее. Я объяснил, что, не доверяя почте, лично приехал, чтобы доставить ей чрезвычайно важное послание от очень дорогой – наверное, самой дорогой для нее на свете – особы, которая и сообщила мне этот адрес в ночь накануне своей смерти. И подписался полным именем.
Ответ пришел очень быстро. Мне предлагалось приехать в Мэй-Фейр сегодня же вечером. Ближе к сумеркам у входа в трактир, где я остановился, меня будет ждать карета. Я должен захватить с собой все необходимое, чтобы остаться на одну-две ночи – как пожелаю. Я намерен принять приглашение.
Стефан, я пребываю в большом волнении, но страха во мне нет. Теперь, после длительных размышлений, я знаю, что мне предстоит встреча с собственной дочерью. Но как сообщить ей об этом и следует ли вообще это делать – вот что глубоко меня тревожит.
Я твердо убежден, что в этом необыкновенном плодородном крае, в этой богатой и экзотической стране трагедия женщин из рода Мэйфейров наконец завершится. И произойдет это благодаря одной сильной и умной молодой женщине, которая цепко держит в своих руках мир и которая, несомненно, достаточно повидала, чтобы осознать, что выстрадали ее мать и бабушка за свои короткие жизни.
Я теперь пойду приму ванну, оденусь как полагается и приготовлюсь к встрече. Меня совсем не заботит мысль, что я увижу огромную колониальную плантацию. Трудно подобрать слова, способные выразить то, что творится сейчас в моей душе. Такое ощущение, Стефан, что вся моя жизнь до этого момента была написана бледными красками и только теперь она приобретает глубину, как на картинах Рембрандта ван Рейна.
Я чувствую вокруг себя темноту, чувствую льющийся свет. Но еще острее я чувствую контраст между ними.
До следующего раза, когда я снова возьмусь за перо, остаюсь твой

Петир. 

P. S. Переписано и отправлено в виде письма Стефану Франку тем же вечером.

П. ван А. 

Порт-о-Пренс, Сан-Доминго 

Дорогой Стефан!
Прошло целых две недели с тех пор, как я обращался к тебе последний раз. Как мне описать все, что произошло за это время? Боюсь, у меня не осталось времени, мой любезный друг, данная мне отсрочка слишком коротка, но тем не менее я должен успеть поведать обо всем, что видел, что выстрадал и что сделал.
Пишу эти строки поздним утром, проспав часа два после возвращения в трактир. Я поел, но совсем немного, лишь бы окончательно не потерять силы. Я молю Господа, чтобы то существо, которое преследовало и мучило меня весь длинный путь от Мэй-Фейра, наконец убралось восвояси, к своей ведьме. Это она послала его, чтобы свести меня с ума и уничтожить, но я дал достойный отпор.
Стефан, если дьявол не побежден, если атаки на меня возобновятся с утроенной силой, я откажусь от подробного повествования и вкратце изложу тебе лишь самые важные факты, после чего запечатаю письмо и спрячу в своем железном сундуке. Утром я договорился обо всем с хозяином трактира, и в случае моей кончины он позаботится об отправке этого сундука в Амстердам. Я также переговорил с местным агентом, двоюродным братом и другом нашего агента в Марселе, и велел ему проследить за тем, чтобы все мои указания были выполнены.
Позволь мне заметить, однако, что все, к кому я обращаюсь, считают меня сумасшедшим – такое впечатление я произвожу теперь на окружающих. Выручает золото – только с его помощью мне удается чего-то добиться: за доставку письма и сундука в твои руки обещано крупное вознаграждение.
Стефан, ты был прав, предостерегая меня, предчувствия тебя не обманули. Я все глубже и глубже погружаюсь в это зло, и спасти меня уже невозможно. Мне следовало вернуться домой, к тебе. Второй раз в жизни я испытываю горечь сожаления.
Я чуть жив. Одежда на мне изорвана, обувь пришла в негодность, руки оцарапаны шипами. Голова раскалывается после долгого ночного бега в потемках. Но времени не осталось, чтобы отдохнуть. Я не осмеливаюсь отплыть на корабле, отходящем от причала в этот самый час, ведь если то существо намерено меня преследовать, оно не отступит и в море. Лучше пусть уж нападет здесь, на суше, тогда хоть мой сундук не будет потерян.
Времени остается мало, а потому спешу рассказать тебе, что же все-таки произошло.
В тот день, когда я писал тебе последний раз, я покинул свое пристанище ближе к вечеру. Оделся в самое лучшее и спустился вниз, чтобы в назначенное время встретить экипаж. Впечатления, полученные накануне на улицах Порт-о-Пренса, позволяли предположить, что карета будет великолепной, и все же реальность превзошла все ожидания: за мной прислали изумительной работы остекленный экипаж с кучером, лакеем и двумя вооруженными всадниками; все четверо – черные африканцы в атласных ливреях и напудренных париках.
Поездка по холмам, покрытым живописными лесами, среди которых то тут, то там виднелись красивые колониальные жилища в окружении цветников и в изобилии растущих в этих краях банановых деревьев, оказалась весьма приятной; высоко в небе плыли белые облака.
Не думаю, что тебе под силу представить пышность местного ландшафта, ведь нежнейшие растения, которые мы привыкли видеть только в оранжереях, обильно цветут здесь на воле круглый год, повсюду встречаются банановые рощи, а также гигантские красные цветы на тонких стеблях, не уступающих высотой деревьям.
Не менее очаровательными были неожиданные проблески воды вдалеке. Едва ли на свете можно найти море, сравнимое по голубизне с Карибским, – мне, во всяком случае, ничего подобного прежде видеть не доводилось. Зато здесь я имел предостаточно возможности любоваться удивительными красками. Особенно яркое впечатление создается с наступлением сумерек… Впрочем, об этом позже.
По пути я также проехал мимо двух небольших строений, очень приятных с виду, в стороне от дороги – за большими садами. А еще я миновал узкую речушку, рядом с которой раскинулось кладбище с мраморными памятниками – на них были высечены французские имена. Медленно проезжая по мостику, я глядел в сторону кладбища и думал о тех, кто жил и умер в этой дикой стране.
Я столь подробно останавливаюсь на этом, дабы подчеркнуть, что чувства мои были убаюканы красотами, увиденными в пути, равно как и тяжелыми влажными сумерками и бескрайними ухоженными полями.
Неожиданно в конце мощеной дороги мне открылось великолепное зрелище: огромное сооружение, выстроенное в колониальном стиле: покатая крыша с множеством слуховых окошек, террасы, огибающие дом по всей длине, кирпичные колонны, оштукатуренные под мрамор…
Все многочисленные французские окна особняка были снабжены зелеными деревянными ставнями, которые можно наглухо запереть как от неприятельской атаки, так и от штормов.
Подъезжая к дому, я с удивлением отметил, что отовсюду льется свет. Никогда раньше мне не доводилось видеть, чтобы одновременно горело так много огней, даже при французском дворе. В кронах деревьев сияли в изобилии развешанные фонари. Вблизи я разглядел, что окна на обоих этажах распахнуты настежь, открывая взору сверкающие люстры, чудесную мебель и праздничное убранство комнат, расцветившее темноту яркими красками.
Я до такой степени увлекся лицезрением невиданной красоты, что вздрогнул от неожиданности, увидев хозяйку дома, которая вышла к садовым воротам, чтобы встретить меня, и в ожидании остановилась среди цветов – в своем лимонном атласном платье сама словно нежный цветок. Однако суровый и чуть холодный взгляд, которым она меня смерила, разрушил мимолетную иллюзию и сделал ее похожей на рассерженную девочку.
Пока я высаживался из кареты с помощью лакея, она подошла ближе по пурпуровым плитам, и тогда я заметил, что для женщины она очень высока ростом, хотя и гораздо ниже меня.
Я увидел перед собой светловолосую красавицу – так назвал бы ее и всякий другой, но ни одно описание не способно отразить, какой она была в действительности. Если бы Шарлотту увидел Рембрандт, он написал бы ее портрет. Несмотря на свою молодость, она производила впечатление сильной личности с поистине железным характером. Роскошное платье, украшенное кружевом и жемчугами, чересчур смело, как посчитали бы многие, открывало взорам высокую полную грудь, а узкие рукава, тоже отделанные кружевами, обтягивали на редкость красивой формы руки.
Я, быть может, излишне подробен в деталях, но дело в том, что я пытаюсь оправдать собственную слабость, и, надеюсь, ты сочтешь возможным отнестись ко мне снисходительно. Я сошел с ума, Стефан, – только сумасшедший мог сотворить такое. Прошу лишь об одном: когда ты вместе с другими станешь судить меня, прими во внимание все то, о чем я сейчас пишу.
Итак, мы стояли, молча разглядывая друг друга, и мне показалось, что и я и она вдруг испытали странное чувство – ощущение грозящей опасности. Эта женщина, с таким милым и юным лицом, с нежными щечками и губками, с большими невинными голубыми глазами, изучала меня так, словно в душе своей давно уже была мудрой старухой. Ее красота подействовала на меня как колдовские чары. Я по-глупому не мог отвести взгляд от ее длинной шеи, покатых плеч и красивых рук.
В голову мне пришла нелепая мысль: как чудесно было бы сжать ее в объятиях и почувствовать под пальцами упругую плоть. А еще мне показалось, что она смотрит на меня точно так же, как когда-то, много лет назад, смотрела ее мать в шотландском трактире, а я, покоренный ее красотой, сражался с дьявольским соблазном немедленно овладеть ею.
– Итак, Петир ван Абель, – обратилась она ко мне по-английски с едва заметным шотландским акцентом, – вы приехали.
Клянусь тебе, Стефан, это был голос юной Деборы. Должно быть, они часто беседовали по-английски, может даже статься, таковым был их способ сохранять в тайне свои разговоры.
– Дитя мое, – отвечал я на том же языке, – спасибо, что согласились принять меня. Я проделал долгий путь, чтобы увидеть вас, и никакие препятствия не могли бы мне помешать.
Все это время Шарлотта разглядывала меня – холодно и оценивающе, словно я был выставленным на продажу рабом. Она не скрывала откровенного любопытства, тогда как я всеми силами старался завуалировать свой жгучий интерес. Я был потрясен тем, что увидел: тонкий нос, глубоко посаженные глаза, чуть припухлые щеки – в точности как у меня самого. Цвет и структура волос – зачесанных назад и скрепленных большой заколкой – тоже напоминали мои.
Меня поглотила великая печаль. Это моя дочь – сомнений быть не может! И вновь я испытал то же ужасное чувство сожаления, которое впервые охватило меня в Монклеве, и вновь я увидел Дебору – разбитую куклу из белого воска, лежащую на камнях перед собором Сен-Мишель.
Наверное, Шарлотте каким-то образом передалась моя печаль, ибо личико ее на миг помрачнело. Но она, казалось, вознамерилась не поддаваться горю.
– Вы в точности как описывала моя мать, такой же красивый, – произнесла она, удивленно приподняв бровь. – Высокий, сильный, с хорошей осанкой и отличным здоровьем, надеюсь.
– Бог мой, мадам, какие странные слова, – я рассмеялся, испытывая неловкость. – Даже не знаю, как их воспринимать: то ли вы мне льстите, то ли подразумеваете нечто совершенно противоположное.
– Мне нравится ваша внешность, – сказала она, и на ее лице появилась странная улыбка, очень хитрая и презрительная, но в то же время по-детски милая. Она надула губки, как капризный ребенок, – и эта гримаска была полна невыразимого очарования – и долго, словно забыв обо всем, разглядывала меня, а потом наконец произнесла: – Идемте со мной, Петир ван Абель. Расскажите все, что вам известно о моей матери. Особенно о ее смерти. А также объясните, какова цель вашего приезда. Только не лгите мне.
Последние слова она произнесла таким тоном, словно боялась какой-либо обиды с моей стороны, и оттого показалась вдруг такой хрупкой и ранимой, что меня буквально захлестнула безмерная нежность по отношению к ней.
– Я приехал не для того, чтобы лгать, – сказал я. – Вам известно хоть что-нибудь?
– Нет, – после минутного молчания холодно ответила Шарлотта, но было очевидно, что это неправда. Она присматривалась и изучала меня точно так же, как я не раз изучал других, стараясь проникнуть в их тайные мысли.
С легким кивком взяв меня под руку, Шарлотта направилась к дому. Ее грациозные движения, мимолетное прикосновение ткани юбки к моей ноге лишали меня возможности ясно мыслить. Она даже не взглянула на целый полк рабов, выстроившихся по обе стороны от тропы с фонарями в руках, дабы освещать нам путь. А вокруг благоухали цветы, пестрыми пятнами наполнявшие темноту, и прямо перед домом росли массивные деревья.
Чуть-чуть не дойдя до ступеней лестницы, мы свернули в сторону – под сень деревьев, где стояла деревянная скамья.
Шарлотта жестом пригласила меня сесть, и я подчинился. Тьма вокруг быстро сгущалась, но желтые огни фонарей, развешанных в кронах деревьев, и ослепительно-яркий свет, лившийся из окон дома, позволяли достаточно отчетливо видеть окружающую обстановку.
– С чего мне начать, мадам? – обратился я к хозяйке. – Я ваш слуга и расскажу обо всем так, как вы пожелаете.
Шарлотта сидела вполоборота ко мне, сложив руки на коленях, и в ее позе отчетливо ощущалось напряжение.
– Рассказывайте по порядку и без обиняков, – ответила она, буквально впиваясь в меня взглядом.
– Дебора не погибла в огне. Она бросилась вниз с церковной башни и разбилась о камни.
– Слава богу! – прошептала Шарлотта. – Узнать об этом из человеческих уст…
Ее слова повергли меня в некоторое недоумение. Неужели призрак Лэшер уже рассказал ей обо всем, но она ему не поверила?
Шарлотта выглядела очень подавленной, и я даже засомневался, следует ли продолжать, однако после секундного колебания заговорил снова:
– На Монклев обрушилась сильнейшая буря, которую вызвала ваша мать. Ваши братья погибли, а вместе с ними и старая графиня.
Она молча смотрела куда-то вдаль, онемев от горя – или, возможно, от отчаяния. В эти минуты она казалась вовсе не взрослой женщиной, а маленькой потерянной девочкой.
Я счел необходимым вернуться в своем повествовании немного назад и объяснил Шарлотте, как очутился в городе и встретился с ее матерью. Затем я пересказал ей все, что знал со слов Деборы о призраке Лэшере и о том, как он без ведома Деборы умертвил графа, а потом оправдывался и защищался от ее гнева. В заключение я сообщил о желании Деборы, чтобы дочь обо всем узнала и остереглась.
По мере того как я рассказывал, ее лицо становилось все суровее, однако смотрела она не на меня, а куда-то в сторону. Я объяснил, как мог, значение предостережений ее матери, а затем поделился собственными мыслями об этом призраке и о том, что ни один маг никогда не писал о привидении, способном учиться.
Она по-прежнему молчала и не шевелилась, а на ее лице застыло выражение безудержной ярости. Когда же я наконец решился возобновить рассказ, заметив, что мне кое-что известно о призраках, Шарлотта резко перебила меня:
– Хватит об этом. И больше ни с кем здесь об этом не заговаривайте.
– Хорошо, не буду, – поспешил я заверить ее, а затем поведал, что последовало за моей встречей с Деборой, и описал день ее смерти во всех подробностях, опустив только одну: что это я сбросил Лувье с крыши. Просто сказал, что он умер.
Вот тут Шарлотта повернулась ко мне и с мрачной улыбкой спросила:
– Как же он умер, Петир ван Абель? Разве не вы столкнули его с крыши?
Ее лицо искривила холодная, исполненная гнева улыбка, хотя я не понял, чем именно был вызван этот гнев – моими словами или поступками или всем происшедшим в целом. Создавалось впечатление, будто она защищает своего демона, считая, что я оскорбил его, и таким образом выражает преданность ему. Ведь наверняка он рассказал ей о том, что я сделал. Впрочем, не берусь утверждать, что догадка моя верна. Точно знаю лишь одно: ее осведомленность о моем преступлении напугала меня, и, возможно, сильнее, чем я осмеливался самому себе признаться.
Я не стал отвечать на ее вопрос.
Шарлотта долго молчала. Казалось, она вот-вот разрыдается, но этого не случилось. Наконец она прошептала:
– Все решили, что я бросила свою мать. Но ведь вам известно, что это не так!
– Знаю. Ваша мать сама отослала вас сюда.
– Она приказала мне уехать! – вскричала Шарлотта. – Приказала! – Она на секунду замолкла, чтобы перевести дыхание, и заговорила уже более спокойно: – «Ступай, Шарлотта, – сказала мать. – Потому что, если ты умрешь раньше меня или вместе со мной, моя жизнь пройдет впустую. Я не позволю тебе остаться здесь. Если мне суждено погибнуть на костре, я буду страдать еще больше, зная, что ты видишь это или мучаешься вместе со мной». Поэтому я сделала так, как она велела!..
Губы Шарлотты дрогнули, и мне опять показалось, что она готова расплакаться, но женщина лишь скрипнула зубами и на секунду задумалась, широко раскрыв глаза… Гнев одержал верх над слабостью, и она взяла себя в руки.
– Я любил Дебору, – сказал я.
– Да, знаю. А ведь ее муж и оба моих брата пошли против нее.
Я заметил, что она не назвала этого мужчину своим отцом, но ничего не сказал. Я не знал, следует ли мне вообще говорить что-то по этому поводу или нет.
– Как мне успокоить ваше сердце? – спросил я. – Быть может, вас утешит сознание того, что все они наказаны и не смогли насладиться победой, отняв жизнь у Деборы.
– Да, верно… – И тут она горестно улыбнулась мне и прикусила губу, отчего ее личико стало нежным и трогательным, как у маленькой девочки, которую легко обидеть.
Я не удержался и поцеловал ее, не встретив, к своему удивлению, никакого сопротивления, – она лишь потупила взор.
Мой порыв явно ошеломил ее. Да и меня тоже. Целовать ее, вдыхать аромат ее кожи, чувствовать близость полной груди оказалось столь сладостно, что я совершенно оцепенел, но тут же пришел в себя и заявил, что должен рассказать ей о призраке. Мне тогда казалось, что единственное спасение – переключить мысли на то дело, которое привело меня сюда.
– Я должен поделиться с вами своими мыслями об этом призраке и об опасности, которую он может навлечь на вас. Думаю, вам известно, как я познакомился с вашей матерью. Наверняка она вам рассказала всю историю.
– Вы испытываете мое терпение, – сердито произнесла Шарлотта.
– Каким образом?
– Тем, что знаете то, что вам не положено знать.
– А разве вам мать не рассказывала? Ведь это я спас ее из Доннелейта.
Шарлотту явно заинтересовали мои слова, но гнев ее не остыл.
– Скажите-ка мне вот что, – попросила она, – вам известно, каким образом ее мать научилась вызывать своего, как она его называла, дьявола?
– Сюзанна узнала об этом из книги, которую ей показал судья-инквизитор. Она всему научилась от этого судьи, потому что до того она была просто знахаркой, повитухой, каких много, и ничего особенного собой не представляла.
– А ведь вполне возможно, что представляла. Мы все не такие, какими кажемся. Мы учимся только тому, чему должны научиться. Если задуматься, кем стала здесь я, с тех пор как покинула материнский дом… В конце концов, это действительно был дом моей матери. На ее золото его обставили и устлали коврами, на ее золото покупали дрова для каминов.
– Горожане судачили об этом, – признался я. – До встречи с вашей матерью у графа ничего не было, кроме титула.
– Да, и долгов. Но все это теперь в прошлом. Он мертв. А я знаю, вы рассказали мне все, что велела мать, истинную правду. Однако мне известно кое-что еще – нечто такое, о чем вы даже не догадываетесь. Я отлично помню слова матери о вас – о том, что она могла довериться вам полностью.
– Рад, что она так считала. Я никому не выдал ни одной ее тайны.
– Кроме своего ордена. Кроме Таламаски.
– Но это никоим образом нельзя назвать предательством.
Она отвернулась.
– Дражайшая Шарлотта, – продолжал я, – я любил вашу мать и готов повторять это снова и снова. Я умолял ее остерегаться этого призрака и его силы. Не стану утверждать, что предсказал ее судьбу, – этого не было. Но я боялся за нее. Меня всегда пугало ее стремление использовать призрака в своих целях…
– Не желаю больше ничего слушать! – Шарлотта опять пришла в ярость.
– Что я могу сделать для вас? – спросил я.
Она задумалась, но явно не над моим вопросом и в конце концов решительно заявила:
– Я никогда не буду страдать так, как страдала мать, а до нее моя бабка…
– Я буду молиться, чтобы ваше пожелание сбылось. Я пересек океан, чтобы…
– Но ваше предупреждение, равно как и сам приезд, не имеют к этому никакого отношения. Не хочу и не буду страдать – вот и всё. В матери с юности таилась какая-то печаль… Печаль и надломленность присутствовали в ее душе всегда, до самой смерти.
– Понимаю.
– Меня миновали подобные раны. Я уже стала женщиной и жила здесь, когда на нее обрушились все эти ужасы. Мне выпала судьба столкнуться с другими несчастьями, и вы сами в этом убедитесь сегодня, когда взглянете на моего мужа. В целом мире не найдется врача, который смог бы его вылечить. И ни одной знахарки. А у меня всего лишь один здоровый сын от него, и этого мало.
Я вздохнул.
– Однако нам пора идти, поговорим позже, – сказала она.
– Да, обязательно. Нам необходимо все обсудить.
– Нас ждут. – Она поднялась, и я вместе с ней. – Ни слова о матери в присутствии других. Ни слова! Вы приехали лишь затем, чтобы повидаться со мной…
– Да, конечно. Потому что я торговец, собираюсь обосноваться в Порт-о-Пренсе и мне нужен ваш совет.
Она устало кивнула.
– Чем меньше вы будете говорить, тем лучше, – бросила она и, повернувшись, направилась к лестнице.
– Шарлотта, прошу вас, не закрывайте от меня свое сердце, – умоляющим тоном попросил я и попытался взять ее за руку.
Она вся напряглась, но тут же улыбнулась неестественно милой и спокойной улыбкой и повела меня вверх по ступеням к главному входу.
Можешь представить себе, Стефан, каким подавленным я себя чувствовал. Как следовало мне понимать столь странные слова? Да и сама она немало меня озадачила своими мгновенными превращениями: она казалась то ребенком, то – буквально через секунду – древней и мудрой старухой. Не было уверенности и в том, что она всерьез приняла и мои предостережения, а точнее, предостережения самой Деборы, которые та поручила мне передать. А может быть, я переусердствовал с собственными советами и наставлениями?
– Мадам Фонтене, – попросил я, когда мы поднялись на несколько ступеней и подошли к двери, – мы обязательно должны поговорить еще раз. Обещаете?
– Когда моего мужа уложат спать, мы останемся одни.
Произнося последнюю фразу, она задержала взгляд на мне, и я, кажется, покраснел. На ее щеках тоже заиграл румянец, а губы сложились в игривой улыбке.
Мы вошли в центральный зал, очень просторный, хотя, конечно, совсем не похожий на те, что встречаются во французских château. Его украшала изящная лепнина, а под потолком сияла великолепная люстра со свечами из чистого воска. Дверь в противоположном конце зала выводила на заднюю террасу, откуда были видны край скалы и деревья с фонариками меж ветвей, совсем как в саду перед домом. Только тогда до меня дошло, что шум, который я слышал, производил вовсе не ветер, а море вдалеке.
Из обеденного зала, куда мы вошли, открывался чудесный вид на скалы и черную воду у их подножия. Следуя за Шарлоттой, я любовался отблесками огней на поверхности моря и с удовольствием прислушивался к шуму волн. Легкий бриз, теплый и влажный, играл в листве.
Что касается самого зала, протянувшегося по всей ширине дома, то в нем последние новинки европейской моды гармонично сочетались с непритязательным колониальным стилем.
Стол был покрыт тончайшим полотном и сервирован массивным столовым серебром изумительной работы – нигде в Европе мне не доводилось видеть таких чудесных серебряных вещей.
Тяжелые канделябры отличались изысканностью резьбы, под каждой тарелкой лежала отделанная кружевом салфетка, кресла были обиты великолепным бархатом с оборками по краям, а над столом висело огромное деревянное опахало на шарнире. Сидевший в углу маленький негритенок ритмично дергал за веревку, продетую сквозь кольца, укрепленные вдоль всего потолка и стены в дальнем конце зала, и таким образом приводил в движение этот своеобразный вентилятор.
Благодаря опахалу и распахнутым настежь многочисленным дверям, выходившим в сторону моря, в зале царила приятная прохлада, а в воздухе стоял тончайший аромат.
Не успел я опуститься в кресло слева от хозяйского места во главе стола, как появились рабы, разодетые в европейские шелка и кружево, и принялись расставлять на столе блюда с едой.
Почти одновременно с ними в зал вошел молодой муж, о котором я столько слышал. Держался он прямо и самостоятельно скользил ногами по полу, однако при этом всем своим весом опирался на огромного мускулистого негра, который поддерживал его, обхватив за талию. Руки молодого человека со скрюченными кистями и безвольными пальцами казались такими же слабыми, как и ноги. И все же он производил впечатление неотразимого красавца.
Прежде чем поддаться болезни, он, наверное, был незаурядным кавалером в Версале, где и завоевал свою невесту. В ладно сшитом платье, достойном короля, с драгоценными перстнями, унизавшими все пальцы, в огромном красивом парижском парике, украшавшем голову, он на самом деле выглядел впечатляюще: пронзительно-серые глаза, крупный рот, тонкие губы и решительный подбородок…
Опустившись в кресло, он предпринял несколько безрезультатных попыток сесть поглубже, и тогда сильный раб подтянул хозяина так, чтобы тому было удобно, а затем подвинул кресло и встал за его спинкой.
Шарлотта опустилась в свое кресло, но не во главе стола, а как раз напротив меня, по правую руку от мужа, дабы помогать ему во время еды. В зал вошли еще две персоны – как я вскоре выяснил, братья, Пьер и Андре, оба пьяные, оба едва ворочали языком и глупо шутили. Вслед за молодыми людьми появились четыре дамы, разодетые в пух и прах, – две помоложе и две постарше – видимо, кузины, тоже из постоянных обитателей дома. Пожилые дамы по большей части молчали, лишь время от времени совершенно невпопад задавали нелепые вопросы – обе были туговаты на ухо и довольно дряхлы. Что касается двух дам менее преклонного возраста, то и они уже давно распрощались с молодостью, но проявляли живость ума и хорошее воспитание.
Перед самым началом трапезы появился доктор – довольно пожилой пьяненький господин, одетый, как и я, строго, в черное. Он прискакал верхом с соседней плантации, с благодарностью принял приглашение к столу и стал жадно поглощать вино.
Вот и вся компания. За спиной у каждого из нас стоял всегда готовый к услугам раб, чьей задачей было предлагать то или иное блюдо, следить за тем, чтобы тарелка не оставалась пустой, и подливать вино в бокалы, стоило отпить хотя бы глоток.
Молодой муж завел со мной весьма приятную беседу, и мне сразу стало совершенно ясно, что болезнь никак не затронула его мозг и что он до сих пор не утратил вкуса к жизни и к хорошей еде, которую ему подавали с двух сторон: Шарлотта кормила его с ложки, а Реджинальд – слуга – разламывал хлеб. Он отметил, что вино великолепно, и за оживленным разговором со всей компанией съел две тарелки супа.
Все блюда были сильно сдобрены специями и отлично приготовлены. На первое подали суп из даров моря с большим количеством перца, затем – несколько видов мяса, а на гарнир – жареный картофель, жареные бананы, много риса, бобов и других отменно вкусных продуктов.
В течение всего обеда присутствовавшие обменивались репликами, в основном по-французски, за столом не смолкали шутки и смех. В общей беседе не принимали участия только пожилые дамы, тем не менее они не скучали и выглядели вполне довольными.
Шарлотта говорила о погоде, о делах на плантации, о том, что ее муж должен завтра обязательно поехать с ней и взглянуть на урожай, о том, что молодая рабыня, купленная прошлой зимой, отлично справляется с шитьем… и так далее, в том же духе. Муж отвечал ей с воодушевлением и время от времени обращался ко мне с вежливыми вопросами: как прошло мое путешествие, как мне нравится Порт-о-Пренс, сколько я еще здесь пробуду – и светскими замечаниями по поводу дружелюбия здешних людей и того, что дела в Мэй-Фейре идут в гору. А еще он рассказал мне, что они собираются купить соседнюю плантацию, как только удастся уговорить ее владельца, спившегося картежника.
Единственными, кто стремился противоречить хозяину, были его подвыпившие братья – они отпустили несколько презрительных замечаний. Младший, Пьер, внешностью во многом уступавший больному брату, придерживался того мнения, что земли у семьи вполне достаточно, соседская плантация им ни к чему и что Шарлотта слишком активно занимается делами плантации, а это женщине не подобает.
Сентенции Пьера прозвучали под громкие одобрительные возгласы Андре, который заляпал всю свою кружевную манишку, набивал едой полный рот и жирными пальцами оставлял пятна на бокале. Он в свою очередь настойчиво предлагал после смерти отца продать всю землю и вернуться во Францию.
– Не смей говорить о его смерти! – резко оборвал Андре старший, калека Антуан.
Братья в ответ лишь презрительно фыркнули.
– А как он сегодня? – спросил доктор, отрыгивая. – Даже боюсь спрашивать, лучше ему или хуже.
– А чего можно ждать? – отвечала одна из кузин, когда-то, судя по всему, красавица. Однако и сейчас она не утратила обаяния и привлекательности, так что смотреть на нее было приятно. – Я очень удивлюсь, если за сегодняшний день он произнесет хоть слово.
– А почему бы и нет? – спросил Антуан. – Разум его остается таким же ясным, каким был всегда.
– Да, – подтвердила Шарлотта, – он правит твердой рукой.
Началась словесная перепалка, все говорили одновременно, и одна из престарелых дам потребовала, чтобы ей объяснили, что происходит.
Наконец вторая старуха, настоящий сморчок, каких поискать, которая, не отвлекаясь ни на секунду, словно прожорливое насекомое, все время что-то жевала, склонившись над тарелкой, внезапно подняла голову и, обращаясь к пьяным братьям, прокричала:
– Вы оба – никчемные негодники, и с плантацией вам не справиться!
Те ответили глумливым смехом, в то время как женщины помоложе со страхом поглядывали то на Шарлотту, то на почти парализованного, бесполезного мужчину, чьи руки лежали возле тарелки как две мертвые птицы.
Тогда старуха, видимо довольная произведенным эффектом, выдала следующее заявление:
– Здесь всем заправляет Шарлотта!
Услышав такие речи, женщины помоложе совсем перепугались, пьяные братья опять принялись хохотать и фыркать, а на лице калеки Антуана появилась обаятельная улыбка.
Однако вскоре бедняга пришел в столь сильное возбуждение, что его буквально начало трясти. И тогда Шарлотта поспешно сменила тему и заговорила о приятном. На меня вновь посыпались вопросы о моем путешествии, о жизни в Амстердаме, о теперешнем состоянии дел в Европе, в частности о перспективах ввоза кофе и индиго. Мне, в свою очередь, начали рассказывать, что жизнь на плантации очень скучна, что никто здесь ничего не делает, только ест, пьет и развлекается… и так далее, и тому подобное, когда вдруг Шарлотта мягко прервала разговор и отдала приказ черному рабу Реджинальду сходить за старым хозяином и привести его в зал.
– Он разговаривал со мной весь день, – тихо сообщила она присутствующим, скрыто торжествуя.
– Вот как? Да это просто чудо! – заявил пьяный Андре, который к этому времени уже ел как свинья, обходясь без ножа и вилки.
Старый доктор, прищурившись, посмотрел на Шарлотту, не обращая внимания на то, что его кружевное жабо все вымазано едой, а вино из дрожащего в нетвердой руке бокала проливается на стол. Казалось, еще секунда – и он уронит сам бокал. У стоящего за его спиной молодого раба вид был очень встревоженный.
– Что значит – разговаривал с вами весь день? – переспросил доктор. – Когда я последний раз его видел, он находился в полнейшем ступоре.
– Его состояние меняется ежечасно, – ответила одна из кузин.
– Он никогда не умрет! – прогремела старуха, вгрызаясь в очередной кусок.
В эту минуту в комнату вошел Реджинальд, поддерживая высокого, седовласого, очень истощенного, похожего на скелет мужчину. Закинув тонкую руку на плечи раба и склонив набок голову, старик поочередно обвел взглядом всю компанию – в его блестящих глазах светился острый ум.
Его усадили во главе стола, а поскольку он не в состоянии был сидеть прямо, привязали шелковыми шалями к спинке кресла. Реджинальд, видимо досконально знающий процедуру, приподнял подбородок старого хозяина, так как тот не мог самостоятельно держать голову.
Кузины тут же принялись трещать о том, как приятно видеть его в добром здравии и что они просто поражены столь заметным улучшением его самочувствия. Свое удивление выразил и доктор.
Когда же старик заговорил, пришла моя очередь удивиться.
Он дернул вялой рукой и, приподняв ее, со стуком опустил на стол. В ту же секунду уста его открылись и послышался глухой монотонный голос, хотя лицо не исказила ни одна морщинка – лишь нижняя челюсть чуть опустилась:
– Мне еще далеко до смерти, и я не желаю ничего о ней слышать!
Безвольная рука вновь судорожно дернулась над столом и с грохотом упала.
Шарлотта, прищурившись, следила за всем происходящим, глаза ее поблескивали. Я впервые видел ее такой собранной и сосредоточенной – все ее внимание было приковано к лицу старика и его безжизненно лежавшей руке.
– Бог мой, Антуан, – вскричал доктор, – не станете же вы винить нас за излишнее беспокойство!
– Мой разум ясен, как всегда! – заявил полуживой старик тем же бесцветным голосом. Очень медленно повернув голову, словно она была деревянной болванкой на скрипящем шарнире, он обвел всех взглядом и вновь с кривой улыбкой обратился в сторону Шарлотты.
Стремясь повнимательнее всмотреться, я наклонился вперед, чтобы свечи не слепили глаза, и только тогда увидел, что глаза старика налиты кровью, а лицо словно замороженная маска – при малейшей смене его выражения казалось, будто ледяная поверхность покрывается трещинами.
– Я доверяю тебе, моя любимая невестка, – заявил он, и на этот раз полное отсутствие интонации с лихвой окупилось громогласностью.
– Да, mon père, – сладким голосом ответила Шарлотта, – я всегда буду заботиться о вас, не сомневайтесь.
И, придвинувшись к мужу, она пожала его безвольную руку.
– Отец, вы не страдаете от боли? – тихо спросил несчастный калека, и во взгляде его, обращенном на старика, промелькнул страх – кто знает, возможно, он видел перед собой собственное будущее.
– Нет, сын мой, я никогда не чувствую боли. – Ответ прозвучал успокаивающе.
Чем дольше я наблюдал за полуживым созданием, гораздо более похожим на деревянную куклу, чем на человека, тем тверже становилась моя уверенность, что беседу с нами ведет вовсе не оно, а нечто вселившееся внутрь его и завладевшее его душой. На меня как будто снизошло секундное озарение: я вдруг увидел подлинного Антуана Фонтене, загнанного в ловушку собственного тела, лишенного способности управлять даже своим голосом, – и этот Антуан Фонтене смотрел на меня глазами, полными ужаса.
Видение промелькнуло как молния, но было тем не менее удивительно отчетливым. Я резко повернулся к Шарлотте и встретил ее холодный, вызывающий взгляд, словно побуждающий меня произнести вслух пришедшую на ум догадку. Старик, в свою очередь, долго не сводил с меня пристального взгляда и внезапно оглушительно расхохотался, заставив вздрогнуть от неожиданности всех присутствующих.
– Ради всего святого, Антуан! – взмолилась симпатичная кузина.
– Отец, выпей вина, – предложил старший сын.
Черный слуга Реджинальд потянулся за бокалом, но старик вдруг сам поднял обе руки, уронил их на стол, а затем, зажав ими бокал, с горящим взором поднес его ко рту и выплеснул содержимое себе в лицо… Вино потекло по подбородку, однако несколько капель все же попали в рот.
Сидевшие за столом замерли в ужасе. Реджинальд оцепенел. И только Шарлотта, с едва заметной улыбкой наблюдавшая за проделкой старого джентльмена, суровым тоном произнесла, поднимаясь из-за стола:
– Ну хватит, отец, вам пора в постель.
Рука старца со стуком упала на стол. Реджинальд тщетно попытался поймать выпавший из ослабевших пальцев бокал – тот опрокинулся, остатки вина залили скатерть.
Окаменелые челюсти вновь разомкнулись, и глухой голос произнес:
– Я устал от разговоров. Пожалуй, мне лучше уйти.
– Да, нужно отдохнуть. – Шарлотта подошла к его креслу. – А мы вас навестим.
Неужели больше ни одной живой душе не бросился в глаза весь этот ужас? Разве никто не видел, что безвольными конечностями старика управляет дьявольская сила? Реджинальд поднял старца на ноги и повел прочь из зала – точнее, даже не повел, а понес, ибо старший Фонтене уронил голову на грудь и, казалось, не мог уже и пальцем пошевельнуть. Кузины молча, с отвращением смотрели ему вслед. Пьяные братья едва ли не кипели от злости, а доктор, только что осушивший очередной бокал красного вина, лишь качал головой. Шарлотта проводила старика невозмутимым взглядом и, едва дверь за ним закрылась, вернулась на свое место за столом.
Наши глаза встретились. Готов поклясться, что ее взор в тот момент горел ненавистью ко мне за то, что я все понял. Пытаясь скрыть неловкость, я отпил немного вина – оно было отменного вкуса, хотя, как я успел заметить, чересчур крепкое – и почувствовал, как по всему телу разлилась непривычная слабость.
– Я уже много лет не видела, чтобы его руки так двигались, – подала вдруг голос глухая старуха, та, что была похожа на насекомое. Она обращалась ко всем и одновременно ни к кому конкретно.
– Ну а мне показалось, что говорил не он, а сам дьявол! – откликнулась симпатичная дама.
– Черт бы его побрал, он никогда не умрет, – прошептал Андре, падая лицом в тарелку, и мгновенно заснул. Его опрокинутый бокал скатился со стола.
– Да, его умирающим не назовешь, – с тихим смешком согласилась Шарлотта, по-прежнему взирая на все происходящее с самым невозмутимым видом.
И тут все вздрогнули. Неожиданно откуда-то с лестницы – наверное, с верхней площадки – донеслись раскаты жуткого хохота, от которого всех присутствующих буквально передернуло: старик еще раз напомнил о себе.
Лицо Шарлотты приняло суровое выражение. Нежно похлопав мужа по руке, она поспешно покинула обеденный зал, успев все-таки при этом бросить взгляд в мою сторону.
Наконец старый доктор со вздохом объявил, что должен ехать домой, однако к этому времени он так напился, что, несмотря на неоднократные попытки, не в силах был встать из-за стола. Как раз в это время прибыли еще два гостя, хорошо одетые французы. Им навстречу тут же направилась симпатичная пожилая дама, тогда как остальные три уже покидали обеденный зал. Самая старшая из них, сморчок, при этом злобно оглядывалась на уснувшего лицом в тарелке Андре и что-то недовольно бормотала себе под нос. Пьер тем временем поднялся из-за стола и помог встать напившемуся доктору, после чего парочка, покачиваясь, удалилась на террасу.
Оставшись наедине с Антуаном – сонм рабов, убиравших со стола, не в счет, – я спросил хозяина дома, не пожелает ли он выкурить со мной сигару, и добавил, что как раз в тот день приобрел две штуки в Порт-о-Пренсе, кажется неплохие.
– О, в таком случае вы должны попробовать мои – из табака, который я здесь выращиваю, – объявил он.
Мальчишка-раб принес нам сигары и огня и остался стоять рядом со своим господином, чтобы давать тому затянуться, когда он пожелает.
– Вы должны простить моего отца, – тихо произнес Антуан, словно не желая, чтобы его услышал кто-либо, кроме меня. – Ум у него чрезвычайно острый. Это все ужасная болезнь виновата.
– Прекрасно понимаю, – отозвался я.
Из гостиной напротив, где расположились остальные участники обеда, доносились смех и оживленный разговор. Судя по всему, Пьер с доктором тоже участвовали в общем веселье.
Двое черных рабов, совсем еще мальчики, тем временем пытались поднять из-за стола Андре. Тот в ответ лишь злился и что-то бормотал в пьяном возмущении, а потом резко вскочил и ударил одного из мальчишек так сильно, что бедняга расплакался.
– Не глупи, Андре, – устало урезонил родственника Антуан и сочувственно обратился к пострадавшему: – Подойди сюда, малыш.
Раб подчинился, а буян вне себя от ярости вылетел из обеденного зала.
– Возьми монету из моего кармана, – велел мальчишке хозяин.
Тот не заставил себя ждать – похоже, ритуал был ему хорошо знаком – и с сияющими глазами зажал в руке награду.
Наконец появилась хозяйка дома в сопровождении Реджинальда, и на этот раз вместе с ней был розовощекий малыш, благословенный агнец, и две няни-мулатки, ни на шаг от него не отходившие, словно это не ребенок, а драгоценная фарфоровая чашка, готовая в любую секунду разбиться.
При виде отца малыш радостно засмеялся и задрыгал ножками, в то время как несчастный калека не в силах был шевельнуть рукой, чтобы приласкать сына. Какое печальное зрелище!
Тем не менее Антуан в ответ улыбнулся, а когда прелестное создание на несколько мгновений опустили ему на колени, нежно поцеловал светлую головку.
Никаких тревожных признаков в поведении ребенка я не заметил, но, уверен, в столь юном возрасте болезнь не давала о себе знать и у Антуана. Дитя унаследовало лучшие черты как от отца, так и от матери – я впервые видел такого очаровательного младенца.
Наконец мулатки, обе очень симпатичные, получили разрешение забрать малыша и унести в детскую – подальше от мира, таящего в себе столько опасностей.
Хозяин дома тоже начал прощаться, взяв с меня обещание, что я останусь в Мэй-Фейре столько, сколько пожелаю. Напоследок я выпил еще немного вина, решив про себя, что на этом и закончу, так как голова начинала кружиться.
Не помню, каким образом я вдруг оказался на полутемной террасе, рядом с красавицей Шарлоттой. Как потом выяснилось, она привела меня сюда, чтобы дать возможность полюбоваться садом, неярко освещенным разноцветными фонарями. Мы опустились на деревянную скамью.
Несмотря на то что я взмолился больше не наливать мне, – сам не понимаю, как это я умудрился столько выпить, – Шарлотта и слышать ничего не захотела.
– Это лучшее мое вино, я привезла его из дому.
Из вежливости пришлось согласиться. Чувствуя, что пьянею все сильнее, и желая прояснить голову, я поднялся со скамьи и, покрепче ухватившись за деревянные перила, глянул вниз. Казалось, ночь полна темных призраков: какие-то тени – наверное, рабы – сновали по саду. Проходившая мимо пышнотелая загорелая красотка одарила меня улыбкой. Голос Шарлотты доносился до меня словно сквозь сон:
– Итак, красавец Петир, что еще вы хотите мне сказать?
«Почему она так странно ко мне обращается? – подумал я. – Ведь наверняка ей известно, что я ее отец».
Хотя, с другой стороны, вполне вероятно, что она этого и не знала. Что ж, как бы то ни было, я должен хотя бы попытаться все объяснить. Неужели она не понимает, что этот дух никак нельзя назвать обычным привидением? Ведь существо, которое способно завладеть телом старика и полностью подчинить его своей воле, на самом деле черпает свою силу от нее и в то же время, не ровен час, может повернуться против нее… Однако Шарлотта не пожелала меня слушать.
Взглянув в сторону ярко освещенного обеденного зала, я увидел, как мальчишки-рабы в блестящих голубых атласных ливреях наводят там порядок. Вытирая сиденья кресел и подбирая упавшие салфетки, они играли и бесились как чертенята, не подозревая, что я наблюдаю за их развлечениями.
Я обернулся к Шарлотте и столкнулся с холодным немигающим взглядом красивых глаз. А еще заметил, что она распустила волосы и, словно кабацкая девка, низко обнажила великолепные белые плечи и грудь. Я не мог отвести глаз от представшей передо мной картины, хотя отлично сознавал, что отец не имеет права так смотреть на собственную дочь – это было явным грехом.
– Вы переоцениваете свои знания, – заговорила она, продолжая прерванный разговор, суть которого уже выпала из моего смятенного сознания. – Но ведь, по словам матери, вы все равно что священник – знакомы только с законами и теориями. С чего это, скажите на милость, вы взяли, что духи есть зло?
– Вы меня не поняли. Речь не о том, что духи несут зло, а о том, что они опасны. О том, что они враждебны к людям и совершенно неуправляемы. Я не называю их порождением ада, поскольку не знаю, так ли это.
Язык отказывался мне подчиняться, тем не менее я постарался объяснить Шарлотте, что, согласно учению католической церкви, все «неизвестное» обладает демонической природой, – в этом-то и заключается основное и принципиальное различие между церковью и Таламаской, много лет тому назад послужившее причиной основания нашего ордена.
Мальчишки по-прежнему носились по залу, прыгали, кружились, то появляясь в поле моего зрения, то исчезая в глубине зала. Голова моя была словно в тумане.
– А почему вы не допускаете мысли, что я досконально изучила этого духа и вполне могу им управлять? – спросила Шарлотта. – Неужели вы и в самом деле полагаете, что моя мать не держала его в своем подчинении? Неужели вы не понимаете, что со времен Сюзанны кое-что существенно изменилось?
– Да все я понимаю. Я ведь видел старика.
Мысли путались, я не мог найти подходящих слов, а воспоминания об увиденном в обеденном зале мешали рассуждать логически. Отчаянно хотелось выпить, однако я удержался – будет только хуже.
Слава богу, Шарлотта взяла у меня из рук бокал. Казалось, она пришла к какому-то решению.
– Моя мать не знала, что стоило ей только повелеть, и Лэшер вселится в кого угодно, хотя любой священник мог бы ей рассказать про людей, одержимых дьяволом; впрочем, в тех случаях вторжение в чужую душу не приносило пользы.
– О какой пользе вы говорите?!
– Всем им приходится в конце концов покидать новое тело – как бы ни старались, они не могут стать этим человеком. Ах, если бы только Лэшер мог превратиться в старика…
Я пришел в ужас от услышанного, однако Шарлотту, похоже, это лишь позабавило – по ее губам пробежала улыбка.
– И все-таки, что вы считали необходимым передать мне? – жестом указав на место рядом с собой, вернулась она к первоначальной теме разговора.
– Я хотел предупредить, попросить вас отказаться от этого существа, отдалиться от него и не строить свою жизнь, рассчитывая на его силу, о которой нам ничего не известно. Вы не должны учить его. Ведь он и понятия не имел о возможности завладеть душой человека – именно вы научили его этому искусству. Разве я не прав?
Шарлотта промолчала и словно задумалась.
– Значит, вы просвещаете демона, чтобы он служил вашим целям?! – продолжал я. – Сюзанна, будь она в состоянии прочесть «Демонологию», которую ей показал инквизитор, сумела бы наслать демона на человека. Равно как и Дебора, уделяй она больше внимания книгам. Нет, эта задача досталась вам, и то, что задумал инквизитор, осуществилось лишь в третьем поколении! Чему еще вы хотите обучить существо, уже способное вторгаться в души людей, вызывать бурю и превращаться в неотразимо прекрасного призрака в открытом поле?
– Что вы имеете в виду? Какой еще призрак? – заинтересовалась Шарлотта.
Я рассказал ей о том, что видел в деревне Доннелейт: о полупрозрачной человеческой фигуре среди древних камней, которая – и в этом у меня не было ни малейших сомнений – не имела ничего общего с реальностью. Впервые за все время нашего общения Шарлотта проявила такое внимание к моим словам.
– Вы видели его? – недоверчиво переспросила она.
– Да, конечно видел, и Дебора тоже.
– А вот передо мной он никогда в таком виде не появлялся… – едва слышно прошептала Шарлотта и – уже громче – решительно заявила: – Но тут какая-то ошибка: простушка Сюзанна считала его черным человеком – дьяволом, как его называли, – именно в таком обличье она его и видела.
– Но в его внешности не было ничего ужасного – напротив, он выглядел скорее красивым.
Шарлотта в ответ лишь озорно рассмеялась, и глаза ее неожиданно вспыхнули живым огнем.
– Значит, она воображала себе дьявола красивым, и Лэшер для нее превратился в красавца. Вот видите, все, что он есть, проистекает от нас.
– Возможно, мадам, возможно. – Терзаемый жаждой, я покосился на пустой бокал, но решил, что не стану напиваться. – А возможно, и нет.
– Да, вот почему меня так привлекает это создание, – сказала она. – Разве вы до сих пор не поняли, что само по себе оно не умеет мыслить? Оно способно сосредоточиться только по приказу Сюзанны; по зову Деборы оно научилось концентрироваться в одном месте и вызывать бурю; а я научила его превращаться в старика… И оно в восторге от этих проделок, ему доставляет удовольствие разглядывать нас человеческими глазами. Неужели так трудно догадаться, что именно своей изменчивостью, стремлением к постижению нового и нежеланием останавливаться на достигнутом оно мне и нравится?
– Но оно таит в себе опасность! – прошептал я. – Это существо лжет.
– Нет, это невозможно. Спасибо, что предупредили, но все ваши предостережения настолько беспочвенны, что над ними можно только посмеяться.
Она протянула руку к бутылке и вновь наполнила мой бокал.
Но я не принял его.
– Шарлотта, умоляю…
– Петир, позвольте мне говорить откровенно, потому что вы этого заслуживаете. Наша жизнь наполнена борьбой, мы ко многому стремимся и вынуждены преодолевать неисчислимые препятствия. Сюзанне, например, мешали ее наивность и невежество. Дебору воспитали как сельскую оборванку, и даже в собственном замке она всегда оставалась не более чем страшащейся всего на свете крестьянской девчонкой, считавшей Лэшера единственным источником своего благосостояния.
Так вот, я не сельская знахарка, не пугливая девчонка без роду и племени. Я родилась и выросла в богатстве и роскоши, мне дали отличное образование, и с малых лет я привыкла получать все, что только могла пожелать. В свои неполных двадцать два года я уже мать, а вскоре, наверное, стану вдовой. Я управляю всем поместьем и начала делать это еще до того, как мать поделилась со мной своими тайнами и прислала сюда Лэшера. И в дальнейшем я по-прежнему намерена изучать это существо, использовать его и позволить ему черпать силы там, где их в избытке, то есть у меня.
Полагаю, что вы не нуждаетесь в дальнейших объяснениях, Петир ван Абель, – ведь мы с вами очень похожи, и на то есть свои причины. Вы сильный человек, я тоже. Однако я хочу, чтобы вы поняли кое-что еще: я полюбила этого духа – слышите? – я научилась его любить! Потому что этот дух стал моей волей!
– Он погубил вашу мать! – воскликнул я и вновь заговорил о безграничном коварстве сверхъестественных сил, подтверждение чему мы находим во множестве древних легенд и сказаний. В завершение своей тирады я заявил, что это существо нельзя до конца понять разумом, а следовательно, нельзя и управлять им разумно.
– Моя мать отлично знала вам цену, – печально покачала головой Шарлотта, протягивая мне бокал с вином, от которого я в очередной раз отказался. – Все вы из Таламаски в конечном итоге не лучше католиков и кальвинистов.
– Ничуть не бывало, – сказал я. – У нас с ними нет ничего общего. В отличие от духовенства мы черпаем наши знания, основываясь на наблюдениях и опыте! Мы шагаем в ногу со временем и с этой точки зрения скорее сродни хирургам, терапевтам, философам!
– Ну и что это значит? – фыркнула Шарлотта.
– Духовенство ищет ответы в откровениях, в Святом Писании. Рассказывая о старинных легендах про демонов, я пытался привлечь ваше внимание к чистому знанию! У меня и в мыслях нет призывать к буквальному и доскональному восприятию всего, что написано в области демонологии. Нет! Следует выбрать лишь самое главное, а остальное безжалостно отвергнуть.
Она молчала.
– Вы говорите, дочь моя, что получили весьма хорошее образование. В таком случае вспомните судьбу моего отца, хирурга Лейденского университета, человека, который отправился в Падую, чтобы учиться, а затем в Англию, чтобы слушать лекции Уильяма Гарвея; отец выучил французский, чтобы читать труды Паре. Великие врачеватели отбрасывают в сторону «священные книги» Аристотеля и Галена. Они учатся, рассекая мертвые тела, рассекая живых животных! Они ведут наблюдения и таким образом обретают знания. Это и наш метод. Поэтому я и говорю – посмотрите внимательнее на это существо, вспомните, что оно совершило! Я утверждаю, что оно своими трюками довело Дебору до гибели. Оно погубило и Сюзанну.
Молчание.
– Значит, вы советуете изучить его получше. Вы велите мне отнестись к нему так, как отнесся бы врач. И покончить при этом с колдовством, заклинаниями и тому подобным.
– Да, для этого я сюда и приехал, – со вздохом подтвердил я.
– Вы приехали сюда ради чего-то другого, гораздо более важного и лучшего, – возразила она, одарив меня дьявольской и в то же время очаровательной улыбкой. – Ну же, будем друзьями. Выпейте со мной.
– Мне бы лучше сейчас отправиться спать.
Она мило рассмеялась:
– Я тоже не прочь отдохнуть, но не сию минуту.
Она снова протянула мне бокал, и, чтобы не показаться невежливым, я принял его и выпил, мгновенно опьянев еще больше, чем прежде, словно в бутылке было адское зелье.
– Пожалуй, мне уже достаточно, – пробормотал я.
– Это же мое лучшее бордо, вы обязательно должны выпить еще. – Шарлотта опять наполнила мой бокал.
– Ладно.
Знал ли я тогда, Стефан, что должно произойти? Неужели даже в ту минуту, когда я поднес бокал к губам, я любовался ее сочными губками и изящными ручками?
– Милая красавица Шарлотта, – сказал я, – известно ли вам, как я люблю вас? Мы говорили о любви, но я не сказал…
– Знаю, знаю, – ласково прошептала она, поднимаясь и беря меня за руку. – Не расстраивайтесь так, Петир. Я все знаю.
– Взгляните вокруг! – Я попытался привлечь ее внимание к прекрасному зрелищу: огни внизу, казалось, танцевали на деревьях, словно светлячки, и сами деревья как будто ожили и наблюдали за нами, а ночное небо уходило в безбрежную высь, где сияли звезды и залитые лунным светом облака.
– Идем, дорогой, – сказала Шарлотта, увлекая меня за собой к лестнице.
Признаюсь, Стефан, ноги мои ослабли от вина, я спотыкался.
В это время послышалась тихая музыка, если ее можно так назвать, потому что зазвучали только африканские барабаны; им вторил какой-то странный печальный рожок. Его звук сначала мне понравился, но потом вызвал отвращение.
– Отпустите меня, Шарлотта, – взмолился я, а она продолжала тянуть меня к скалам. – Будет лучше, если я отправлюсь спать.
– Да, сейчас ты отдохнешь.
– Тогда почему мы идем к скалам, дорогая? Вы хотите сбросить меня в море?
Шарлотта рассмеялась:
– Ты такой красавчик, несмотря на всю свою пристойность и голландские манеры! – Она танцевала передо мной, двигаясь быстро и грациозно на фоне темного блестящего моря, и ее волосы развевались на ветру.
Она была прекраснее даже, чем моя Дебора. Опустив взгляд, я, к своему удивлению, обнаружил, что в левой руке по-прежнему держу бокал. Шарлотта тут же наполнила его, а я, терзаемый жаждой, осушил содержимое залпом, как пьют эль.
Снова взяв меня под руку, она указала на крутую тропинку, проходившую в опасной близости от края пропасти, но я заметил в конце крышу, свет и, как мне показалось, выбеленную стену.
– Ты думаешь, я не благодарна тебе за все, что ты рассказал? – прошептала она мне на ухо. – Напротив, очень благодарна. И жажду услышать новые подробности и о твоем отце-лекаре, и о других людях, чьи имена ты называл.
– Я могу поведать тебе многое, но не для того, чтобы полученными от меня сведениями ты воспользовалась во зло.
Нетвердо держась на ногах, я попытался разглядеть рабов, игравших на барабанах и рожке, – судя по звучанию инструментов, где-то совсем рядом. Музыка эхом разносилась по скалам.
– О, значит, ты веришь в зло! – рассмеялась Шарлотта. – Ты веришь в ангелов и дьяволов и сам предпочел бы стать ангелом, как ангел Михаил, который низверг дьявола в ад. – Обняв меня одной рукой, дабы уберечь от падения, она тесно прижалась ко мне грудью и нежной щекой коснулась плеча.
– Мне не нравится эта музыка, – сказал я. – Зачем они так играют?
– Потому что это доставляет им радость. Плантаторы в здешних местах совсем не заботятся о развлечении своих рабов. А стоило бы. Они получали бы гораздо больше. Впрочем, мы, кажется, опять вернулись к наблюдениям. Идем же, впереди ждут несказанные удовольствия.
– Удовольствия? Но я не люблю удовольствия, – пробормотал я заплетающимся языком, чувствуя, как голова идет кругом. Музыка тем временем становилась все навязчивее.
– Ушам своим не верю! Как это ты не любишь удовольствия? – фыркнула Шарлотта. – Как можно их не любить?
Мы подошли к небольшому строению, и в ярком свете луны я увидел, что оно представляет собой в общем-то обычный дом с покатой крышей, только построенный на самом краю скалы. Тот свет, что я заметил с тропы, шел из фасадных окон, которые, наверное, были открыты, но войти в дом можно было только через тяжелую, запертую на засов дверь.
Все еще смеясь над моими словами, Шарлотта его отодвинула, но я остановил ее:
– Что это? Тюрьма?
– Ты и так в тюрьме своего собственного тела, – ответила она и втолкнула меня внутрь.
Собрав все силы, я вознамерился выйти, но дверь захлопнулась и кто-то запер ее снаружи. Услышав лязг задвигаемого на место засова, я огляделся в смятении и злобе.
Передо мной был просторный зал с огромной кроватью о четырех столбиках, достойной английского короля, хотя она была убрана муслином, а не бархатом и завешена сеткой, которую здесь используют от комаров. По обе стороны от кровати горели свечи. Выложенный плиткой пол был устлан коврами. Окна фасада действительно стояли распахнутыми настежь, и я вскоре понял почему: не пройдя и десяти шагов, я оказался у балюстрады, за которой простиралась пустота – там не было ничего, кроме высокого обрыва над узким берегом моря.
– Не желаю проводить ночь здесь, – пробормотал я, – и, если мне не будет предоставлена кушетка, я отправлюсь пешком в город.
– Объясни мне, как это возможно – не любить удовольствия? – спросила Шарлотта, нежно подергивая меня за рукав. – Тебе ведь наверняка жарко в этих жалких одеждах. Неужели все голландцы одеваются так?
– Прикажите замолчать этим барабанам, – взмолился я, – их бой невыносим!
Звук словно проникал сквозь стены. Теперь он казался мелодичнее, менее раздражающим, но все равно впивался в душу, словно крючками, и тянул за собой, против воли вовлекая в некий воображаемый танец.
Не помню, как я оказался на кровати рядом с Шарлоттой, – почувствовал только, что она стягивает с меня рубашку. На столике в нескольких футах от нас стоял серебряный поднос, а на нем – бутылки с вином и тонкие бокалы. Шарлотта встала и направилась к столику. Налив полный бокал бордо, она принесла его мне и сунула в руку. Я хотел швырнуть бокал на пол, но она не позволила.
– Петир, выпей немного – только для того, чтобы заснуть. – Она смотрела мне прямо в глаза. – Ты волен уйти, когда пожелаешь.
– Ложь, – возразил я, чувствуя на себе чужие руки и чужие юбки у ног.
В комнате неизвестно как оказались две величественные мулатки, обе исключительно красивые и соблазнительные в своих отглаженных юбках и кружевных блузках. Они бесшумно двигались в тумане, который, казалось, окутал все вокруг, – сначала взбивали подушки, расправляли сетку над кроватью, а затем принялись стягивать с меня одежду. Настоящие индейские принцессы с темными глазами, длинными пушистыми ресницами, смуглыми руками и полными невинности улыбками.
– Шарлотта, я этого не потерплю, – попытался было протестовать я, но она поднесла к моим губам бокал с вином, и, едва я выпил, у меня снова все поплыло перед глазами. – Шарлотта, зачем, зачем все это?
– Ты ведь не откажешься познать удовольствие, – прошептала она, ласково проводя рукой по моим волосам. – Я говорю серьезно. Послушай, ты должен непременно испытать его и удостовериться, что можешь без него обойтись, если ты понимаешь, о чем я говорю.
– Нет, не понимаю. Я хочу уйти.
– Нет, Петир. Не сейчас, – сказала она так, словно разговаривала с ребенком.
Шарлотта опустилась на колени и посмотрела на меня снизу вверх. Я увидел, как плотно сжаты в декольте ее груди, и мне захотелось освободить их.
– Выпей еще, Петир, – предложила она.
Барабаны и рожок играли теперь медленнее и мелодичнее, что-то вроде мадригалов, хотя по сути своей музыка оставалась дикарской. Я закрыл глаза и тут же потерял равновесие. Чьи-то губы легко коснулись моих щек и рта, я в панике разомкнул веки и увидел, что мулатки разделись донага и откровенно, недвусмысленными жестами предлагают себя.
Я с трудом осознавал происходящее – видел лишь, что неподалеку, опершись рукой о стол, стоит Шарлотта, неподвижная, словно изваяние, статуя на фоне тускло-синего неба. Свечи потрескивали на ветру, музыка не стихала, а я забыл обо всем на свете, разглядывая двух полногрудых красавиц, во всей наготе открытых моему взору.
Удивительно, но я вдруг поймал себя на том, что в этой жаре совсем не смущен собственной наготой, хотя в жизни не часто оказывался в подобной ситуации. Отсутствие одежды казалось мне совершенно нормальным. Более того, я с интересом разглядывал обнаженных женщин, особенно те потаенные прелести, что всегда скрыты от посторонних глаз.
Одна из красавиц снова коснулась меня поцелуем, и на этот раз губы мои в ответ раскрылись. Шелковистость ее кожи будила во мне желание.
В эту минуту, Стефан, я превратился в пропащего человека.
Знойные мулатки уложили меня на подушки и принялись покрывать поцелуями тело, не оставляя без внимания ни единого участка. Возможно, причиной тому опьянение, но каждый их жест, каждая изощренная ласка доводили меня буквально до исступления. Эти женщины казались мне действительно любящими, поистине чудесными и в то же время совершенно невинными, а прикосновение их нежной кожи сводило с ума.
Я знал, что Шарлотта наблюдает за происходящим, однако меня это совершенно не трогало – гораздо важнее было дарить женщинам свои ласки и в полной мере наслаждаться теми, которыми они щедро осыпали меня. Выпитое зелье, несомненно, подавило мою природную сдержанность и в то же время замедлило естественные при данных обстоятельствах порывы мужчины, отчего мне казалось, что впереди еще целая вечность.
В комнате становилось все темнее, музыка теперь ласкала слух и словно убаюкивала. Медленно разгоравшаяся во мне страсть доставляла восхитительное блаженство, погружала в неизведанные ранее ощущения. Одна из женщин, пышнотелая податливая красавица, показала мне черную шелковую ленту, и не успел я удивиться, зачем она ей понадобилась, как широкая полоса ткани оказалась у меня на глазах, а концы ее были завязаны на затылке.
Где найти слова, чтобы описать, какое пламя вспыхнуло во мне после этого, – повязка будто уничтожила последние остатки приличия, и я утратил всяческий стыд.
В пьянящей темноте я наконец овладел своей жертвой. Пальцы мои запутались в пышных волосах, а в меня впились нежные губы, и сильные руки увлекали за собой, все теснее прижимая к мягким грудям, животу и к тому месту, где трепетала благоуханная женская плоть… Но едва я вскрикнул от страсти, безусловно потеряв в то мгновение душу, как повязку сорвали с моих глаз… Взглянув вниз, я увидел Шарлотту: веки ее были прикрыты, губы разомкнуты, лицо пылало.
Вокруг никого – во всем доме только мы вдвоем.
Я вскочил с кровати и как сумасшедший бросился вон из комнаты. Но все уже свершилось. Шарлотта догнала меня на самом краю утеса.
– Что ты собрался делать? – жалобно вскричала она. – Прыгнуть в море?
Не в силах ответить, я лишь припал к ней, чтобы не упасть. Если бы она не оттянула меня от края, я бы рухнул вниз. А в голове стучала только одна мысль: это моя дочь, моя дочь! Что я наделал!
Да, я знал, что это моя дочь, и постоянно напоминал себе об этом, открыто глядя правде в глаза, и все же против собственной воли повернулся к ней, обнял и прижал к себе. Послужат ли ей наказанием мои поцелуи? Как могли слиться воедино ярость и страсть? Я никогда не участвовал во взятии городов, но, наверное, солдаты точно так же воспламеняются, срывая одежды с визжащих пленниц.
В своем вожделении я готов был раздавить ее, задушить в объятиях. А когда она, прерывисто вздохнув, откинула назад голову, я смог лишь прошептать: «Моя дочь…» – и припал к обнаженной груди.
Мне казалось, я ни разу в жизни не давал выход своей страсти, так велика она была в ту минуту. Видя, что я готов овладеть ею прямо там, на песке, Шарлотта увлекла меня в комнату. Моя грубость не вселила в нее страха. Она потянула меня к кровати, и впервые после той ночи в Амстердаме с Деборой я познал поистине всепоглощающее блаженство. Мои порывы не могла сдержать даже таившаяся в душе безграничная нежность.
– Ты мерзкая маленькая ведьма, – выкрикнул я, но Шарлотта, похоже, восприняла мой вопль как поцелуй и продолжала извиваться подо мной, приподнимаясь навстречу и вторя моим движениям.
Наконец я отпрянул от нее и упал на подушку. Мне хотелось умереть и в то же время безмерно хотелось немедленно снова овладеть ею.
Если мне не изменяет память, еще дважды до рассвета я набрасывался на нее, однако был настолько пьян, что едва ли отдавал отчет в своих действиях и думал лишь об одном: в Шарлотте воплотилось все то, что только можно желать в женщине, и я мог теперь этим наслаждаться.
Ближе к утру, помнится, Шарлотта уснула, а я, воспользовавшись тем, что никто и ничто не мешает моим наблюдениям, лежал рядом и пристально изучал ее, словно пытаясь понять внутреннюю суть и природу красоты собственной дочери. «Да, конечно, – с горечью думал я, – она сделала из меня посмешище…» И все-таки, Стефан, мои наблюдения не были бесплодными – за тот час я узнал о женщине больше, чем за всю жизнь.
Как прелестно было ее юное тело, как упруга ее плоть, как свежа ее кожа – даже мимолетное прикосновение к ней доставляло истинное удовольствие. Только бы она не проснулась! Только бы не встретить ее мудрый и в то же время насмешливый взгляд! Мне хотелось зарыдать – таким ужасным казалось все случившееся.
Кажется, после пробуждения Шарлотты мы еще немного поговорили, но в моей памяти лучше запечатлелось то, что я видел, нежели слова, которые мы произносили.
Она вновь принялась уговаривать меня выпить ее вина, точнее, яда, причем делала это с еще большей настойчивостью, чем прежде, – видимо, желание проникнуть в мои мысли было слишком сильным, непреодолимым. Сидя на кровати в облаке золотистых волос – настоящая английская леди Годива, – она вновь заговорила о том, как поразил ее мой рассказ о встрече с Лэшером в каменном круге в Доннелейте.
Представь, Стефан, что в эту секунду я вдруг оказался там – наверное, зелье так подействовало. Я опять услышал скрип телеги, увидел мою дорогую юную Дебору, а вдалеке возникла полупрозрачная фигура темноволосого мужчины.
– Да, но, видишь ли, он хотел показаться только Деборе, – услышал я собственный голос, – но я его тоже увидел, и это доказывает лишь одно: его может увидеть любой, когда он обретает физическую сущность.
– А как он это делает?
Мне вновь пришлось прибегнуть к архивам моей памяти и извлечь оттуда учения древних.
– Если это существо может собирать драгоценные камни для тебя…
– Да, это он может.
– …Значит, он может собрать вместе крошечные частички и принять человеческий образ.
И тут в мгновение ока я оказался в Амстердаме, в постели с Деборой, и все слова, которые она тогда произнесла, прозвучали снова, словно та ночь повторилась в этой самой комнате. Обо всем этом я рассказал дочери, этой ведьме в моих объятиях, которая то и дело подливала мне вина и которой мне хотелось овладеть не меньше тысячи раз, прежде чем обрести свободу.
– Но если ты с самого начала знала, что я твой отец, то почему так поступила? – спросил я, одновременно пытаясь поцеловать ее.
Она отстранила меня, как могла бы отстранить собственного ребенка.
– Мне нужна твоя стать, твоя сила, отец. Мне нужен ребенок от тебя – сын, который не унаследует болезнь Антуана, или дочь, которая сможет видеть Лэшера, потому что Лэшер ни за что не покажется мужчине. – Она на мгновение задумалась и добавила: – Ты ведь для меня не просто мужчина, ты мужчина, связанный со мной кровно.
Значит, все было заранее спланировано.
– Но есть еще кое-что, – продолжала она. – Знаешь ли ты, каково это – оказаться в объятиях настоящего мужчины? Почувствовать, что тобой овладевает настоящий мужчина? И почему бы этому мужчине не быть моим собственным отцом, если он самый приятный из всех кавалеров, каких я когда-либо встречала?
Я вспомнил тебя, Стефан. Я вспомнил все твои предостережения. Я вспомнил и Александра. Быть может, в эту самую секунду он оплакивал меня в нашей Обители.
Кажется, я заплакал, потому что мне помнится, будто Шарлотта утешала меня, полная сочувствия и отчаяния. А потом, в этом я уже уверен, она прижалась ко мне, словно дитя, свернулась подле калачиком и заявила, что мы оба знаем то, что никому больше не известно, если не считать Деборы, а Дебора мертва. Тут она расплакалась. Она плакала по Деборе.
– Когда он пришел ко мне и сказал, что мамы нет в живых, я разрыдалась и долго не могла остановиться. А домашние стучали в дверь, звали меня и просили выйти. До той минуты я ни разу его не видела, ни разу с ним не говорила. Моя мать как-то сказала: «Наденешь изумруд, и его сияние поможет ему отыскать тебя, где бы ты ни была». Но теперь я знаю, что он не нуждался даже в этом. Я лежала одна в темноте, когда он пришел. Открою тебе ужасную тайну. До того момента я не верила в его существование! Нет, не верила. В руках я держала маленькую куклу, подаренную мне матерью, – все, что осталось от Сюзанны…
– Когда я был в Монклеве, то слышал об этой кукле.
– Кукла сделана из кости и волос Сюзанны – так, по крайней мере, говорила мама. По ее словам, после того как Сюзанну остригли в тюрьме, Лэшер принес ей прядь волос, а кость взял на пепелище. А Дебора сделала из них куклу, как велела ей мать. Она потом частенько брала куклу в руки и звала Сюзанну.
И вот, взяв куклу, я исполнила материнский наказ, слово в слово, но Сюзанна не пришла! Я ничего не услышала, ничего не почувствовала и уже засомневалась в том, во что всю жизнь верила моя мать.
Вот тогда-то он и появился. Я ощутила его присутствие в темноте, почувствовала его ласки.
– Что значит – ласки?
– Он прикасался ко мне, как только что ты. Я лежала в кромешном мраке и вдруг почувствовала, что меня кто-то целует в грудь. Потом чьи-то губы коснулись моих губ, и чужая рука погладила мои ноги. Я привстала, думая, что это сон, что мне снится Антуан в ту пору, когда он еще был полноценным мужчиной. Но это оказался Лэшер! «Не нужен тебе Антуан, моя красавица Шарлотта», – сказал он. Тогда я, исполняя волю матери, впервые надела изумруд.
– Это он рассказал тебе о смерти Деборы?
– Да, и о том, что она упала с башни собора, и о том, что ты столкнул злобного священника и тот разбился насмерть. Но ты бы слышал, как странно он разговаривает. Тебе даже не представить, какие чудны`е слова он произносит. Кажется, будто он собирал их по всему миру, все равно как драгоценности или золотые самородки.
– Расскажи, – попросил я.
Шарлотта задумалась.
– Не могу, – вздохнула она, но потом все-таки попыталась, и теперь я постараюсь передать тебе ее слова: – «Я здесь, Шарлотта, я Лэшер, и я пришел к тебе. Душа Деборы покинула ее тело, она пронеслась мимо меня и покинула землю. Ее враги в страхе разбежались в разные стороны. Взгляни на меня, Шарлотта, услышь меня, ибо я существую, чтобы служить тебе, и только служа тебе, я существую». – Шарлотта еще раз вздохнула. – А когда он принимается за длинный рассказ, слова его звучат еще более странно. Когда, например, я принялась расспрашивать его, что произошло с моей матерью, он ответил: «Я сконцентрировался в одном месте и сорвал черепицу с крыш, а потом заставил ее летать. Я поднял пыль с земли и заставил ее кружить в воздухе».
– А что еще говорит это привидение по поводу своей природы?
– Только то, что он существовал всегда. На земле еще не было ни мужчин, ни женщин, а он уже был.
– И ты этому веришь?
– А почему нет?
Я ничего не ответил, но в душе – сам не знаю почему – не поверил словам монстра.
– Как он оказался возле камней Доннелейта? – спросил я. – Ведь это там Сюзанна впервые позвала его?
– Лэшера нигде не было до того, как она его позвала; он появился только в ответ на ее приглашение. Другими словами, он ничего не знает о том, что происходило с ним до того времени. Его знания о самом себе начинаются с той минуты, как он встретился с Сюзанной, а я помогла ему расширить их и углубить.
– Вполне возможно, что это всего лишь иллюзия, а быть может, лесть, – заметил я.
– Ты говоришь о нем так, словно он начисто лишен способности чувствовать. Это неправда. Уверяю тебя, я слышала, как он плачет.
– Что же он оплакивал, скажи на милость?
– Смерть моей матери. Если бы она ему позволила, он мог бы погубить всех жителей Монклева. Невинные и виновные – все понесли бы наказание. Но мать не могла это допустить. Бросившись вниз с башни, она искала лишь собственного освобождения. Будь она посильнее…
– Но ты сильнее.
– Я не прибегаю к его способности разрушать. Для меня этот дар – ничто.
– Вот тут ты поступаешь мудро, должен признать.
Я глубоко задумался над всем сказанным, пытаясь запечатлеть в памяти каждое слово, и, полагаю, мне это удалось. Наверное, она догадалась о моих намерениях, потому что печально заметила:
– Но как мне позволить тебе покинуть это место, когда тебе столько известно и о нем, и обо мне?
– Значит, ты предпочтешь убить меня? – спросил я.
Шарлотта заплакала, уткнувшись лицом в подушку.
– Останься со мной, – взмолилась она. – Моя мать когда-то просила тебя о том же, но ты отказал ей. Останься со мной. Я могла бы родить от тебя сильных детей.
– Я твой отец. Подобная просьба – просто безумие.
– Какое это имеет значение?! – возмутилась она. – Вокруг нас нет ничего, кроме тьмы и тайны. Какое это имеет значение?
Ее слова наполнили меня печалью.
Кажется, я тоже заплакал, но очень тихо. Я целовал ее щеки и утешал, пытаясь внушить то, во что мы уверовали в Таламаске: есть Бог или нет Бога – мы должны быть честными людьми, мы должны жить как святые, потому что только в этом качестве мы можем восторжествовать. Но, слушая меня, Шарлотта рыдала все сильнее.
– Вся твоя жизнь прошла впустую, – заявила она. – Ты ее растратил зря. Отрекся от удовольствий неизвестно ради чего.
– Ты судишь поверхностно, – ответил я. – Мои книги, мое учение и были для меня удовольствием, равно как хирургия и наука были удовольствиями для моего отца, и эти удовольствия непреходящи. Я не нуждаюсь в радости плоти. Никогда не нуждался. Я не стремлюсь к богатству – и потому свободен.
– Интересно, кому ты лжешь – мне или себе? Ты боишься плоти. Таламаска предложила тебе ту же безопасность, какой обладают монахи в монастырях. Ты всегда делал только то, что безопасно…
– Неужели ты считаешь, что я был в безопасности, когда отправился в Доннелейт или когда поехал в Монклев?
– Нет, это от тебя потребовало мужества, согласна. Как потребовалось оно для того, чтобы приехать сюда. Но я говорю о другом – о том, что ты старательно оберегаешь от постороннего вмешательства, о глубинах твоей души, которая могла бы познать любовь и страсть, но отказалась из страха перед ними, из опасения сгореть в их пламени. Ты должен понимать, что грех, подобный совершенному нынешней ночью, может только сделать нас сильными, независимыми и безразличными по отношению к другим, ибо наши тайны – это наши щиты.
– Но дорогая, – сказал я, – я не желаю быть независимым и безразличным по отношению к другим. С меня хватит и того, что мне приходится быть таким в городах, где ведьм отправляют на костер. Я хочу, чтобы моя душа существовала в гармонии с другими душами. А наш грех сделал меня монстром в собственных глазах.
– Ну и что теперь делать, Петир?
– Не знаю, – признался я. – Не знаю. Но все равно ты моя дочь. Ты задумываешься над своими поступками, отдаю тебе должное. Ты размышляешь и все тщательно взвешиваешь. Но ты не страдаешь в должной мере!
– А почему я должна страдать? – Шарлотта рассмеялась. – Почему я должна страдать?! – закричала она, глядя мне прямо в лицо.
Не в силах ответить на этот вопрос, испытывая смертельную муку от чувства вины и от опьянения, я погрузился в глубокий сон.
Перед рассветом я очнулся.
Утреннее небо затянули огромные розоватые облака, до меня доносился чудесный рокот моря. Шарлотты нигде не было видно. Я обратил внимание, что входная дверь закрыта, и знал наперед, не проверяя, что она заперта снаружи на засов. Что касается маленьких окон по обе стороны от меня, то в них не протиснулся бы и ребенок. Сейчас эти окна прикрывали планчатые ставни, сквозь которые проникал поющий бриз, наполняя комнату свежим морским воздухом.
Как в тумане я следил за наступающим рассветом. Единственным моим желанием в тот момент было оказаться дома, в Амстердаме, хотя я сознавал, что покрыл себя несмываемым позором. А когда я попытался подняться, не обращая внимания на головокружение и тошноту, то в темном углу, слева от двери, разглядел неясную фигуру.
Я долго ее рассматривал, решая, не плод ли это моего воображения, разыгравшегося после выпитого зелья, или, быть может, игра света и тени. Но я ошибся. На меня действительно пристально смотрел высокий темноволосый мужчина, и, как мне показалось, он явно хотел что-то сказать.
– Лэшер, – громко прошептал я.
– Какой же ты глупец, раз решился приехать сюда, – произнесло существо. Губы его при этом не шевелились, и голос не проникал мне в уши. – Какой же ты глупец, что еще раз пытаешься встать между мной и ведьмой, которую я люблю.
– А что ты сотворил с моей драгоценной Деборой?
– Сам знаешь, хотя на самом деле не знаешь ничего.
Я рассмеялся.
– Следует ли считать за честь то, что ты позволяешь мне судить об этом самому? – Я сел на кровати. – Покажись явственнее.
И прямо у меня на глазах фигура вдруг обрела плотность и стала более материальной – наконец-то я смог разглядеть конкретные черты лица и другие детали. Тонкий нос, темные глаза, та же самая одежда, что была на нем много лет назад, в Шотландии, когда я на секунду увидел его: короткая кожаная куртка, грубые штаны, домотканая рубаха с широкими рукавами.
По мере того как я все это рассматривал, нос его, казалось, вырисовывался все отчетливее, темные глаза становились ярче и живее, а кожа, из которой была сшита куртка, все больше походила на кожу.
– Кто ты, призрак? – спросил я. – Назови свое истинное имя – не то, каким наградила тебя моя Дебора.
Его лицо исказила страшная горькая гримаса, но нет – иллюзия начала таять, воздух наполнился плачем, ужасной беззвучной жалобой. И вдруг фигура растворилась.
– Вернись, призрак! – закричал я. – Или лучше, если любишь Шарлотту, уходи прочь! Возвращайся в хаос, откуда ты пришел, и оставь мою Шарлотту в покое.
И я мог бы поклясться, что это существо снова заговорило, шепотом произнеся:
– Я терпелив, Петир ван Абель. И умею предвидеть далекое будущее. Я буду пить вино и есть мясо, я буду по-прежнему ощущать тепло женщины даже тогда, когда от тебя не останется и костей.
– Вернись! – вскричал я. – Объясни, что это значит! Я видел тебя, Лэшер, так же ясно, как видят ведьмы, и я могу сделать тебя сильным.
Но в ответ – только тишина. Я упал на подушку, понимая, что это был самый мощный призрак из всех, каких я до этого встречал. До сих пор ни один из них не был таким сильным и так явственно видимым. И слова, произнесенные этим дьяволом, не имели никакого отношения к повелению ведьмы.
Как мне не хватало в ту минуту моих книг! Ах, если бы они оказались тогда под рукой!
И снова перед моим мысленным взором возник каменный круг в Доннелейте. Уверяю тебя, призрак появился в том месте не без причины! Это не просто коварный демон. И не Ариэль, готовый повиноваться волшебной палочке Просперо! Я был столь взбудоражен, что вновь прибегнул к помощи вина в надежде, что оно притупит мою боль.

Вот так, Стефан, прошел мой первый день плена и несчастий.
Я досконально изучил свое небольшое жилище. Столь же подробно пришлось исследовать и утес, с которого ни одна тропа не спускалась к берегу. Будь у меня в распоряжении даже морской канат, закрепленный на балюстраде, я не сумел бы спуститься с такой крутизны.
Но позволь мне продолжить.
Шарлотта явилась ко мне где-то около полудня. Увидев вошедших вместе с ней двух горничных-мулаток, я понял, что они отнюдь не были плодом моего воображения, и в холодном молчании следил, как они расставляют по комнате свежие цветы. Женщины принесли мою рубаху, выстиранную и выглаженную, а с ней и другую одежду из более легких тканей, более подходящих для климата этих мест. А еще они доставили большую бадью, протащив ее, словно лодку, по песку под неусыпной охраной двух мускулистых рабов – на тот случай, если бы мне вздумалось бежать.
Наполнив бадью горячей водой, они сказали, что я могу выкупаться, когда пожелаю.
Я воспользовался предоставленной возможностью, надеясь, наверное, смыть с себя грехи, а затем, когда меня одели в чистое и аккуратно подстригли бороду и усы, сел за стол и слегка подкрепился, не поднимая при этом глаз на Шарлотту, которая одна осталась со мной в комнате.
Наконец, отставив в сторону тарелку, я поинтересовался:
– И как долго ты намерена держать меня здесь?
– Пока не удостоверюсь, что зачала от тебя ребенка, – ответила Шарлотта. – Первые признаки могут проявиться совсем скоро.
– Что ж, у тебя была такая возможность, – ответил я, но, не успев даже договорить, снова оказался во власти вожделения прошлой ночи, и перед моим мысленным взором предстала картина, будто я разрываю на ней красивое шелковое платье, высвобождаю ее груди, яростно припадаю к ним и начинаю сосать как младенец. Снова у меня возникла восхитительная мысль, что она распутна и поэтому я могу делать с ней все, что пожелаю, и что я воспользуюсь первой подвернувшейся возможностью насладиться ею.
Шарлотта поняла. Нет сомнений, она прочла мои мысли, ибо подошла совсем близко и, пристально глядя мне в глаза, уселась ко мне на колени. Почти невесомая, сладостная ноша.
– Порви на мне шелк, если желаешь, – сказала она. – Тебе отсюда не выбраться. Поэтому делай в своей тюрьме все, что можешь.
Я потянулся к ее горлу и тут же полетел на пол. Кресло перевернулось. Только это сделала не Шарлотта – она лишь отступила в сторону, чтобы не пострадать.
– А, значит, он здесь, – вздохнул я. Я не видел его, но, приглядевшись, заметил какое-то пятно в воздухе над собой, которое постепенно расползалось, становясь все прозрачнее, и в конце концов совершенно рассеялось. – Прими же мужской облик, как было сегодня утром! – потребовал я. – Поговори со мной еще раз, ничтожный призрак, маленький трус!
Все серебро в комнате задребезжало. Москитная сетка всколыхнулась крупными волнами. Я расхохотался.
– Глупый дьяволенок, – сказал я, поднимаясь с пола и отряхивая одежду. Это существо ударило меня снова, но я схватился за спинку кресла и устоял. – Подлый дьяволенок, – сказал я, – и к тому же трус.
Шарлотта наблюдала за происходящим в полном изумлении. Не могу сказать, что выражало ее лицо – то ли подозрительность, то ли страх. Потом она что-то едва слышно прошептала, и я увидел, как всколыхнулась прозрачная занавеска на окне, – похоже, существо вылетело из комнаты. Мы остались вдвоем.
Шарлотта отвернулась от меня, но я успел заметить, что щеки ее горят, а глаза полны слез. Какой хрупкой и ранимой казалась она в ту минуту. Я возненавидел себя за вожделение к ней.
– Надеюсь, ты не винишь меня в том, что я пытался отомстить? – вежливо поинтересовался я. – Ведь ты удерживаешь меня здесь против моей воли.
– Не вздумай опять бросать ему вызов, – со страхом произнесла Шарлотта дрожащими губами. – Я не хочу, чтобы он причинил тебе боль.
– А разве всесильная ведьма не может обуздать его?
Она припала к кроватному столбику, опустила голову и выглядела совершенно потерянной. И такой очаровательной! Такой обольстительной! Даже не будь она ведьмой, колдовских чар у нее и без того хватало.
– Ты хочешь меня, – тихо сказала она, – так возьми. И то, что я сейчас скажу, возбудит тебя гораздо сильнее, чем любое зелье, каким я могу тебя напоить.
Она подняла голову, и я увидел, что губы ее трясутся, словно она вот-вот расплачется.
– Ты о чем? – спросил я.
– О том, что я тебя тоже хочу. Я считаю тебя красивым. И когда лежу подле Антуана, мое тело тоскует по тебе.
– Это твое несчастье, дочь, – холодно произнес я, однако безразличие мое было, конечно же, наигранным.
– Разве?
– Остынь. Помни, что мужчине совсем не обязательно считать женщину красивой, чтобы овладеть ею. Будь по-мужски хладнокровной. Это тебе больше подходит, коль скоро ты насильно удерживаешь меня здесь.
Она помолчала несколько секунд, а затем подошла и снова начала свое обольщение, начав с нежных дочерних поцелуев и постепенно переходя к все более смелым и жарким ласкам. И опять я превратился в того же глупца, что и раньше.
Только на этот раз охвативший душу гнев не позволил мне окончательно пасть, и я отстранил Шарлотту.
– А как это понравится твоему призраку? – спросил я, вглядываясь в пустоту вокруг. – Как он отнесется к тому, что ты позволяешь мне делать такие вещи, которые, по его мнению, позволительны только ему?
– Не играй с ним! – со страхом взмолилась она.
– Значит, несмотря на все свои ласки, поцелуи и прикосновения, он не может сделать тебе ребенка? Он не тот злой дух из «Демонологии», который способен красть семя у спящих мужчин. И поэтому он позволяет мне жить, пока я не сделаю тебе ребенка!
– Он не причинит тебе зла, Петир, – я ни за что не позволю. Я ему запретила!
Ее щеки снова раскраснелись, когда она взглянула на меня. Но теперь настал ее черед оглядываться по сторонам.
– Не забывай об этом, дочь, ибо – помни! – он умеет читать твои мысли. И он может сколько угодно говорить, что исполняет твое желание, в то время как на самом деле руководствуется только своими. Он приходил сегодня утром и насмехался надо мной.
– Не лги мне, Петир.
– Я никогда не лгу, Шарлотта. Он приходил. – И тут я подробно описал ей появление призрака и повторил его странные слова. – Итак, что бы это могло означать, моя красавица? Ты думаешь, у него нет собственной воли? Ты глупышка, Шарлотта. Ложись с ним! – Я рассмеялся ей в лицо и, заметив в ее взгляде боль, рассмеялся еще громче. – Хотел бы я увидеть это зрелище: ты, а рядом твой демон. Ложись сюда и позови его, пусть придет сейчас.
Она ударила меня по лицу. Я только пуще рассмеялся, внезапно ощутив сладостную боль, а она все хлестала меня по щекам, и тогда я сделал то, что хотел: яростно схватил ее за руки и швырнул на кровать, а потом разорвал на ней платье и ленты в волосах. Она тоже не церемонилась с чудесной одеждой, в которую меня облачили ее горничные, и мы соединились с тем же пылом, что и раньше.
Моя страсть иссякла после третьего раза, и, когда я лежал в полусне, она молча покинула меня, оставив наедине с рокотом моря.
К вечеру я уже понял, что мне оттуда не выбраться, потому как испробовал все способы. Я пытался расколоть дверь, используя для этого единственное кресло. Я пытался ползком обогнуть стены. Я пытался пролезть сквозь маленькие оконца. Все напрасно. Этот дом строили тщательно, как тюрьму. Я пытался даже взобраться на крышу, но и этот путь к свободе был заранее отрезан. Скат был невероятно крутым, черепица очень скользкой, а взбираться пришлось бы очень высоко. С наступлением сумерек мне принесли ужин и подали, тарелку за тарелкой, сквозь маленькое окошко. Я долго не притрагивался к еде, но потом все-таки поужинал – больше от скуки и гнева, нежели от голода.
Когда солнце начало опускаться в море, я сидел у балюстрады, пил вино и любовался закатом, наблюдая, как синие волны, несущие белую пену, разбиваются внизу о чистый берег.
За все время моего пленения никто ни разу не появился на том берегу. Подозреваю, этот отрезок побережья доступен только морем. И любой там оказавшийся наверняка погиб бы, потому что оттуда не было выхода, разве что, как я уже говорил, вверх по утесу.
Но вид был очень красив. Все больше пьянея, я как завороженный смотрел на постоянно меняющие цвет море и небо и не в силах был отвести взор.
Когда солнце скрылось, на горизонте – сколько охватывал глаз – появилась широкая светящаяся полоса. Она оставалась примерно с час, потом небо стало бледно-розовым, а под конец приобрело тот же синий оттенок, что и море.
Разумеется, я решил, что больше не притронусь к Шарлотте, несмотря на все соблазны. А когда она убедится, что я для нее бесполезен, ей ничего не останется, кроме как отпустить меня. Впрочем, я подозревал, что, вероятнее всего, она меня убьет, а если не она, то призрак. В том, что она не сумеет его остановить, я не сомневался.
Не знаю, когда я заснул. Не знаю, который был час, когда я проснулся и увидел Шарлотту, сидящую при свете свечи. Я поднялся, чтобы налить себе еще вина, потому что к этому времени превратился в настоящего пьяницу – и получаса не проходило, чтобы я не чувствовал непреодолимую тягу к вину.
Я ничего не сказал Шарлотте, но сам был напуган тем фактом, что меня по-прежнему волновала и влекла к себе ее красота, и стоило только бросить на нее взгляд, как мое тело тут же проснулось и возжелало ее, предвкушая продолжение прежних игр. Что толку было мысленно отчитывать собственную плоть – она ведь не мальчишка-школяр и осталась глухой к моим увещеваниям.
Никогда не забуду лицо Шарлотты и ее взгляд, проникший, казалось, мне в самое сердце.
Мы пошли друг другу навстречу. И снова покорились взаимному влечению…
Когда же страсть наша поутихла, мы спокойно сели рядом и Шарлотта заговорила первой:
– Для меня не существует никаких законов. Проклятие, лежащее как на мужчинах, так и на женщинах, воплощается не только в слабостях, но и в добродетелях. Моя добродетель в моей силе, в способности управлять теми, кто меня окружает. Я знала это с самого детства. Мне подчинялись братья, а когда обвинили мать, я умоляла ее, чтобы она разрешила мне остаться в Монклеве, ибо была уверена, что сумею повернуть показания в ее пользу.
Но она не позволила мне остаться – пожалуй, мать единственная никогда мне не подчинялась. Зато я руковожу и всегда, с самой первой встречи, руководила своим мужем. Я управляю плантацией так умело, что другие плантаторы приезжают ко мне за советом. Можно даже сказать, что я, как самая богатая хозяйка в округе, правлю всем приходом, а при желании могла бы, наверное, держать в подчинении и целую колонию.
Той же силой обладаешь и ты и благодаря ей способен противостоять всем мирским и церковным властям. Ты отправляешься во все деревни и города, имея за душой три короба лжи, и веришь в то, что делаешь. Ты подчинился лишь одной власти на земле – Таламаске, но даже ей ты не покорился полностью.
Я никогда не думал об этом, но она была права. Знаешь, Стефан, среди нас есть агенты, которые не годятся для практических дел, потому что не обладают известной долей скептицизма по отношению к помпезным церемониям. Так что Шарлотта попала в самую точку.
Однако вслух я не признал ее правоту. Я пил вино и смотрел на море. В небе поднялась луна, и по водной глади пролегла светлая дорожка. Мне вдруг пришло в голову, что я слишком редко любовался морем.
Видимо, за долгое время, проведенное в маленькой тюрьме на краю утеса, я чему-то научился.
Шарлотта продолжала свою речь:
– Я приехала жить туда, где нашлось лучшее применение моим силам. И намерена родить много детей, прежде чем Антуан умрет. Очень много! Если ты останешься здесь и будешь моим любовником, то сможешь осуществить все свои желания.
– Не говори так. Ты знаешь, что это невозможно.
– Подумай. Поразмысли как следует над моим предложением. Ведь источником твоих знаний служат прежде всего наблюдения. Что ты узнал, наблюдая за здешней жизнью? Я могла бы построить для тебя дом на своей земле, подарить тебе огромную библиотеку – такую, какую ты сам пожелаешь. Ты принимал бы здесь своих друзей из Европы. И мог бы иметь все, что твоей душе угодно.
Как того и просила Шарлотта, я долго думал, прежде чем дать ответ.
– Мне нужно больше того, что ты предлагаешь. Даже если бы я смог смириться с тем, что ты моя дочь и что мы преступили закон природы.
– Какой там еще закон! – фыркнула она.
– Позволь мне закончить, и тогда все узнаешь, – попросил я и продолжил: – Я не могу довольствоваться радостью плоти и красотой моря, мне недостаточно даже осуществления всех моих желаний. Мне нужно нечто большее, чем деньги.
– Почему?
– Потому что я боюсь смерти. Я ни во что не верю и поэтому, как многие неверующие, должен создать или совершить нечто такое, что составит смысл всей моей жизни. Спасение ведьм, изучение сверхъестественного – вот мои непреходящие удовольствия: они отвлекают меня от тяжких мыслей о собственном незнании, позволяют не думать о том, зачем мы рождаемся и зачем умираем, или о том, ради чего существует весь этот мир.
Если бы мой отец не умер, я стал бы хирургом, чтобы изучать работу тела и иллюстрировать эти исследования собственными рисунками, как делал он. И если бы после смерти отца меня не разыскала Таламаска, я мог бы стать художником, ибо каждое живописное полотно – это целый мир, исполненный глубокого смысла. Но теперь я не стану никем из них, так как ничему не обучался и уже поздно об этом думать, так что я должен возвратиться в Европу и делать то, чем занимаюсь всю жизнь. Это мой долг. Другого выбора нет. Я бы сошел с ума в этих диких, варварских местах. И возненавидел бы тебя еще больше, чем сейчас.
Я очень заинтриговал ее и в то же время обидел и разочаровал. Выслушав мой ответ, Шарлотта задумалась, не произнося ни слова, и смотрела на меня с таким трагическим выражением лица, что мое сердце готово было выскочить из груди – так я переживал за нее в эту минуту.
– Поговори со мной, – наконец попросила она. – Расскажи о своей жизни.
– Нет!
– Почему?
– Потому что ты держишь меня здесь насильно.
Она снова задумалась, устремив на меня печальный взгляд.
– Ты ведь приехал сюда в надежде подчинить меня своей воле и научить уму-разуму, не так ли?
Я улыбнулся, потому что это была правда.
– Что ж, хорошо, дочь моя. Я скажу тебе все, что знаю. Это мне поможет?
В эту самую минуту, в одно из мгновений второго дня моего пленения, все переменилось и оставалось таковым вплоть до часа моего освобождения, который настал через много-много дней. Я тогда еще не понял этого, но все действительно стало по-другому.
Потому что отныне я больше ей не сопротивлялся. И больше не сопротивлялся своей любви к ней и своему вожделению, которые не всегда сливались воедино, но постоянно во мне присутствовали.
Что бы ни происходило в последующие дни, мы часами беседовали, причем я практически все время был пьян, тогда как она оставалась совершенно трезвой. Вот тогда я и поведал ей всю свою жизнь и поделился многим из того, что знал об этом мире, а она внимательно слушала, задавала вопросы, спорила.
Казалось, все мои дни проходят в пьянстве, занятиях любовью и беседах с Шарлоттой, перемежавшихся длительными периодами мечтательности и созерцания, когда я любовался изменчивым морем.
В какой-то день (не знаю, сколько времени прошло с начала моего заточения – дней пять, а может, и больше) она принесла мне бумагу, перо и попросила записать все, что я знаю о своих предках – о семье отца, о том, почему он, как и его отец, стал врачом, о временах их учебы в Падуе, о том, какие знания они там обрели и какие труды создали. И названия книг моего отца.
Я выполнил ее просьбу с удовольствием, хотя был настолько пьян, что на это у меня ушло много часов; после, пока я лежал, пытаясь прийти в себя, Шарлотта куда-то унесла мои записи.
По приказу хозяйки для меня были сшиты чудесные костюмы, но я оставался безразличным ко всем обновам и равнодушно позволял рабыням каждое утро одевать меня, подстригать волосы и ухаживать за ногтями.
Я не видел в их поведении ничего необычного, по наивности полагая, что служанки лишь добросовестно выполняют свои обязанности. По прошествии некоторого времени Шарлотта показала мне тряпичного уродца, сшитого из рубашки, которая была на мне в день нашей первой встречи. При этом она сообщила, что во всех деталях куклы зашиты обрезки моих ногтей, а голову украшают мои собственные волосы.
Признание Шарлотты повергло меня в шок – я буквально оцепенел. Нет сомнений, что именно такой реакции с моей стороны она и добивалась. Я молча наблюдал, как она сделала ножом надрез на моем пальце и подставила тряпичное тельце под струйку сочившейся из ранки крови. В конце концов кукла превратилась в красного идола со светлыми волосами.
– Что ты собираешься делать с этим отвратительным уродцем? – спросил я.
– Сам знаешь, – прозвучал ответ.
– Значит, моя смерть предрешена.
– Петир, – умоляюще произнесла Шарлотта, и из глаз ее брызнули слезы, – пройдут годы, прежде чем ты умрешь, но эта кукла дает мне силы.
Я ничего не ответил, но после ее ухода буквально набросился на ром, запас которого не иссякал и который, естественно, был гораздо крепче вина, и напился до чертиков.
Очнувшись глубокой ночью, я первым делом вспомнил о кукле и при мысли о ней пришел в неописуемый ужас. Поспешно усевшись за стол и взяв в руки перо, я как можно подробнее изложил на бумаге все, что знал о демонах, но на этот раз не в надежде предостеречь Шарлотту, а скорее в стремлении указать ей верный путь.
Мне казалось важным упомянуть следующее:
1) Древние люди, так же как и мы, верили в духов, однако полагали, что те могут стариться и умирать; у Плутарха есть описание дня смерти Великого Пана, где говорится, что все демоны мира плакали, ибо понимали: однажды их постигнет та же участь.
2) Когда в древние времена тот или иной народ подвергался нападению и оказывался во власти врагов, все верили, что поверженные божества превращаются в демонов и парят над разрушенными городами и храмами. Шарлотта не должна забывать, что Сюзанна вызывала своего демона Лэшера среди древних камней в Шотландии, хотя никто не знает, какой народ собрал те камни в круг.
3) Ранние христиане верили, что языческие божества – это демоны, которых можно призывать для наведения порчи и проклятий.
Общий вывод напрашивается сам собой: все эти верования небеспочвенны, ибо известно, что именно из нашей веры в них демоны черпают свою силу. Естественно, что люди, взывавшие к своим демонам, почитали их божествами, но стоило поработить и погубить какой-либо народ, как демоны тут же возвращались в хаос или становились ничтожными существами, отвечавшими на нечастые обращения к ним магов.
Затем я рассказал о силе демонов – о том, что они могут тешить нас иллюзиями и вселяться в тела людей, отчего те становятся одержимыми, об умении передвигать предметы и, наконец, об их способности являться перед нами в том или ином облике, хотя мы не знаем, каким образом им это удается.
Что касается Лэшера, я пребывал в твердом убеждении, что его тело вполне материально и целостно, однако силы сохранять свое тело таковым Лэшеру хватает лишь на короткий отрезок времени.
Затем я описал, как этот демон появился передо мной, и пересказал его странные речи, заставившие меня впоследствии долго размышлять над их смыслом. В завершение я подчеркнул, что Шарлотте стоит призадуматься: это существо может оказаться призраком какого-нибудь давно умершего человека, обреченного пребывать на земле и одержимого лишь мыслями о мести, – ведь все древние полагали, что души тех, кто умер в молодости или насильственной смертью, становятся мстительными демонами, а души хороших людей покидают этот мир.
Не помню, о чем еще я тогда писал, заполняя страницу за страницей, – опьянение совсем затуманило разум, и вполне возможно, что на следующий день я передал в нежные руки Шарлотты всего лишь жалкие каракули. Но я действительно пытался объяснить ей многое, невзирая на ее протесты и заявления, будто все это она уже слышала от меня не раз.
Когда же речь заходила о словах Лэшера в то утро, о его странном предсказании, она только улыбалась и отвечала, что Лэшер ловит обрывки наших разговоров и таким образом учится говорить сам, а потому его высказывания по большей части вообще лишены смысла.
– Но это только отчасти верно, – возразил я. – Согласен, он не привык к устной речи, но нельзя отказать ему в способности мыслить. На этот счет ты ошибаешься.
Дни проходили чередой, а я только пил ром и спал, время от времени открывая глаза лишь затем, чтобы удостовериться в присутствии рядом Шарлотты.
А когда, не обнаружив ее подле себя, я приходил в неистовство и буквально сходил с ума, готовый в приступе ярости даже избить ее, Шарлотта каждый раз появлялась: красивая, покорная, податливая в моих руках, само воплощение поэтических грез, богиня, достойная кисти Рембрандта, а по сути – настоящая дьяволица во плоти, явившаяся на землю, чтобы полностью завладеть не только моим телом, но и душой.
Я был пресыщен удовольствиями, но все равно жаждал новых и покидал свое ложе только лишь затем, чтобы полюбоваться морем. А еще я часто просыпался и наблюдал, как падает дождь.
Дожди в здешних местах чрезвычайно теплые, ласковые, и мне нравилось слушать песню стучащих по крыше водяных капель, смотреть на прозрачную, пронизанную светом пелену, под дуновением легкого ветерка чуть наискось опускавшуюся на землю.
Ах, Стефан, как много я размышлял в то время, какие мысли приходили мне в голову! Только в своей маленькой тюрьме я наконец понял, чего был лишен в жизни, – впрочем, это так очевидно и печально, что даже не стоит тратить слова. Временами я воображал себя безумным Лиром, который стал королем дикой природы и бродит по вересковой пустоши, вплетая в волосы цветы.
Ведь я, как и он, в этом варварском крае превратился в простака, готового испытывать безграничную радость уже от одной только возможности смотреть на море и дождь.
Однажды ближе к вечеру, когда дневной свет уже умирал, меня разбудили пряные ароматы горячего ужина. Едва проснувшись, я вспомнил, что пропьянствовал целые сутки напролет, а Шарлотта так и не пришла.
С жадностью проглотив еду – спиртное никогда не умаляет мой аппетит, – я переоделся и принялся обдумывать свое положение, прежде всего пытаясь подсчитать, как долго уже здесь нахожусь.
Выходило, дней двенадцать.
И тогда я принял твердое решение: как бы скверно мне ни было, отныне я ни за что не притронусь к выпивке. Я понимал, что должен уйти из этого дома, иначе сойду с ума.
Испытывая отвращение к самому себе за собственную слабость, я впервые за все это время обулся, а затем надел новый сюртук, давным-давно принесенный Шарлоттой, и вышел к балюстраде, обращенной в сторону моря. Я был уверен, что Шарлотта скорее убьет меня, чем отпустит. Так или иначе, но ситуацию необходимо было разрешить – выносить подобное существование и дальше я не мог.
В течение многих последующих часов я не притронулся к рому. И вот наконец пришла Шарлотта. Она выглядела усталой, ибо весь день провела в седле, объезжая свои владения, а увидев на мне ботинки и сюртук, тяжело опустилась в кресло и заплакала.
Я выжидательно молчал – только она могла принять решение, покину я это место или нет.
Шарлотта заговорила первой:
– Я зачала. Я ношу ребенка.
И снова я промолчал. Для меня это была не новость. Я знал, что именно по этой причине она так долго не приходила.
Шарлотта сидела унылая, подавленная, с опущенной головой и продолжала плакать. Тогда я сказал:
– Отпусти меня, Шарлотта.
Она хотела, чтобы я поклялся ей немедленно покинуть остров. И никому не рассказывать о том, что мне известно о ней или ее матери, как и о том, что произошло между нами.
– Шарлотта, – сказал я, – на первом же голландском корабле, что найдется в гавани, я отправлюсь домой, в Амстердам, и ты меня больше никогда не увидишь.
– Но ты должен поклясться ничего не рассказывать ни одной живой душе – даже своему братству в Таламаске.
– Они и без того многое знают, – ответил я. – И я расскажу им обо всем, что здесь произошло. Иначе не могу: ведь они – моя семья, они заменяют мне и отца, и мать.
– Неужели в тебе нет здравомыслия хотя бы настолько, чтобы соврать мне, Петир? – удивилась Шарлотта.
– Послушай, – взмолился я, – или позволь мне уйти, или убей немедленно!
И снова она разрыдалась, но я оставался холоден к ней – впрочем, и к себе тоже. Я не осмеливался взглянуть на нее, опасаясь нового взрыва страсти.
Наконец она осушила слезы.
– Я заставила его поклясться, что он не тронет тебя. Он знает, что, если ослушается моего приказа, я перестану любить его и доверять ему.
– Ты заключила договор с ветром, – сказал я.
– Но он уверяет меня, что ты раскроешь нашу тайну.
– Так и будет.
– Петир, поклянись мне! Дай твердое обещание, чтобы он мог слышать.
Я задумался. Мне очень хотелось вырваться оттуда, хотелось жить, хотелось верить, что и то и другое все еще возможно. Наконец я сказал:
– Шарлотта, я никогда не причиню тебе вреда. Мои братья и сестры в Таламаске не судьи и не священники. Колдовством они тоже не занимаются. Все, что они узнают о тебе, останется тайной за семью печатями, в самом прямом смысле этого слова.
Она посмотрела на меня печальными, полными слез глазами, а затем подошла и поцеловала. Все мои попытки остаться равнодушным и неподвижным, как деревянная статуя, оказались тщетными.
– Еще разок, Петир, последний, от всего сердца, – горестно взмолилась она. – А потом можешь уйти навсегда – и я больше не взгляну в твои глаза, пока не наступит день, когда я увижу глаза нашего ребенка.
Я бросился ее целовать, ибо поверил, что она меня отпустит. Я поверил, что она любит меня; и в тот последний час, лежа рядом с ней, подумал, что, наверное, она говорила правду: для нас действительно не существует никаких законов и любовь, вспыхнувшую между нами, не дано понять никому.
– Люблю тебя, Шарлотта, – прошептал я, целуя ее в лоб, но она не ответила и даже не взглянула на меня.
А когда я снова оделся, она уткнулась лицом в подушку и заплакала.
Подойдя к двери, я обнаружил, что ее не заперли на засов снаружи, и мне стало интересно, сколько раз так бывало.
Но теперь это не имело значения. Теперь важно было только одно: мой уход, если проклятый призрак не помешает мне и если я не оглянусь, если не заговорю с ней снова, не почувствую ее сладостного аромата, не вспомню о мягких прикосновениях губ и рук.
Поэтому я не стал просить экипаж, чтобы меня отвезли в Порт-о-Пренс, и поспешил уйти, не сказав ни слова.
Когда-то меня доставили сюда за час, и теперь я решил, что раз еще нет полуночи, то легко доберусь до города к рассвету. Слава богу, Стефан, я не ведал, какой мне предстоит путь! Не знаю, хватило бы иначе у меня мужества сделать хотя бы первый шаг!
Но позволь мне на этом прервать свой рассказ, ведь я пишу уже двенадцать часов. Сейчас снова полночь, и это создание где-то близко.
Вот почему я сейчас запру в железный сундук все свои уже готовые записи, дабы таким образом сохранить их, чтобы до тебя дошла по крайней мере эта часть моего рассказа, если будет потеряно то, что мне еще предстоит изложить на бумаге.
Я люблю тебя, мой дорогой друг, и не жду, что ты меня простишь. Просто сохрани мои записи. Сохрани их, потому как эта история не закончена и, возможно, не закончится на протяжении жизни еще многих поколений. Мне это сказал сам призрак.
Остаюсь верным Таламаске.
Петир ван Абель, Порт-о-Пренс. 

16

ДОСЬЕ МЭЙФЕЙРСКИХ ВЕДЬМ
Часть IV

Стефан!
После короткого отдыха я начинаю снова. Это существо рядом. Буквально секунду назад оно сделалось видимым, всего лишь в дюйме от меня представ в своем человеческом обличье, – должен сказать, что это вошло у него уже в привычку. Ему каким-то образом удалось даже задуть свечку, хотя дышать оно не может.
Я был вынужден отправиться вниз за новой свечой, а вернувшись, обнаружил, что окна распахнуты настежь и створки грохочут на ветру. Пришлось снова запирать их на задвижки. Чернила были пролиты – к счастью, у меня имелся запас, – покрывала и простыни сорваны с кровати, книги разбросаны по всей комнате.
Слава богу, железный сундук уже тебе отправлен. Подробности опущу, так как опасаюсь, что это существо умеет читать.
В запертой комнате слышится хлопанье крыльев, а затем смех – это его трюки.
Полагаю, Шарлотта сейчас спит далеко отсюда, в своей спальне в особняке Мэй-Фейр, вот почему я стал жертвой таких козней.
Я же нахожусь сейчас в тихом колониальном городке, и в столь поздний час здесь открыты только трактиры и публичные дома.
Но позволь мне как можно скорее поведать о событиях прошлой ночи…
Я отправился в путь пешком. Высокая луна ясно освещала передо мной все повороты и извилины тропы, все редкие подъемы и пологие склоны невысоких холмов.
Ноги сами несли меня вперед, голова шла кругом от радостного ощущения свободы, от сознания того, что призрак не помешал мне, от пьянящего воздуха, от мысли, что уже к рассвету я смогу добраться до города.
«Я жив, – проносилось у меня в голове, – я выбрался из тюрьмы и, возможно, доживу до той минуты, когда вновь увижу родную Обитель!»
С каждым шагом во мне крепла утраченная было за время заточения надежда обрести наконец свободу.
Однако Шарлотта будто приворожила меня и неотступно завладевала моими мыслями. Я вспоминал, как она лежала в кровати, когда я ее оставил, и малодушно называл себя глупцом за то, что отказался от такой красоты, от такого блаженства, – ведь я действительно ее любил, безумно любил! Я даже пытался представить себе, как бы изменилась моя жизнь, поддайся я на ее уговоры остаться. Став ее любовником, я мог бы жить в роскоши и быть свидетелем рождения наших детей. Мысль о том, что через несколько часов мы разлучимся с ней навеки, казалась невыносимой.
Вот почему я категорически запретил себе думать об этом. И каждый раз старательно гнал малейшее воспоминание о Шарлотте, посмевшее опять закрасться в душу.
Я все шел и шел вперед. Время от времени то справа, то слева вспыхивали огоньки в темных полях. Один раз мимо меня пронесся какой-то всадник – видно, торопился куда-то с важным поручением. Он даже не заметил меня. И я продолжал путь в обществе только луны и звезд. Дабы скоротать время, я на ходу сочинял письмо тебе, обдумывал, как описать все случившееся.
Пробыв в пути примерно три четверти часа, я заметил впереди человека – он стоял и, как мне показалось, ждал моего приближения. Но самое удивительное, что это был голландец, о чем явно свидетельствовала его огромная черная шляпа.
А вот свою шляпу, в которой появился на плантации, я потерял. В первый вечер своего пребывания там я перед ужином отдал ее рабам и с тех пор больше не видел.
И теперь, глядя на высокого незнакомца, я вспомнил о ней и пожалел о потере, одновременно гадая в недоумении, кому же может принадлежать неясно вырисовывавшийся силуэт у дороги. Кто этот светловолосый и светлобородый голландец, который не отрываясь следил за моим продвижением?
Я замедлил шаг, чувствуя, что при виде неподвижно застывшей фигуры мне все сильнее становится не по себе. Как он оказался на дороге один, ночью, спрашивал я себя и тут же признавал собственную глупость: подумаешь, это всего лишь обыкновенный человек, так чего мне бояться, пусть даже вокруг и темно?
Размышляя таким образом, я подошел к нему достаточно близко и тут разглядел его лицо… Мой двойник! И в ту же секунду, как я это понял, существо резко подалось вперед и оказалось меньше чем в дюйме от меня. К неописуемому ужасу, я услышал собственный голос:
– Петир, ты забыл свою шляпу!
Прокричав эти слова мне в лицо, чудовище зашлось диким хохотом.
Я упал навзничь, сердце в груди бешено колотилось. А призрак склонился надо мной, как стервятник над жертвой.
– Вставай, Петир, подбери шляпу – смотри, ты же уронил ее прямо в грязь!
– Уйди прочь! – закричал я в ужасе и, отвернувшись, прикрыл голову руками.
В отчаянной попытке спастись от этого существа я пополз по земле, словно ничтожный краб. Потом все-таки нашел в себе силы подняться и ринулся на врага… Но оказалось, что я воюю с пустотой.
На дороге никого, кроме меня, не было. Моя черная шляпа, измятая и раздавленная, валялась в грязи.
Дрожа, как испуганный ребенок, я подобрал ее и, как мог, постарался привести в порядок.
– Будь ты проклят, призрак! – вскричал я. – Мне известны все твои трюки.
– Разве? – раздался позади меня голос, на этот раз женский.
Я тут же повернулся, чтобы взглянуть на тварь. И увидел перед собой Дебору – такой, какой она была в детстве… Однако видение длилось всего лишь миг.
– Это не она, – объявил я. – Ты лжец, восставший из ада!
Но знаешь, Стефан, должен признаться, один только взгляд на Дебору был как нож в сердце. Потому как хватило и краткого мига, чтобы я успел заметить и детскую улыбку, и сияние глаз. Горло у меня перехватило, и в нем словно застрял комок.
– Будь ты проклят, призрак, – прошептал я, пытаясь еще раз разглядеть в темноте дорогой образ. Мираж это или реальность, мне уже было все равно, настолько глупо я себя чувствовал.
Ночь была тихой, однако царящая вокруг тишина казалась обманчивой. Наконец справившись с дрожью, я надел шляпу и продолжил путь, но уже гораздо медленнее.
Куда бы я ни бросил взгляд, мне везде мерещились какие-то лица, фигуры, однако тут же оказывалось, что это всего лишь игра теней – банановые пальмы колышутся на ветру или гигантские красные цветы сонно раскачиваются на тонких стеблях, нависая над оградами вдоль дороги.
Я решил смотреть только вперед, но тут услышал позади себя шаги и чье-то тяжелое дыхание. Незнакомец шагал размеренно, не в ногу со мной; я решил не обращать на него внимания, но вскоре затылком почувствовал жаркое дыхание.
– Будь ты проклят! – снова закричал я, оборачиваясь, и увидел нечто, внушившее мне бесконечный ужас: то был я сам в виде чудовища с горящим черепом вместо головы.
Из пустых глазниц вырывались языки пламени, опаляя светлые волосы и широкополую голландскую шляпу.
– Ступай в ад! – завопил я и со всей силой оттолкнул от себя чудище, когда оно упало на меня, обжигая огнем. Я был уверен, что мои руки провалятся в пустоту, но они уткнулись в твердую грудную клетку.
И тогда я сам взревел, как чудовище, и, напрягшись, отшвырнул его от себя. Только после этого призрак исчез, обдав меня жаром.
Не помню, как я упал, но, придя в себя, увидел, что стою на коленях в разорванных бриджах. Я ни о чем не мог думать, перед глазами все еще стоял пылающий череп. Меня опять охватила неудержимая дрожь. Ночная тьма сгустилась, ибо луна теперь стояла низко над горизонтом, и только Бог ведал, сколько мне еще предстояло идти по этой дороге до Порт-о-Пренса.
– Ладно, злодей, – сказал я, – что бы ты сейчас ни сотворил, я не стану верить своим глазам.
И, не колеблясь больше ни секунды, я повернул в нужном направлении и пустился бежать. Я бежал, опустив глаза долу, пока не выдохся. А перейдя на шаг, упрямо продолжал двигаться вперед, глядя только в пыль перед собой.
Совсем скоро я увидел шагающие рядом другие ноги – босые, кровоточащие, – но не стал обращать на них внимание, поскольку знал, что это не более чем иллюзия, равно как и доносившийся до меня запах обгоревшей плоти.
– Я разгадал твою хитрость, – вновь заговорил я вслух. – Ты поклялся не трогать меня и теперь действуешь так, чтобы не нарушить клятву. Ты решил свести меня с ума, не так ли?
Тут я вспомнил заветы древних – я давал этому призраку силы уже тем, что разговаривал с ним, поэтому я перестал к нему обращаться, а начал произносить старинные молитвы:
– Да защитят меня все силы добра, да защитит меня божественный дух, пусть беда обойдет меня стороной и луч света падет мне на голову и оградит меня от этого существа.
Ноги, шагавшие рядом, исчезли, а с ними рассеялся и запах обгоревшей плоти. Но откуда-то издалека до меня донесся странный шум – словно треск расщепляемой древесины, да, именно множества кусков древесины, а к этому шуму примешивался другой – какой возникает, когда что-то выкорчевывают из земли.
А вот это уже не иллюзия, подумал я. Эта тварь вырывает с корнем деревья и теперь примется швырять их на дорогу прямо передо мной.
Я продолжал идти вперед, уверенный, что сумею избежать этой опасности и должен все время быть начеку, чтобы не попасть в его ловушку, ибо призрак явно затеял со мной игру. Но тут впереди я увидел мост и понял, что добрался до речушки, а странные звуки доносились с кладбища! Эта тварь вскрывала могилы!
Меня охватил ужас, какого я до сих пор не испытывал. У любого человека, Стефан, есть свои опасения. Мужчина, который способен сразиться с тиграми, невольно пятится при виде жука, а другой бесстрашно проложит себе путь сквозь стан врагов и в то же время ни за что не останется в одной комнате с мертвецом.
Лично на меня места захоронения всегда наводили страх; и теперь, разгадав замысел призрака, я оцепенел и покрылся потом от одной только мысли, что должен пройти по мосту и миновать кладбище. На моих глазах деревья над могилами принялись раскачиваться, шум от варварского разбоя становился все сильнее, а я застыл, не в силах сделать первый шаг.
Но оставаться на месте было глупо. Я заставил себя приблизиться к мосту. И тут я увидел разоренные могилы, гробы, вырванные из мягкой сырой земли, тела, выползавшие из ям… Нет, скорее, их оттуда вытягивали, ведь это были мертвецы… Ну конечно, мертвецы, а он управлял ими как марионетками!
– Беги, Петир! – вскричал я, силясь подчиниться собственному приказу.
Я мгновенно пересек мост, однако они медленно продвигались к берегу с обеих сторон. Я слышал, как под их стопами проваливаются сгнившие крышки гробов. Иллюзия, трюкачество, снова и снова повторял я себе, но, когда первый из этих жутких трупов ступил на мою тропу, я заверещал, как перепуганная женщина: «Прочь от меня!» Не в силах отмахнуться от гнилостных рук, которыми тот молотил воздух передо мной, просто отступая под его напором, я наткнулся спиной на другой такой же полуистлевший труп и в конце концов рухнул на колени.
Я молился, Стефан. Я громко призывал на помощь дух моего отца и Рёмера Франца. Мертвецы теперь окружили и толкали меня со всех сторон, вонь стояла невыносимая – кого-то из них похоронили совсем недавно, другие успели наполовину разложиться, а от третьих пахло уже только землей.
Омерзительная слизь текла по моим рукам и волосам, заставляя содрогаться от отвращения.
В эту минуту я отчетливо услышал голос и мгновенно узнал его – со мной заговорил Рёмер:
– Петир, они мертвы! Они словно плоды, упавшие на землю в саду. Поднимайся и оттолкни их от себя – их уже нельзя оскорбить!
Воспрянув духом, я так и сделал.
Я снова побежал, распихивая в стороны мертвые тела, перепрыгивая через них, и, с трудом удерживаясь, чтобы не упасть, неуклонно мчался вперед. Наконец я сорвал с себя сюртук и принялся размахивать им. Они оказались слабыми и долго не продержались – я отбился сюртуком и покинул кладбище. Пришлось опять опуститься на колени, чтобы отдохнуть.
До меня все еще доносился шум их шаркающих шагов.
Оглянувшись, я увидел легион жутких мертвых тел, которые, словно кто-то дергал их за веревочки, по-прежнему пытались догнать меня.
Вскочив на ноги, я снова продолжил путь; сюртук пришлось нести в руке, он был весь в мерзкой грязи после драки, а свою шляпу, свою драгоценную шляпу я потерял. Через несколько минут я оставил мертвецов далеко позади. Думаю, что и призрак в конце концов бросил их на дороге.
Я передвигался с трудом, ноги и грудь болели от напряжения, рукава рубахи после битвы с мертвецами покрылись пятнами. К волосам пристали куски полусгнившей плоти. Ботинки тоже были заляпаны ею. Зловоние преследовало меня всю дорогу до Порт-о-Пренса. Однако вокруг было тихо и спокойно. Призрак отдыхал! Он истощил свои силы. Так что мне было не ко времени беспокоиться о запахах и одежде – лучше поторопиться.
В своем безумии я обратился к Рёмеру:
– Что мне делать, Рёмер? Ты ведь знаешь, призрак будет гоняться за мной по всему свету.
Но ответа не последовало, и я даже решил, что прежде голос лишь почудился мне. К тому же, если я начну долго и сосредоточенно думать об одном человеке, призрак может заговорить его голосом и тем самым окончательно свести меня с ума.
Ничто не нарушало тишину. Небо начало светлеть. Позади меня по дороге загрохотали телеги, справа и слева начали пробуждаться поля. Поднявшись на холм, я увидел перед собой город и облегченно вздохнул.
Меня догнала повозка, небольшая шаткая деревянная колымага, нагруженная фруктами и овощами для рынка; ею управляли два довольно-таки светлокожих мулата. Остановив лошадь, они удивленно уставились на меня, и тогда, прибегнув к своему лучшему французскому, я попросил их о помощи, пообещав благословение Господне, если они мне не откажут. Тут я вспомнил, что у меня есть деньги, вернее, когда-то были, и, вывернув карманы, нашел несколько ливров, которые они приняли с благодарностью. Я взобрался на задок телеги.
Привалившись спиной к огромной горе из овощей и фруктов, я заснул. Телега раскачивалась и подпрыгивала, меня бросало из стороны в сторону, но мне казалось, будто я еду в роскошной карете.
Во сне я вновь оказался дома, в Амстердаме. Почувствовав прикосновение чьих-то мягких пальцев, нежно похлопывавших по моей левой руке, я поднял правую, чтобы ответить столь же ласковым жестом, открыл глаза и повернул голову… И вдруг увидел перед собой обгоревшее, обугленное тело Деборы, лысую сморщенную голову с живыми голубыми глазами и опаленные губы, оскаленные в улыбке.
Я так громко закричал, что перепугал и возниц, и лошадь. Но это уже не имело значения, ибо я свалился на дорогу, а лошадь рванулась вперед так, что мулаты не могли с ней справиться, и вскоре повозка скрылась за холмом.
Я сидел, скрестив ноги, в пыли и рыдал, приговаривая:
– Проклятый призрак! Что тебе от меня надобно? Скажи! Почему бы тебе не убить меня?! Ведь это тебе по силам, если ты можешь творить подобное!
Ответа не было. Но я знал, что призрак рядом. Подняв голову, я увидел его, и на этот раз не в ужасном обличье. Передо мной снова предстал темноволосый красивый мужчина в кожаной короткой куртке, который являлся мне уже дважды.
Освещенный солнцем, он сидел на ограде, тянувшейся вдоль края дороги, и казался вполне настоящим, из плоти и крови. Словно погрузившись в глубокие раздумья, ибо лицо его мало что выражало, этот мужчина вперил в меня внимательный взгляд.
А я в свою очередь пристально, изучающе вглядывался в него, словно мне нечего было опасаться. В эту минуту я понял нечто чрезвычайно важное.
Обгорелое тело Деборы было иллюзией! Он вырвал этот образ из глубин моего сознания и оживил. Такой же иллюзией был и мой двойник – совершенной иллюзией, словно отражение в зеркале. И сила того демона, который преследовал меня и с которым я боролся, – тоже не более чем иллюзия.
А вот мертвецы были настоящими – всего лишь мертвые тела, и ничего больше.
Однако человека на заборе никак нельзя было назвать иллюзией. Призрак воплотился в нечто вполне реальное.
– Да, – подтвердил он, и снова его губы не шевельнулись. Я даже знаю почему: он пока не мог заставить их двигаться. – Но скоро смогу, – добавил он. – Смогу.
Я не сводил с него глаз. Возможно, из-за дикой усталости я лишился разума, но страха перед этим существом я не ведал. Утреннее солнце становилось все ярче, и я увидел, что лучи просвечивают его насквозь! А в них, словно пылинки, кружатся водоворотом частицы, из которых он сделан.
– Прах ты, – прошептал я, вспомнив библейскую фразу.
Но в эту самую секунду он начал растворяться. Побледнел и исчез. А солнце поднималось над полями, и такого красивого рассвета мне до сих пор видеть не приходилось.
Может быть, проснулась Шарлотта? Возможно, это она его остановила?
Наверное, ответ на этот вопрос навсегда останется для меня тайной. Переговорив с агентом и с хозяином трактира, о чем я уже писал ранее, я меньше чем через час добрался до своего жилища.
Судя по моим карманным часам, которые я поставил сегодня в полдень по тем, что висят на стене трактира, сейчас далеко за полночь. Проклятый дьявол вот уже больше часа не покидает мою комнату.
Он пребывает в человеческом обличье и то появляется, то исчезает вновь, но каждый раз лишь на короткие мгновения. И постоянно следит за мной. Иногда он усаживается в углу, потом вдруг оказывается в другом или даже пялится на меня из зеркала… Стефан, как призрак может выделывать подобное? Неужели это не более чем обман зрения? Ведь не может же он в самом деле находиться в зеркале! Но я категорически отказался смотреть в него, и в конце концов его образ оттуда исчез.
Тогда он принялся передвигать мебель и имитировать звук хлопающих крыльев, так что мне лучше на какое-то время покинуть свою комнату. Пойду отправлю это письмо вместе с остальными.
Твой верный соратник по Таламаске

Петир. 

Стефан!
За окном светает, все мои письма на пути к тебе, корабль, с которым они отправлены, вышел в море час назад, мне очень хотелось тоже отплыть на нем, но я понимал, что не имею на то права. Ведь если это создание намерено покончить со мной, пусть лучше это случится здесь, а мои письма благополучно будут доставлены.
Меня, однако, мучают опасения, что он в силах потопить корабль, потому что не успел я взойти на палубу, дабы поговорить с капитаном и убедиться, что мои письма будут обязательно переданы по адресу, как налетел ветер, зарядил дождь и корабль начало раскачивать.
Разум подсказывал мне, что дьявол едва ли способен потопить судно. Но кто знает? Это было бы настоящим бедствием, ибо я не вправе подвергать риску других людей.
Вот почему я по-прежнему здесь, в Порт-о-Пренсе, и коротаю время в переполненном трактире – это уже второй за сегодняшнее утро, – ибо боюсь оставаться один.
Несколько часов тому назад, когда я возвращался из доков, эта тварь перепугала меня, внушив, что перед каретой упала женщина; я выбежал на дорогу прямо перед лошадьми, чтобы спасти несчастную, и только тогда увидел, что никакой женщины нет и это я сам лежу под копытами, едва меня не раздавившими. Кучер бранился вовсю и обозвал меня сумасшедшим.
Я наверняка и выглядел как безумный. В первом трактире я подремал минут пятнадцать и проснулся от жара пламени. Оказалось, кто-то перевернул свечу в пролитый коньяк. Однако обвинили в том меня и велели немедленно убираться. И все это время в тени за камином прятался призрак. Негодяй наверняка бы улыбнулся, имей он возможность менять выражение своего воскового лица.
Обрати внимание на то, что когда он принимает присущий ему облик, то выглядит как человек, с трудом управляющий собственным телом.
И все же я до сих пор не могу в полной мере постичь его возможности. И я очень устал, Стефан. Я снова ушел в свою комнату и постарался заснуть, но он сбросил меня с кровати.
Даже здесь, в пивном зале, где полно пьяниц-полуночников и путешественников, привыкших отправляться в путь ранним утром, он не прекращает играть со мной злые шутки, но никто о них не подозревает и даже не догадывается, что человека, сидящего у огня, на самом деле там нет, ибо этот человек – Рёмер. Или что женщина, на секунду появившаяся на ступенях лестницы, это Гертруда, которая умерла двадцать лет назад. Призрак каким-то образом выхватывает из моей памяти и оживляет эти образы.
Я пытался поговорить с ним еще на улице, умолял объяснить, чего же он все-таки добивается и есть ли у меня хоть один шанс выжить. Что должен я сделать, чтобы он оставил меня в покое? Что приказала ему Шарлотта? А потом, уже в этом зале, пока я ждал заказанное вино, – должен признаться, я слишком много его пью, – он принялся двигать моим пером по бумаге и начертал: «Петир умрет».
Отправляю тебе тот листок вместе с письмом – ведь это почерк призрака. Сам я к этому листку не прикасался. Возможно, Александр возьмет его в руки и что-то узнает. Лично я не в состоянии сказать что-либо определенное; мне известно лишь одно: этот отвратительный призрак, используя мой разум, вызывает образы, способные свести с ума и заставить бежать из пустыни самого Иисуса.
Спасти меня может только одно. Как только я закончу это послание и оставлю его у агента, то отправлюсь к Шарлотте и стану умолять ее остановить своего дьявола. Ничто другое не поможет, Стефан. Уверен, кроме Шарлотты, никто не в силах мне помочь. Остается надеяться, что я благополучно доберусь до Мэй-Фейра.
Я найму лошадь для поездки и поеду днем в расчете на то, что на дороге будет многолюдно и что Шарлотта к тому времени давно проснется и призовет к себе дьявола.
Но меня гложет одно ужасное подозрение, мой друг: что, если Шарлотта знает обо всем, что, если именно она задумала весь дьявольский план и приказала демону творить со мной такое?
Если от меня не будет больше известий – позволь тебе напомнить, что голландские корабли ежедневно отплывают отсюда в наш прекрасный город, – действуй, пожалуйста, следующим образом.
Напиши ведьме и расскажи о моем исчезновении. Но проследи, чтобы письмо было отправлено не из нашей Обители и без обратного адреса, дабы воспрепятствовать дьяволу проникнуть в наши стены.
Молю тебя, никого не присылай на мои поиски! Ибо твоего посланника ждет еще худшая судьба, чем моя.
Продолжай собирать сведения о жизни этой женщины из других источников и помни, что ребенок, которого она родит через девять месяцев, наверняка мой.
Что еще я могу тебе сказать?
Если такое возможно, то после смерти я попытаюсь связаться с тобой или с Александром. Но, мой дражайший друг, боюсь, что нет никакого «после». Впереди меня ждет только тьма, и мое время на этом свете подходит к концу.
В эти последние часы я не испытываю никаких сожалений. Таламаска, в которой я провел много лет, приобретая знания и защищая невинных, стала для меня смыслом жизни. Я люблю вас, мои братья и сестры. Помните меня, но не мою слабость, грехи или безрассудства, – помните, что я любил вас.
И еще. Позволь мне рассказать, что произошло всего лишь несколько минут назад, – это весьма странно, но интересно.
Я снова видел Рёмера, моего дорогого Рёмера, первого главу нашего ордена, которого я знал и любил. Он показался мне удивительно молодым и прекрасным. От радости я расплакался и не хотел, чтобы его образ исчез.
«Раз уж так случилось, – подумал я, – стоит продолжить игру, ведь он рожден моим сознанием, а потому я имею на это право. Сам дьявол не знает, что творит». И я обратился к Рёмеру со словами: «Мой дорогой Рёмер, ты даже не представляешь, как я по тебе соскучился. Где ты был, что узнал?»
И вот я вижу, как ко мне приближается статная, ладная фигура Рёмера, и понимаю, что никто другой ее не видит, потому что все поглядывают на меня как на сумасшедшего, который бормочет что-то себе под нос. Но мне все равно. «Садись, Рёмер, выпей со мной», – прошу я.
Мой любимый учитель садится, облокачивается на стол и вдруг начинает говорить мне гадкие непристойности. Да-да, ты, наверное, в жизни не слышал такого сквернословия, с каким он рассказывал мне, что готов сорвать с меня одежду прямо здесь, в трактире, и доставить мне удовольствие, что ему всегда хотелось этого, когда я был мальчишкой, и что он таки удовлетворял свои желания: по ночам приходил ко мне в комнату и позволял другим смотреть, а после смеялся.
Я, должно быть, окаменел, глядя в лицо этому монстру, который с улыбкой Рёмера нашептывал мне все эти мерзости, словно старый сводник.
Потом наконец губы этой твари перестают шевелиться, а рот растягивается все больше и больше, язык становится огромным, черным и блестящим, как спина у кита.
И тогда я словно во сне тянусь за пером, макаю его в чернильницу и начинаю записывать то, что ты прочел выше, а призрак исчезает.
Но знаешь ли ты, что он сделал, Стефан? Он вывернул мое сознание наизнанку. Позволь поделиться с тобой тайной. Разумеется, мой дорогой Рёмер никогда не позволял себе со мной подобных вольностей! Но сам я когда-то мечтал, чтобы он так и поступил! А дьявол вытянул из меня, что мальчишкой я лежал в своей постели, мечтая: вдруг Рёмер войдет, откинет одеяло и ляжет рядом. Я грезил о таких вещах!
Если бы еще в прошлом году ты спросил, возникали ли в моей голове подобные мысли, я бы все отрицал, но при этом солгал бы тебе, а дьявол напомнил мне о прошлом. Следует ли мне поблагодарить его за это?
Может быть, он сумеет вернуть и мою мать. Тогда мы с ней усядемся возле кухонного очага и еще раз споем.
А теперь мне пора в путь. Солнце в зените. Призрака поблизости не видно. Прежде чем отправиться в Мэй-Фейр, я доверю это послание нашему агенту, если, конечно, меня не остановят по дороге местные стражники и не швырнут в тюрьму. Я действительно похож сейчас на сумасшедшего бродягу. Шарлотта поможет мне. Шарлотта обуздает демона.
Вот и все, что я хотел сообщить.

Петир. 

Примечание архивариуса: Это последнее письмо, полученное от Петира ван Абеля.

О СМЕРТИ ПЕТИРА ВАН АБЕЛЯ
Краткое содержание двадцати трех писем и нескольких отчетов (см. опись) 

Две недели спустя после получения последнего письма Петира из Порт-о-Пренса от голландского торговца Яна ван Клаузена пришло сообщение, что Петир мертв. Послание торговца датировано всего лишь днем позже. Тело Петира обнаружили через каких-то двенадцать часов после того, как он нанял лошадь в платной конюшне и выехал из Порт-о-Пренса.
Местные власти решили, что Петир стал жертвой разбоя на дороге: возможно, натолкнулся ранним утром на шайку сбежавших рабов, которые вновь собрались на кладбище, где всего лишь за день или два до того был учинен полный разгром. Первое осквернение вызвало большие волнения среди местных рабов, которые, к смятению своих хозяев, противились участию в восстановлении порядка на этом участке, и он по-прежнему находился в состоянии хаоса и запустения, когда произошло нападение на Петира.
Петир, по всей видимости, был избит и загнан в большой кирпичный склеп, где погиб под обломками, когда на склеп упало дерево. Петира откопали – судя по позе, он пытался выбраться наружу. На левой руке трупа не хватало двух пальцев, но их так и не нашли.
Виновных в осквернении могил и в убийстве тоже не обнаружили. Загадка смерти Петира ван Абеля казалась тем более неразрешимой, что деньги, золотые часы и бумаги остались при нем.
Останки Петира отыскали довольно быстро благодаря тому, что на кладбище проводились восстановительные работы. Несмотря на обширные раны на голове, Петира уверенно опознали ван Клаузен, а также Шарлотта Фонтене, которая приехала в Порт-о-Пренс, как только услышала о несчастье, и была настолько потрясена этой смертью, что от горя слегла в постель.
Ван Клаузен вернул личные вещи Петира в Обитель и по приказу ордена предпринял дальнейшее расследование причин его гибели.
В архиве содержится не только переписка с ван Клаузеном, но и свидетельства нескольких священников колонии, а также других лиц.
По большому счету ничего важного выяснить не удалось, кроме разве только того факта, что в последние сутки, проведенные Петиром в Порт-о-Пренсе, он, по мнению очевидцев, вел себя как безумный и без конца напоминал о необходимости в случае его смерти отправить письма в Амстердам и поставить в известность Обитель.
Несколько раз упоминается, что его видели в компании странного темноволосого молодого человека, с которым он вел долгие беседы.
Трудно сказать, как следует трактовать подобные заявления. Далее в досье содержатся более подробные сведения о Лэшере и его способностях. Достаточно напомнить здесь, что люди видели Лэшера с Петиром и приняли его за человека.
Действуя через Яна ван Клаузена, Стефан Франк написал Шарлотте Фонтене таким образом, чтобы содержание его послания осталось тайной для любого непосвященного. Он рассказал о последних часах жизни Петира и умолял ее обратить внимание на предостережения Петира.
Никакого ответа не последовало.
Осквернение могил, а также убийство Петира привели к тому, что кладбище забросили. Никаких захоронений там больше не производилось, а некоторые тела были перенесены в другое место. Даже сто лет спустя это место называли проклятым.

Последние письма Петира ван Абеля еще не достигли Амстердама, когда Александр объявил членам ордена о его смерти. Он попросил, чтобы портрет Деборы Мэйфейр кисти Рембрандта сняли со стены.
Стефан Франк исполнил эту просьбу, и картину убрали в подвалы.
Коснувшись листа бумаги, на котором Лэшер написал слова «Петир умрет», Александр сказал только, что слова правдивы, а вот призрак – «лгун».
Еще он предупредил Стефана Франка, что следует непременно прислушаться к предостережению Петира и больше никого не посылать в Порт-о-Пренс для дальнейших переговоров с Шарлоттой, ибо такого человека ждет неминуемая погибель.
Стефан Франк неоднократно пытался установить контакт с духом Петира ван Абеля. И каждый раз с облегчением писал в отчетах для досье, что все его попытки тщетны, а потому он абсолютно уверен, что дух Петира «вознесся в высшие слои».
До 1956 года в досье попадали истории о призраках, которых встречали на отрезке дороги, где умер Петир. Однако ни в одной из них не содержится упоминания о сколько-нибудь узнаваемом персонаже, имеющем отношение к данной истории.
На этом завершается период изучения Петиром ван Абелем Мэйфейрских ведьм, которых, полагаясь на собственноручные записи Петира, можно с уверенностью назвать его потомками.
История продолжается… Просьба обратиться к части V.

17

ДОСЬЕ МЭЙФЕЙРСКИХ ВЕДЬМ
Часть V
ИСТОРИЯ СЕМЕЙСТВА С 1689 ПО 1900 ГОД
В ИЗЛОЖЕНИИ ЭРОНА ЛАЙТНЕРА

После смерти Петира Стефан Франк твердо решил, что, пока он жив, орден не будет предпринимать новых попыток установить прямые контакты с Мэйфейрскими ведьмами. Это решение сохранили в силе и его последователи, Мартин Геллер и Ричард Крамер, каждый в свое время.
Хотя агенты ордена не раз обращались с петициями, в которых просили позволения завязать такие контакты, совет каждый раз единогласно голосовал против и строгий запрет оставался в силе вплоть до двадцатого века.
Однако орден продолжал исследования на расстоянии. Информация о Мэйфейрских ведьмах зачастую поступала от жителей колонии, хотя те даже не догадывались об истинной причине расспросов и значении сообщенных нам сведений.

Методы исследования 

На протяжении этих более чем двух столетий Таламаска создавала по всему миру целую сеть наблюдателей – их задачей было присылать в Обитель газетные вырезки и записи слухов. На Сан-Доминго подобные сведения собирали несколько человек. Входившие в их число голландские торговцы считали, что интерес к семейству Мэйфейр носит исключительно финансовый характер, в то время как пожелавшим сотрудничать с орденом жителям колонии было сказано, что в Европе некоторые заинтересованные лица дорого заплатят за информацию о Мэйфейрах. В то время еще не существовало профессиональных агентов, сравнимых с частными детективами двадцатого века. И все же сведений было собрано поразительное количество.
Комментарии архивариусов отличаются немногословностью и зачастую поспешностью; иногда они представляют собой всего лишь краткое введение к собранному материалу.
Сведения о наследстве Мэйфейров были получены окольными путями и, по всей вероятности, незаконно, через подкуп банковских служащих. Таламаска всегда пользовалась подобными методами, а в те годы действовала, скажем так, чуть менее щепетильно. Обычным оправданием как тогда, так и впоследствии служил тот факт, что добытая таким образом информация обычно доступна только одному-двум десяткам людей. Вскрытие личной переписки никогда не производилось, равно как сведения о частной жизни или делах никогда не использовались в неблаговидных целях.
Изображения особняка и членов семейства приобретались различными путями. Один портрет Жанны Луизы Мэйфейр был выкуплен у недовольного живописца, после того как дама отвергла его работу. Аналогичным образом удалось получить дагеротип Кэтрин и ее мужа, Дарси Монехана: семья приобрела только пять из десяти сделанных за один сеанс изображений.
Время от времени мы получали косвенные доказательства того, что семья Мэйфейр знает о нашем существовании и предпринятом нами исследовании. По крайней мере один наблюдатель – француз, работавший некоторое время надсмотрщиком на плантации Мэйфейров на Сан-Доминго, – погиб при весьма подозрительных обстоятельствах. Этот случай повлек за собой еще большую осторожность с нашей стороны и требование соблюдения строжайшей секретности нашими наблюдателями, что в свою очередь резко сократило объем информации.
Большинство оригиналов находятся в ветхом состоянии. Однако все они так или иначе скопированы, а потому собранные сведения вполне доступны для продолжения кропотливой и тщательной работы.

О повествовании, которое вы читаете 

Нижеприведенное повествование основано на всех собранных материалах и записях, включая несколько ранних фрагментарных рассказов на французском и латинском языках, а также изложенных с применением латинского шифра, разработанного Таламаской. Полная опись данных материалов находится в главном архиве в Лондоне.
Знакомство с этим досье я начал в 1945 году, незадолго до того вступив в Таламаску и не успев непосредственно подключиться к исследованию Мэйфейрских ведьм. Составление его первой «полной версии» я завершил в 1956 году и с тех пор постоянно ее обновляю и исправляю. Кардинальный пересмотр досье был предпринят мною в 1979 году, когда вся история семьи, в том числе и отчеты Петира ван Абеля, была занесена в компьютер Таламаски. С того времени введение новых материалов не представляет сложности.
До 1958 года я не был непосредственно связан с делом о Мэйфейрских ведьмах. В свое время, когда до меня дойдет очередь, я расскажу о себе более подробно.

Эрон Лайтнер. 
Январь 1989 г. 

Продолжение досье 

Шарлотта Мэйфейр Фонтене дожила почти до семидесяти шести лет и умерла в 1743 году, к тому времени у нее было пятеро детей и семнадцать внуков. При ней Мэй-Фейр оставалась самой процветающей плантацией на Сан-Доминго. Несколько ее внуков вернулись во Францию, и их потомки погибли в годы революции в конце века.
Первенец Шарлотты, названный в честь отца Антуаном, не унаследовал, к счастью, его заболевания, вырос здоровым человеком, женился и стал отцом семерых детей. Тем не менее плантация, названная Мэй-Фейр, перешла к нему только номинально. Фактически она досталась дочери Шарлотты Жанне Луизе, родившейся спустя девять месяцев после смерти Петира ван Абеля.
Всю свою жизнь Антуан Фонтене III находился в подчинении у Жанны Луизы и ее брата-близнеца Петера, которого никогда не звали на французский манер Пьером. Почти не приходится сомневаться, что двойняшки были детьми ван Абеля. И у Жанны Луизы, и у Петера были светло-каштановые волосы, светлая кожа и светлые глаза.
Прежде чем умер муж-калека, Шарлотта родила еще двух мальчиков. По слухам, отцами были два разных мужчины. Оба мальчика выросли и эмигрировали во Францию. Всю свою жизнь они носили фамилию Фонтене.
Жанна Луиза во всех официальных документах фигурировала только под фамилией Мэйфейр, и, хотя еще в юности она вышла замуж за беспутного пьяницу, ее жизненным спутником всегда оставался брат. Петер так и не женился. Он умер за несколько часов до кончины Жанны Луизы, в 1771 году. Никто не подвергал сомнению ее юридическое право использовать фамилию Мэйфейр, так как было принято на веру утверждение, что таков семейный обычай. Позже подобным же образом поступила и единственная дочь Жанны Луизы, Анжелика.
Вплоть до кончины Шарлотта не расставалась с изумрудом, подаренным ей матерью. Потом его носила Жанна Луиза, после чего он перешел к ее пятому ребенку, Анжелике, которая появилась на свет в 1725 году. К тому времени, как родилась эта дочь, муж Жанны Луизы сошел с ума и был заключен в «маленький дом» на территории поместья, который, судя по всем описаниям, и есть тот самый домик, где за много лет до того был заточен Петир ван Абель.
Вряд ли этот человек был отцом Анжелики. У нас есть ничем не подтвержденные предположения, что Анжелика родилась от союза Жанны Луизы и ее брата Петера.
Девочка называла Петера «папой» в присутствии чужих людей, да и слуги поговаривали, что она считает Петера отцом, так как ни разу в жизни не видела сумасшедшего, который последние годы жизни провел в цепях, запертый в домике, как дикое животное. Здесь следует отметить, что те, кто знал семейство, не считали подобное обращение с сумасшедшим жестоким или из ряда вон выходящим.
Также ходили слухи, будто Жанна Луиза и Петер поселились вместе в анфиладе спален и гостиных, добавленной к старому особняку вскоре после замужества Жанны Луизы.
Каковы бы ни были слухи о тайных привычках семьи, Жанна Луиза обладала не меньшей властью над всеми, чем в свое время Шарлотта, и держала в узде своих рабов благодаря огромной щедрости и личному вниманию к каждому, хотя та эпоха славилась прямо противоположным обращением с ними.
О Жанне Луизе писали как об исключительно красивой женщине, вызывавшей всеобщее восхищение, и многие искали ее расположения. О ней никогда не отзывались как о ведьме, как о злой или коварной особе. Те, с кем была связана Таламаска в течение жизни Жанны Луизы, ничего не подозревали о европейских корнях семейства.
Беглые рабы не раз обращались к Жанне Луизе с мольбой защитить их от жестокости хозяев. Она часто выкупала этих несчастных, и они навсегда оставались фанатично ей преданными. В Мэй-Фейре она сама вершила закон и казнила за предательство не одного раба, что не лишало ее ни любви, ни благорасположенности остальных, и об этом было хорошо известно.
Анжелика, любимая дочь Жанны Луизы, обожала свою бабку и находилась подле нее в последние часы жизни.
В ночь, когда скончалась Шарлотта, над Мэй-Фейром разразилась свирепая буря, не затихавшая до самого утра, до того момента, когда одного из братьев Анжелики нашли мертвым.
В 1755 году Анжелика вышла замуж за очень красивого и богатого плантатора по имени Винсент Сент-Кристоф, а спустя пять лет родила девочку, Мари-Клодетт Мэйфейр, которая позже вышла замуж за Анри-Мари Ландри и первой из Мэйфейрских ведьм приехала в Луизиану. У Анжелики было также два сына, один из них умер в детстве, а второй, Лестан, дожил до глубокой старости.
Судя по воспоминаниям современников, Анжелика любила Винсента Сент-Кристофа и хранила ему верность всю жизнь. Мари-Клодетт тоже была к нему привязана, и нет никаких сомнений, что он был ее отцом.
Портреты Анжелики, которыми мы располагаем, свидетельствуют, что она была не столь красива, как ее мать или дочь: черты лица мельче, и глаза не такие большие, хотя волосы очень хороши – волнистые, темно-каштановые. Тем не менее она отличалась исключительной привлекательностью и в пору своего расцвета считалась обворожительной.
Мари-Клодетт – темноволосая и голубоглазая, с хрупкой и изящной фигурой – была писаная красавица и очень походила как на отца, Винсента Сент-Кристофа, так и на мать. Ее муж, Анри-Мари Ландри, тоже считался весьма привлекательным мужчиной. Все, кто знал это семейство, говорили даже, что браки в нем заключаются из-за красоты и никогда ради денег или по любви.
Винсент Сент-Кристоф, милый и добрый по натуре человек, любил рисовать картины и играть на гитаре. Он много времени проводил возле пруда, вырытого для него на плантации, где сочинял песни, а позже пел их Анжелике. После его смерти Анжелика сменила нескольких любовников, но отказалась повторно выйти замуж. Это тоже вошло в традицию у мэйфейрских женщин: обычно они выходили замуж только раз в жизни (или только один раз удачно).
Что в основном характеризовало семью во времена Шарлотты, Жанны Луизы, Анжелики и Мари-Клодетт, так это респектабельность, благосостояние и власть. О богатстве Мэйфейров складывали легенды по всему Карибскому бассейну, но те, кто отваживался вступить в конфликт с этим семейством, сталкивался с такой непомерной жестокостью, что об этом начинали поговаривать. Считалось, что любое противостояние семейству Мэйфейр приносит несчастье.
Рабы считали Шарлотту, Жанну Луизу, Анжелику и Мари-Клодетт всесильными колдуньями. Они обращались к женщинам за помощью, когда болели, и верили, что хозяйкам «известно все».
Но не существует практически никаких доказательств, что кто-либо, помимо рабов, всерьез воспринимал такого рода слухи и что Мэйфейрские ведьмы вызывали подозрение или безрассудный страх среди своей ровни. Исключительность семейства оставалась неоспоримой. Люди соперничали, чтобы получить приглашение в Мэй-Фейр. Хозяева поместья часто устраивали пышные приемы. Любой из его обитателей считался завидной партией.
Насколько другие члены семейства были осведомлены о силе ведьм, сказать трудно. У Анжелики были брат и сестра, эмигрировавшие во Францию, и еще один брат, Морис, который не покинул дом и стал отцом двух сыновей – Луи-Пьера и Мартина. Те со временем также женились, и семейство на Сан-Доминго разрослось. Позже они переехали в Луизиану с Мари-Клодетт. Морис и его сыновья всю жизнь носили фамилию Мэйфейр, равно как до сегодняшнего дня ее носят их потомки в Луизиане.
Из шестерых детей Анжелики две девочки умерли в раннем детстве, двое сыновей эмигрировали во Францию, еще один, Лестан, отправился в Луизиану вместе со своей сестрой Мари-Клодетт.
Мужчины в семье никогда не пытались взять в свои руки управление плантацией или состоянием, хотя, согласно французским законам, могли претендовать и на то, и на другое. Однако они безропотно принимали превосходство избранных женщин, а финансовые записи, так же как и слухи, указывают, что все они были чрезвычайно состоятельными людьми.
Возможно, им за такую покорность выплачивалась какая-то компенсация, а быть может, они по природе своей не были борцами. Не сохранилось никаких преданий о спорах по этому поводу или недовольстве сложившейся традицией со стороны мужчин. Брат Анжелики, погибший во время бури в ночь кончины Шарлотты, был юношей с кротким и добрым характером. Другой ее брат, Морис, пользовался репутацией приятного, милого человека и принимал участие в управлении плантацией.
Несколько потомков тех Мэйфейров, кто эмигрировал во Францию в начале восемнадцатого века, были казнены в дни Французской революции. Никто из уехавших в Европу до 1770 года не пользовался фамилией Мэйфейр. И Таламаска потеряла след их потомков.
Все члены семьи придерживались католической веры и всегда щедро жертвовали средства церкви на Сан-Доминго. Один из сыновей Пьера Фонтене, деверя Шарлотты, пошел в священники. Две женщины из семейства стали кармелитками. Во время Французской революции одну из них казнили вместе со всеми остальными членами общины.
В течение многих лет большая часть денег, вырученных Мэйфейрами за поставки кофе, сахара и табака из колонии в Европу и Северную Америку, оседала в иностранных банках. Состояние их было огромно даже по меркам мультимиллионеров Гаити. Похоже, семья во все времена обладала невероятными запасами золота и драгоценностей, что отнюдь не часто среди плантаторов, чье благополучие весьма шатко, ибо зависит главным образом от объема и продажи собранного урожая.
Благодаря вышеизложенным обстоятельствам Мэйфейры сумели пережить гаитянскую революцию и сохранить при этом свое несметное богатство, хотя вся земельная собственность на острове была безвозвратно утрачена.
В 1789 году, как раз незадолго до революции, вынудившей семью покинуть Сан-Доминго, Мари-Клодетт установила собственный закон наследования в семействе Мэйфейр, так называемый легат. Ее родители к тому времени умерли. Поселившись в Луизиане, Мари-Клодетт заново пересмотрела, переделала и закрепила правила юридически. К этому времени она успела перевести большую часть денег из голландских и римских банков в Лондон и Нью-Йорк.

Легат 

Легат – это серия чрезвычайно запутанных и квазиюридических мероприятий, проводимых главным образом через банки – держатели денег. Легат устанавливает размер состояния, которым нельзя манипулировать, ссылаясь на законы наследования какой-либо страны. Суть его в том, что основная часть капитала и собственности Мэйфейров сосредоточивается в руках одной женщины в каждом поколении, причем она еще при жизни назначает свою преемницу. В тех же случаях, когда главная наследница умирает, не отдав распоряжений, деньги переходят к ее старшей дочери. И только если среди потомков не осталось женщин, наследство переходит к мужчине. Однако главная наследница может оставить состояние и мужчине, если такова будет ее воля.
По сведениям Таламаски, ни одна владелица состояния не умирала, не назначив наследницы, и легат ни разу не был завещан мужчине. Роуан Мэйфейр, самая младшая из здравствующих Мэйфейрских ведьм, стала наследницей с самого рождения по воле своей матери Дейрдре, которую в свою очередь назвала своей преемницей Анта, получившая состояние от Стеллы… И так далее, и так далее…
Однако были в истории семьи случаи, когда назначенное лицо заменяли другим. Например, Мари-Клодетт указала в качестве главной наследницы свою первую дочь Клер-Мари, а позже изменила решение в пользу Маргариты, третьего ребенка в семье. Неизвестно, узнала ли когда-нибудь Клер-Мари о своей несостоявшейся роли, зато Маргарите собственное предназначение стало известно задолго до смерти Мари-Клодетт.
Согласно легату, огромные суммы также передаются родным братьям и сестрам главной наследницы в каждом поколении, причем женщины, как правило, получают в два раза больше, чем мужчины. Однако ни один из членов семейства не может наследовать деньги легата, если он или она не носит фамилию Мэйфейр от рождения или официально сменили ее впоследствии. В тех случаях, когда закон запрещал наследнице официально использовать эту фамилию, она тем не менее, ссылаясь на семейную традицию, настаивала на своем праве и блюстители закона отступали.
Таким образом фамилия Мэйфейр сохранилась до нынешнего века. Известно много примеров, когда члены семейства завещали это правило своим потомкам вместе с состоянием, хотя юридически в этом не было необходимости, если речь шла о двоюродной степени родства.
Легат также содержит сложные, с множеством оговорок статьи, позволяющие в случае необходимости оказывать финансовую помощь особо нуждающимся Мэйфейрам; однако главным и непреложным по-прежнему остается условие, что как они, так и их предки неизменно носили фамилию Мэйфейр. Главная наследница имеет право оставить до десяти процентов состояния «другим Мэйфейрам», которые не являются ее детьми, но опять же такой человек должен носить фамилию Мэйфейр, иначе все статьи завещания аннулируются и не имеют силы.
В двадцатом веке многочисленные «кузены» получали деньги главным образом благодаря распоряжениям Мэри-Бет Мэйфейр и ее дочери Стеллы, но некоторые суммы поступали также от Дейрдре, за которую распоряжался Кортланд Мэйфейр. Многие из этих людей теперь богаты, так как деньги давались в основном в связи с инвестициями или деловыми проектами, одобренными главной наследницей или ее помощником.
В настоящее время Таламаске известны примерно пятьсот пятьдесят родственников под фамилией Мэйфейр; половина из этих людей знакомы с потомками родоначальницы, проживающими в Новом Орлеане, и с основными положениями семейного закона о наследовании, хотя все они на много поколений отстоят от права на обладание основным капиталом.
В 1927 году Стелла собрала около четырехсот Мэйфейров и родственных семейств в доме на Первой улице, и есть многочисленные свидетельства, что ее интересовали главным образом те, кто обладал экстрасенсорными способностями. Впрочем, история Стеллы будет изложена позже.

Потомки 

Таламаска провела исследования в отношении огромного числа Мэйфейров и пришла к выводу, что многие из них одарены умеренными экстрасенсорными способностями, а у некоторых такой дар поистине исключителен и проявляется весьма ярко. Среди членов семейства довольно часто идут разговоры о предках с Сан-Доминго, которых обычно называют «ведьмами», «любовницами дьявола», продавшими ему свои души; считается также, что именно дьявол сделал семью богатой.
Эти предания сейчас пересказываются легко, часто с юмором либо с удивлением и любопытством, но большинство потомков, с которыми Таламаска иногда контактирует, на самом деле имеют весьма слабое представление об истории своей семьи. Они даже не могут назвать имена «ведьм». Им ничего не известно о Сюзанне или Деборе, хотя такие фразы, как «Наших предков в Европе сожгли на костре» или «За нами тянется длинный шлейф истории колдовства», нередко произносятся едва ли не с гордостью. Мало что знают они и о законе наследования – кроме, пожалуй, того, что всем состоянием владеет одна-единственная преемница, назначаемая в каждом следующем поколении, и ее имени.
Однако те, кто живет в Новом Орлеане и поблизости от него, значительно более осведомлены о семье родоначальницы. Они посещают похороны и поминки и, как мы увидим в дальнейшем, довольно часто встречались друг с другом на приемах, устраиваемых Мэри-Бет и Стеллой. В распоряжении Таламаски имеются многочисленные фотографии этих людей – как персональные, так и сделанные на семейных праздниках.
В беседах Мэйфейров часто и как нечто само собой разумеющееся фигурируют привидения, «телефонные звонки от мертвых», экстрасенсорные предвидения, телекинез. Мэйфейры, практически ничего не знающие о семье из Нового Орлеана, по меньшей мере раз десять упомянуты в различных опубликованных историях, связанных с привидениями. Трое из Мэйфейров, состоящих в дальнем родстве, проявили недюжинные способности. Но нет никаких свидетельств, что они понимали природу этих способностей или использовали их с определенной целью. Насколько нам известно, они не имеют никакого отношения к ведьмам, семейному наследию, фамильному изумруду или Лэшеру.
Поговаривают, что все Мэйфейры «чувствуют», когда приходит смертный час главной наследницы.
Потомки семьи Мэйфейр боятся Карлотты Мэйфейр, которая опекает Дейрдре Мэйфейр, наследницу в нынешнем поколении, и называют ее «ведьмой», но в данном случае это слово скорее служит разговорным определением неприятной женщины, нежели намекает на связь с чем-то сверхъестественным.

Краткое содержание материалов, относящихся к периоду жизни на Сан-Доминго 

Если вернуться к началу восемнадцатого века, то отличительными чертами, характеризующими семейство в этот период, безусловно являлись власть, успех, богатство, долголетие и прочные родственные связи. И ведьмы в этот период действовали весьма успешно. Можно с определенной долей уверенности предположить, что они обладали полной властью над Лэшером и использовали его в своих интересах. И все же мы наверняка не знаем, так ли это. Однако у нас нет доказательств обратного. Равно как нет и свидетельств публичных появлений Лэшера либо трагедий внутри семьи.
Несчастные случаи, происходившие с врагами семейства, неуклонное накопление драгоценностей и золота, бесчисленные рассказы рабов о всесилии и непогрешимости их хозяек – вот, пожалуй, и все доказательства возможного вмешательства сверхъестественных сил в жизнь семьи, но ни одно из них нельзя назвать неоспоримым.
Конечно, пристальное наблюдение опытных агентов могло бы дать совершенно иную картину.

Семья Мэйфейр в Луизиане в девятнадцатом столетии 

За несколько дней до революции на Гаити (единственного успешного восстания рабов за всю историю) собственные рабы предупредили Мари-Клодетт о том, что ей и ее семье грозит смерть. Тогда она вместе с детьми, братом Лестаном, его женой и детьми, а также дядей Морисом с двумя сыновьями, их женами и детьми без особых затруднений покинула остров, захватив с собой поразительное количество вещей – из Мэй-Фейра в ближайший порт отправился целый караван повозок. Около пятидесяти личных рабов Мари-Клодетт, половина из которых были полукровками, а многие, несомненно, отпрысками мэйфейрских мужчин, уехали вместе с семьей в Луизиану. Можно с уверенностью сказать, что в багаже беглецов было немало книг и рукописей, поскольку впоследствии некоторые из них довелось видеть и читать другим людям.
К тому времени у Таламаски уже имелись свои контакты в Луизиане. В Новом Орлеане ордену довелось расследовать два весьма интересных дела, связанных с появлением привидений, и по ним работал один из наших агентов. Другому агенту Таламаски довелось побывать в этом городе проездом. Вот почему новые сведения о Мэйфейрских ведьмах мы стали получать едва ли не с первого дня пребывания там семейства.
Существовала и иная причина роста количества информации: Мэйфейры стали более «доступны для наблюдения». Вырванный из привычной изоляции на Сан-Доминго и лишенный почти феодальной власти колониальный семейный клан вынужден был привыкать к новому укладу жизни и налаживать связи с великим множеством людей: купцами, священниками, работорговцами, брокерами, разного рода чиновниками… А богатство Мэйфейров и их, так сказать, внезапное появление на сцене, естественно, вызывали ответное любопытство.
Поток самых разнообразных слухов и домыслов, возникший едва ли не с первого часа прибытия семейства в Америку, с течением времени только усиливался.
Изменения, произошедшие в девятнадцатом веке, также неизбежно способствовали увеличению объема информации. Рост выпуска газет и других периодических изданий, составление подробных отчетов, изобретение фотографии – все это облегчило создание подробной истории семьи Мэйфейр.
Новый Орлеан рос и превращался в многолюдный и процветающий порт, что создавало прекрасные условия для нашей работы, позволяя опрашивать десятки людей, не привлекая при этом излишнего внимания.
Поэтому, продолжая изучение истории Мэйфейров, следует помнить одно: впечатление, что в девятнадцатом веке семейство сильно изменилось, вполне может быть обманчивым и объясняться лишь тем, что наши методы исследования стали другими . Мы получили возможность больше узнавать о том, что происходит за закрытыми дверями.
Иными словами, имей мы более подробную информацию о периоде жизни на Сан-Доминго, возможно, удалось бы проследить более тесные связи и преемственность поколений. Однако это остается лишь предположением.
Как бы то ни было, ведьмы девятнадцатого века – за исключением Мэри-Бет Мэйфейр, которая родилась только в 1872 году, – кажутся гораздо слабее, чем их предшественницы, главенствовавшие в семействе на Сан-Доминго. А закат власти Мэйфейрских ведьм, ставший столь очевидным в двадцатом веке, начался, судя по обрывочным сведениям, еще до Гражданской войны. Но, как мы увидим в дальнейшем, общая картина гораздо сложнее.
Менялось время, менялось отношение к людям, что, вполне вероятно, тоже сыграло немаловажную роль в процессе ослабления могущества ведьм. По мере того как семейство постепенно утрачивало свой аристократизм и феодальную власть, становясь все более «цивилизованным», «буржуазным», его члены все больше запутывались в вопросах, относящихся к их наследию и способностям, и становились более замкнутыми. И хотя бывшие плантаторы, поселившиеся в Луизиане, называли себя аристократией, никакого отношения к аристократии в европейском понимании этого слова они, разумеется, не имели; по воспитанию и образованию они скорее относились к тому классу, который мы теперь называем средним.
«Современная психиатрия», по-видимому, также сыграла роль в том, что Мэйфейрские ведьмы зашли в тупик и замкнулись в себе, однако более подробно речь об этом пойдет в повествовании о событиях двадцатого века.
Впрочем, мы можем лишь рассуждать и строить догадки. Даже когда в двадцатом веке орден установил непосредственный контакт с Мэйфейрскими ведьмами, узнать о них удалось слишком мало.
С учетом всего вышеизложенного…

История продолжается… 

По прибытии в Новый Орлеан Мари-Клодетт поселила все семейство в просторном доме на Рю-Дюмейн и тут же приобрела огромную плантацию на Ривербенде, к югу от города, где выстроила особняк, по величине и роскоши превосходящий тот, которым семья владела на Сан-Доминго. Плантация получила название «Ля Виктуар на Ривербенде», а позже ее просто называли «Ривербенд». В 1896 году плантацию размыло рекой, однако бо́льшая часть земли в этом месте до сих пор остается собственностью Мэйфейров, и в настоящее время там построен нефтеочистительный завод.
Морис Мэйфейр, дядя Мари-Клодетт, прожил на этой плантации всю жизнь, но его двое сыновей приобрели примыкающие участки земли, куда и перебрались, не теряя, однако, связи с семьей Мари-Клодетт. Несколько прямых потомков этих мужчин оставались на приобретенной земле вплоть до 1890 года, многие другие переехали в Новый Орлеан и стали составной частью все увеличивающегося числа «кузенов», которые на протяжении следующего столетия играли активную роль в жизни Мэйфейров.
Существует множество опубликованных рисунков особняка Мари-Клодетт и даже несколько фотографий в старинных книгах, которые теперь не переиздаются. Огромный даже для того времени дом был выстроен в простом колониальном стиле, предвосхищавшем пресловутый стиль греческого Возрождения, с круглыми колоннами, покатой крышей и галереями, просторным нижним этажом и высокой мансардой. Внешне он очень напоминал дом на Сан-Доминго. Внутри коридоры разделяли особняк с севера на юг и с запада на восток.
Кроме того, на плантации были построены два больших флигеля, где жили мужчины, принадлежавшие к членам семьи и тоже носившие фамилию Мэйфейр, включая овдовевшего Лестана и его четверых сыновей. (Морис всегда жил в главном особняке.)
Мари-Клодетт вела дела в Луизиане столь же успешно, как и на Сан-Доминго. Она по-прежнему занималась сахарным тростником, однако отказалась от выращивания кофе и табака. Она приобрела небольшие земельные участки для каждого из сыновей Лестана и всегда щедро одаривала собственных детей и внуков.
С первых дней своего пребывания в Луизиане семья вызвала благоговейный страх и недоверие со стороны соседей. Мари-Клодетт, обустраиваясь на новом месте, затеяла несколько споров и не гнушалась даже угрозами в адрес тех, кто стоял на ее пути. Она купила огромное количество рабов для своих полей и хорошо обращалась с ними, не нарушая заложенных предками традиций. Зато к купцам у нее было совершенно иное отношение, и она не однажды кнутом гнала их из своих владений, утверждая, что ее пытались обмануть.
Местные жители называли ее «ужасной» и «неприятной», хотя внешне она по-прежнему оставалась красивой женщиной. А рабы, приобретенные в Луизиане, трепетали от страха перед ее личными рабами и слугами-полукровками.
Очень скоро рабы провозгласили свою хозяйку ведьмой. Они утверждали, что ее невозможно обмануть, приписывали ей способность «сглазить» и заявляли, что у нее есть демон, которого она может наслать на любого, кто скажет ей хоть слово поперек. Отношение к ее брату Лестану было более благожелательным – он, видимо, сразу нашел общий язык с местными плантаторами, любителями хорошего вина и азартных игр.
Супруг Мари-Клодетт, Анри-Мари Ландри, был приятным, но не деятельным человеком, который предоставлял жене полное право решать абсолютно все вопросы. Он выписывал из Европы ботанические журналы, коллекционировал редкие южные цветы, спроектировал и разбил на Ривербенде огромный сад.
В 1824 году он скончался в собственной постели, успев причаститься перед смертью.
В 1799 году Мари-Клодетт родила последнего своего ребенка – дочь Маргариту, которая позже стала обладательницей легата и прожила в тени своей матери до ее смерти в 1831 году.
Слухов о семействе Мари-Клодетт ходило великое множество. В частности, говорили, что ее старшая дочь, Клер-Мари, родилась слабоумной, и рассказывали об этой молодой женщине странные истории: она якобы разгуливала по дому в ночной рубашке и обращалась к людям с малопонятными, хотя часто восхитительными речами. Утверждали также, что она видела призраков и часто беседовала с ними, иногда даже в разгар ужина, в присутствии изумленных гостей.
Она также «знала» сокровенное о многих людях и имела привычку выбалтывать их секреты в самое неподходящее время. Ее практически не выпускали из дома, и Мари-Клодетт так и не позволила старшей дочери выйти замуж, хотя немало влюбленных мужчин просили ее руки. В старости, после смерти Анри-Мари Ландри, Мари-Клодетт даже спала с дочерью, дабы не позволить той уйти из дома и потеряться.
Клер-Мари часто видели на галереях в ночной рубашке.
Единственному сыну Мари-Клодетт, Пьеру, также не было позволено вступить в брак. Он дважды «влюблялся», но оба раза подчинялся матери, отказывавшейся дать разрешение на свадьбу. Вторая отвергнутая Пьером «тайная невеста» попыталась покончить жизнь самоубийством. После столь прискорбного случая он редко выходил из дома и почти все время проводил в компании матери.
Пьер был для рабов своего рода врачевателем – пользовал их различными снадобьями и микстурами. Какое-то время он даже учился медицине у старого спившегося доктора в Новом Орлеане. Но толку от этого было мало. Ему также нравилась ботаника, и он уделял много времени уходу за садом, а иногда делал зарисовки цветов. Выполненные Пьером наброски до сих пор хранятся в знаменитом особняке Мэйфейров на Первой улице.
Ни для кого не осталось секретом, что примерно в 1820 году Пьер завел себе в Новом Орлеане любовницу-квартеронку, молодую женщину изумительной красоты, которая, если верить слухам, вполне могла сойти и за белую. Она родила Пьеру двоих детей. Дочь впоследствии уехала на север и слилась с белой расой, а сын, Франсуа, родившийся в 1825 году, остался в Луизиане и позже занимался разного рода бумажной работой для членов семейства в Новом Орлеане. Покладистый и аккуратный клерк, он снискал расположение белых представителей семейства Мэйфейр, особенно мужчин, приезжавших в город по делам.
Любимицей в семье была, судя по всему, Маргарита. Когда девочке исполнилось десять, был заказан ее портрет, на котором она изображена со знаменитым изумрудом на шее. Картина, вплоть до 1927 года висевшая на стене особняка на Первой улице в Новом Орлеане, производила довольно странное впечатление: маленький ребенок с массивным украшением.
Хрупкого телосложения, темноволосая и большеглазая, Маргарита всем казалась красавицей, а няни, любившие расчесывать ее длинные черные волнистые волосы, называли ее маленькой цыганкой. В отличие от своей слабоумной сестры и брата-тихони, она обладала буйным нравом и весьма ядовитым чувством юмора, который могла проявить в самых неожиданных ситуациях.
В двадцать лет, пойдя против воли Мари-Клодетт, она вышла замуж за Тирона Клиффорда Макнамару, оперного певца, еще одного «красавца-мужчину», совершенно непрактичного, который широко гастролировал по США, исполняя центральные партии на оперных сценах Нью-Йорка, Бостона, Сент-Луиса и других городов. Во время одного из таких турне Маргарита вернулась из Нового Орлеана в особняк на Ривербенде и вновь оказалась под материнским крылышком. В 1827 и 1828 годах она родила двух сыновей, Реми и Джулиена. Макнамара часто наведывался домой в этот период, но только на короткое время. В Нью-Йорке, Бостоне, Балтиморе и других городах, где он появлялся, за ним водилась слава дамского угодника, пьяницы и дебошира. Но в то время он был очень популярным «ирландским тенором» и, где бы ни выступал, собирал полные залы.
В 1829 году Тирона Клиффорда Макнамару и какую-то ирландку, предположительно его любовницу, обнаружили мертвыми после пожара в маленьком доме, купленном Макнамарой для этой женщины во Французском квартале. Полицейские отчеты и газетные статьи того времени сообщают, что пара задохнулась в дыму, безуспешно пытаясь покинуть дом. Замок на входной двери оказался сломанным. От этого союза остался ребенок, которого, видимо, не было в доме во время пожара. Позже он уехал на север.
Трагическое происшествие породило в Новом Орлеане множество слухов; именно в этот период Таламаска сумела получить больше сведений частного характера о семействе, чем за все предыдущие годы.
Торговец из Французского квартала рассказал одному из наших наблюдателей, что Маргарита послала своего дьявола позаботиться о «тех двоих» и что она разбиралась в колдовстве лучше, чем любой чернокожий в Луизиане. Поговаривали, будто у нее в доме есть колдовской алтарь, а еще она составляет мази и зелья – как для исцеления, так и приворотные – и появляется везде только в компании двух красивых служанок-квартеронок, Мари и Вирджини, и кучера-мулата по имени Октавий. Последний, как гласила молва, был незаконнорожденным отпрыском одного из сыновей Мориса Мэйфейра, Луи-Пьера, но об этом мало кто знал.
Мари-Клодетт в то время была еще жива, но редко выходила из дома. Говорили, что она передала своей дочери секреты черной магии, которой сама научилась на Гаити. Весьма примечательно, что, стоило Маргарите где-то появиться, она своей одиозностью немедленно приковывала к себе всеобщее внимание, в то время как ее брат Пьер жил вполне респектабельно, тщательно скрывая свою связь с квартеронкой, и дети дяди Лестана тоже пользовались уважением и любовью окружающих.
Маргарите не было еще и тридцати, а она уже превратилась в мрачную и жутковатую персону с нечесаной гривой волос и сверкающими черными глазами, готовую ни с того ни с сего разразиться неприятным смехом, от которого у окружающих буквально мурашки бегали по коже. Изумруд Мэйфейров она носила постоянно.
Маргарита принимала купцов, брокеров и гостей в огромном кабинете, уставленном книжными шкафами и заполненном «жуткими и отвратительными» вещами, такими как человеческие черепа, чучела обитателей окрестных болот, головы африканских животных, убитых на сафари; пол кабинета вместо ковров был застлан звериными шкурами. Повсюду стояли таинственные сосуды и банки, в которых, как утверждали некоторые, хранились части человеческих тел. Все знали, что она с упоением коллекционирует разного рода безделушки и амулеты, сделанные руками рабов, особенно тех, кого совсем недавно доставили из Африки.
В то время среди рабов наблюдались случаи «одержимости». Перепуганные свидетели ее проявлений разбегались кто куда, так что на плантацию приходилось приглашать священников. Жертву заковывали в цепи, и начиналось изгнание дьявола, но каждый раз безуспешно, и в результате «одержимый» умирал либо от голода, поскольку наотрез отказывался принимать хоть какую-то пищу, либо от серьезных повреждений, полученных во время приступов диких конвульсий.
Ходили слухи, что одного одержимого раба приковали цепями в мансарде, однако местные власти так и не удосужились провести расследование.
По крайней мере четверо свидетелей упоминают о «загадочном темноволосом любовнике» Маргариты, которого видели рабы в ее личных апартаментах, а также в номере люкс отеля «Сент-Луис», когда она приезжала в Новый Орлеан, и в ее ложе во Французской опере. Об этом любовнике – или компаньоне? – ходило много слухов. То, как он таинственным образом появлялся и исчезал, озадачивало всех и каждого.
«Как появился, так и исчез» – это выражение у многих вошло в поговорку.

Это первые упоминания о Лэшере более чем за сто лет. 

После смерти Тирона Клиффорда Макнамары Маргарита почти сразу вышла замуж за картежника, промышлявшего на речных судах. Звали его Арлингтон Керр, и спустя полгода после брака он бесследно исчез. О нем ничего не известно, за исключением того, что он был «красив, как женщина», много пил и все ночи напролет играл в карты во флигеле с пьяными гостями и кучером-мулатом. Стоит отметить, что об этом человеке больше говорили, чем его видели. То есть бо́льшая часть наших рассказов о нем получена из третьих и даже четвертых рук. Можно задуматься над тем, существовал ли вообще этот человек.
Однако он был законным отцом Кэтрин Мэйфейр, родившейся в 1830 году. Она стала очередной наследницей легата и первой из Мэйфейрских ведьм за много поколений, не знавшей свою бабушку, так как Мари-Клодетт умерла в следующем году.
Рабы разносили вверх и вниз по реке слухи, что Маргарита убила Арлингтона Керра, разрезала на кусочки его тело и заспиртовала в банках, но никто не проверял эти слухи, а семья заявила, что Арлингтон Керр не смог приспособиться к жизни плантатора, поэтому покинул Луизиану, как и пришел, без гроша в кармане, на что Маргарита заявила: «Скатертью дорога».
В молодости Маргарита славилась тем, что посещала танцы рабов и даже пускалась в пляс вместе с ними. Несомненно, она обладала даром Мэйфейров исцелять, поэтому часто принимала роды. Но со временем ее обвинили в похищении младенцев у своих рабов, и это была первая из Мэйфейрских ведьм, которую рабы не только боялись, но просто ненавидели.
После тридцати пяти она постепенно отошла от дел и передала бразды правления плантацией своему кузену Августину, сыну ее дяди Лестана, который повел дела как нельзя лучше. Пьер, брат Маргариты, помогал принимать кое-какие решения, но всеми делами заправлял Августин, державший ответ только перед Маргаритой.
Рабы побаивались Августина, но, видимо, считали предсказуемым и разумным человеком.
Во всяком случае, плантация в те годы приносила огромный доход. Мэйфейры продолжали делать солидные вклады в иностранные и североамериканские банки и швырять деньгами, где бы ни появлялись.
К сорока Маргарита превратилась в «каргу», как называли ее некоторые сторонние наблюдатели, хотя она могла бы выглядеть неплохо, если бы прибирала волосы и уделяла хоть малейшее внимание своим нарядам.
Когда ее старшему сыну Джулиену исполнилось пятнадцать, он начал вникать в дела плантации и помогать Августину. Постепенно Джулиен полностью принял на себя управление. За праздничным ужином в тот день, когда ему исполнилось восемнадцать, произошел «несчастный случай»: Джулиен убил «бедного дядю Августина», выпустив ему в голову пулю из нового пистолета.
Такова официальная версия, так как в каждом отчете указывалось, что Джулиен «был убит горем». Но есть множество свидетельств, по которым эти двое боролись с оружием в руках, когда произошел инцидент. В одном из отчетов говорится, что Джулиен подверг сомнению честность Августина и тот пригрозил застрелиться, не сходя с места, тогда Джулиен попытался остановить его. По другой версии, Августин обвинил племянника в «преступлении против природы», которое Джулиен совершил с другим юношей. Началась ссора, Августин вынул пистолет, а Джулиен попытался отнять у него оружие.
В любом случае никаких обвинений не было выдвинуто, и Джулиен стал главным управляющим плантации. Еще в нежном пятнадцатилетнем возрасте Джулиен доказал, что отлично подходит на эту должность: он навел порядок среди рабов и за следующие десять лет удвоил доход плантации. Всю жизнь он оставался преданным своему делу управляющим, хотя главной наследницей была его младшая сестра, Кэтрин.
Последние десятилетия своей очень долгой жизни Маргарита провела за чтением в библиотеке, полной «жутких и отвратительных» вещей. Она почти все время говорила вслух сама с собой. Встанет перед зеркалом и заведет длинный разговор на английском со своим отражением. А то примется разговаривать с растениями, многие из которых еще росли в саду, созданном ее отцом, Анри-Мари Ландри.
Маргарита очень любила своих многочисленных кузенов, детей и внуков по линии Мориса и Лестана Мэйфейров, и все они были фанатично преданы ей, хотя она и являлась постоянным предметом пересудов.
Рабы все больше ненавидели Маргариту и даже близко к ней не подходили, если не считать квартеронок Вирджини и Мари. Говорили, будто Вирджини поколачивала Маргариту в старости.
В 1859 году сбежавшая рабыня рассказала приходскому священнику о том, что Маргарита украла ее младенца и разрезала на кусочки для своего дьявола. Священник сообщил местным властям, началось расследование, но, видимо, Джулиен и Кэтрин, всеобщие любимцы, вполне умело управлявшие плантацией Ривербенд, сумели замять дело, объяснив, что у рабыни случился выкидыш, так что ни о каком ребенке говорить не приходится, но плод все равно крестили и похоронили как подобает.
Каковы бы ни были кривотолки, Реми, Джулиен и Кэтрин выросли счастливыми, беззаботными людьми, утопая в роскоши и наслаждаясь всем, что мог предложить довоенный Новый Орлеан в пору своего расцвета, включая театр, оперу и бесконечные частные вечеринки.
Все трое часто наведывались в город под присмотром всего лишь одной гувернантки, останавливались в роскошном номере люкс отеля «Сент-Луис» и, прежде чем вернуться на плантацию, скупали все подряд в самых модных магазинах. В то время из уст в уста передавали шокирующую историю о том, что Кэтрин захотелось побывать на знаменитых квартеронских балах, где молодые женщины смешанной крови танцевали со своими белыми ухажерами; итак, она отправилась на такой бал со своей горничной-квартеронкой и провела всех, сойдя за особу смешанной крови. У нее были очень темные волосы и глаза, бледная кожа, и она никоим образом не походила на африканку; впрочем, многие квартеронки тоже не напоминали своих темных предков. К этому приложил руку и Джулиен, представив свою сестру нескольким белым джентльменам, до тех пор ей не знакомым, и они поверили, что она квартеронка.
Старая гвардия, когда услышала эту историю, опешила. Белые юноши, танцевавшие с Кэтрин, которую приняли за цветную, были вне себя от гнева, посчитав этот случай для себя унизительным. Кэтрин, Джулиен и Реми сочли всю историю забавной. Джулиен сразился по крайней мере в одной дуэли, опасно ранив своего противника.
В 1857 году, когда Кэтрин было семнадцать, она вместе с братьями приобрела участок земли на Первой улице в Садовом квартале Нового Орлеана и наняла Дарси Монехана, ирландского архитектора, чтобы тот выстроил там дом, который до сих пор находится в собственности Мэйфейров. Скорее всего, идея покупки принадлежит Джулиену, который хотел иметь постоянную резиденцию в городе.
Так случилось, что Кэтрин и Дарси Монехан полюбили друг друга, Джулиен оказался безумно ревнивым по отношению к собственной сестре и не разрешал ей выйти замуж в столь юном возрасте. Разразился невиданный семейный скандал. Джулиен покинул родное гнездо на Ривербенде и прожил некоторое время в квартире во Французском квартале с компаньоном, о котором нам известно лишь то, что он приехал из Нью-Йорка и, по слухам, был очень красив. Его самозабвенная преданность Джулиену заставляла людей шептаться и называть эту парочку любовниками.
Далее история гласит, что Кэтрин тайком перебралась в Новый Орлеан, чтобы остаться вдвоем с Дарси Монеханом в незаконченном доме на Первой улице, где двое влюбленных в постройке без потолка посреди дикого, неухоженного сада поклялись друг другу хранить верность. Джулиен потерял покой от гнева и отчаяния и умолял мать, Маргариту, вмешаться, но та не проявляла никакого интереса к происшедшему.
Наконец Кэтрин пригрозила побегом, если семья не пойдет навстречу ее желаниям, и Маргарита дала официальное согласие на скромную церковную свадьбу. На дагеротипе, снятом после церемонии, Кэтрин украшает изумруд Мэйфейров.
В 1858 году Кэтрин и Дарси переехали в дом на Первой улице, и Монехан стал самым модным архитектором и строителем в предместье Нового Орлеана. Многие жившие в то время отмечают красоту Кэтрин и обаяние Дарси, вспоминая, как весело было на балах, которые устраивали эти двое в своем доме. Изумруд Мэйфейров упоминается в этих рассказах множество раз.
Ни для кого не было секретом, однако, что Джулиен Мэйфейр так и остался противником этого брака и даже не навещал сестру. На плантацию Ривербенд он тоже не вернулся и проводил почти все время в своей квартире во Французском квартале. В 1863 году в особняке на Ривербенд между Джулиеном, Дарси и Кэтрин произошла крупная ссора. В присутствии слуг и нескольких гостей Дарси обратился к Джулиену с просьбой принять его как родственника, не гневаться на Кэтрин и быть «разумным».
Джулиен пригрозил убить Дарси. Кэтрин с мужем покинули Ривербенд и больше не появлялись там вдвоем.
В 1859 году Кэтрин родила мальчика, которого назвали Клэем, позже у нее родилось еще трое детей, но все они умерли в младенчестве. В 1865 родился еще один мальчик, Винсент, а потом еще двое детей, рано умерших.
Говорили, что потеря детей разбила сердце Кэтрин, что она восприняла их смерть как наказание Господа и из веселой, жизнерадостной девушки превратилась в неуверенную в себе, потерянную женщину. Тем не менее ее жизнь с Дарси, видимо, протекала полно и насыщенно. Она беззаветно его любила и делала все, чтобы поддержать его в различных строительных проектах.
Следует отметить, что Гражданская война никоим образом не затронула ни саму семью Мэйфейр, ни их состояние. Новый Орлеан был захвачен и оккупирован в самом начале военных действий, поэтому его не обстреливали, не сжигали. А у Мэйфейров в Европе были размещены такие суммы, что ни оккупация, ни последовавшие затем бумы и спады в Луизиане не могли хоть сколько-нибудь повлиять на жизнь этого семейства.
Войска Конфедерации никогда не размещались на их землях. Мэйфейры даже затеяли бизнес с янки, почти сразу, как началась оккупация Нового Орлеана. Более того, Кэтрин и Дарси Монехан развлекали оккупантов на Первой улице, к большому неудовольствию Джулиена, Реми и других членов семейства.
Эта счастливая жизнь закончилась, когда в 1871 году Дарси умер от желтой лихорадки. Кэтрин, сломленная горем и полубезумная, умолила своего брата Джулиена приехать к ней. В то время он жил во Французском квартале, в собственной квартире, и сразу откликнулся на зов сестры, впервые после завершения строительства переступив порог особняка на Первой улице.
Джулиен оставался подле Кэтрин день и ночь, поручив слугам присматривать за ее сыновьями. Он ночевал в хозяйской спальне над библиотекой в северном крыле дома, потому что даже прохожим были слышны непрерывные крики и стенания Кэтрин, горевавшей по мужу и умершим детям.
Дважды Кэтрин пыталась отравиться. Слуги рассказывали о том, как в особняк спешно приезжали врачи, давали Кэтрин противоядия, заставляли ее ходить, хотя она была чуть жива и готова упасть в любую секунду, как опечаленный Джулиен не мог сдерживать слезы, ухаживая за сестрой.
Наконец Джулиен привез Кэтрин и двух ее сыновей на Ривербенд, и там в 1872 году Кэтрин родила Мэри-Бет Мэйфейр, которую крестили и записали как ребенка Дарси Монехана, хотя чрезвычайно сомнительно, что он был отцом этой малышки, так как девочка родилась спустя десять с половиной месяцев после его смерти. Отцом Мэри-Бет почти наверняка был Джулиен.
По сведениям, собранным Таламаской, слуги и многочисленные няни, ухаживавшие за детьми, были единодушны в этом мнении. Все знали, что Джулиен и Кэтрин спали в одной постели, за закрытыми дверями, и что Кэтрин не могла иметь любовника после смерти Дарси, так как ни разу не покидала дом, если не считать того случая, когда она переезжала на плантацию.
Все эти слухи, распространяемые прислугой, видимо, не были приняты во внимание или подтверждены людьми одного круга с Мэйфейрами.
Кэтрин считалась во всех отношениях почтенной особой, она была сказочно богата, щедра и всеми любима за это, так как оделяла деньгами родственников и друзей, пострадавших от войны. Ее попытки самоубийства вызывали только жалость. А старые байки о ее походах на балы квартеронов полностью стерлись из памяти людей. Кроме того, влияние семьи на финансовые круги было в то время настолько велико, что не поддавалось измерению. Джулиен был тоже весьма популярной фигурой в обществе Нового Орлеана. Разговоры вскоре затихли; впрочем, вряд ли они когда-нибудь влияли на частную или общественную жизнь Мэйфейров.
В 1872 году Кэтрин была все еще красива, несмотря на преждевременную седину, и, по свидетельствам многих, легко располагала к себе людей своими приятными манерами. На симпатичной и хорошо сохранившейся ферротипии того времени она сидит в кресле со спящим младенцем на руках, рядом с ней два ее маленьких сына. Выглядит она здоровой и спокойной. Привлекательная женщина с легкой грустью во взгляде. Изумруда Мэйфейров на ней нет.
Пока Мэри-Бет со своими старшими братьями, Клэем и Винсентом, росла за городом, брат Джулиена, Реми Мэйфейр, и его жена – тоже из числа Мэйфейров, внучка Лестана Мэйфейра – завладели особняком на Первой улице, поселились там надолго. Все трое родившихся у них детей носили фамилию Мэйфейр, а потомки двоих из них до сих пор живут в Луизиане.
Именно в этот период Джулиен начал наведываться в особняк и устраивать в библиотеке собственный кабинет. (Эта библиотека вместе с хозяйской спальней над ней была частью крыла, добавленного к первоначальному проекту в 1867 году.) По распоряжению Джулиена в двух стенах библиотеки соорудили встроенные книжные шкафы и заполнили их многочисленными семейными дневниками, которые всегда хранились на плантации. Нам известно, что многие из этих рукописей были очень древними, а некоторые даже написаны на латыни. Кроме того, Джулиен перевез в особняк старые живописные полотна, включая «портреты с 1600-х годов».
Джулиен любил читать и заполнил библиотеку классической и популярной литературой. Он обожал Натаниеля Готорна и Эдгара Аллана По, а также Чарлза Диккенса.
Имеются кое-какие свидетельства, что ссоры с Кэтрин вынудили Джулиена переехать в город, подальше от Ривербенда, хотя он никогда не пренебрегал своими обязанностями на плантации. Но если Кэтрин и заставила его уехать, то его маленькая племянница (или дочь) Мэри-Бет тянула его обратно, потому как он всегда заваливал ее горой подарков и на целые недели увозил в Новый Орлеан.
Эта преданность не помешала ему жениться в 1875 году на родственнице Мориса Мэйфейра и известной красавице. Ее звали Сюзетта Мэйфейр, и Джулиен так любил свою молодую жену, что в первые годы брака заказал по меньшей мере десяток ее портретов. Они жили в особняке на Первой улице, по-видимому, в полной гармонии с Реми и его семьей. Это объясняется, возможно, тем, что Реми во всех отношениях находился в подчинении у брата.
Сюзетта полюбила маленькую Мэри-Бет, хотя за первые пять лет родила собственных четверых ребятишек, трех мальчиков и девочку по имени Жаннетта.
Кэтрин не захотела добровольно вернуться в особняк на Первой улице. Слишком он напоминал ей о Дарси. Когда в старости ее вынудили туда вернуться, это повредило ее разум, и в начале века она превратилась в трагическую фигуру, вечно затянутую в черное, бродившую по саду в поисках Дарси.
Из всех Мэйфейрских ведьм, изученных до настоящего времени, Кэтрин оказалась, наверное, самой слабой и наименее значимой. Ее дети, Клэй и Винсент, были уважаемыми и ничем не примечательными людьми. Оба женились рано, завели большие семейства, их потомки сейчас проживают в Новом Орлеане.
Из того, что мы знаем, можно сделать вывод: смерть Дарси сломила Кэтрин. Ее современники отзывались о ней не иначе как о «милой», «кроткой» и «терпеливой». Она никогда не принимала участия в управлении плантацией Ривербенд, а предоставляла все решать Джулиену, который постепенно передал дела Клэю и Винсенту Мэйфейрам, а также наемным смотрителям.
Все больше и больше времени Кэтрин проводила со своей матерью, Маргаритой, которая с каждым десятилетием становилась все эксцентричнее. Случайный визитер, увидевший Маргариту в 1880-х годах, называет ее «совершенно невозможной» и описывает, как сморщенная старуха, днем и ночью одетая в заляпанное белое кружево, часами сидит в своей библиотеке и читает вслух жутким монотонным голосом. Людей она оскорбляет небрежно и не выбирая выражений. Симпатии испытывает только к племяннице Анджелин (дочери Реми) и Кэтрин. Она постоянно принимает детей Кэтрин, Клэя и Винсента, за их дядей, Джулиена и Реми. Кэтрин в то время уже седовласая, усталая женщина, вечно занятая рукоделием.
В последний период жизни Кэтрин, видимо, стала строго придерживаться католической веры. Она каждый день посещала мессу в приходской церкви и устраивала детям Клэя и Винсента пышные крестины.
Маргарита умерла, прожив девяносто два года, в то время Кэтрин был шестьдесят один.
Помимо слухов об инцесте, прошедших через все досье со времен Жанны Луизы и Пьера, с Кэтрин не связано никаких оккультных историй.
Черные слуги, будь то рабы или свободные граждане, никогда не боялись Кэтрин. Никаких упоминаний в то время о таинственном темноволосом любовнике не сохранилось. Также не существует свидетельств, указывающих, что Дарси Монехан умер не от обычной желтой лихорадки.
В Таламаске даже было выдвинуто предположение, что настоящей «ведьмой» всего этого периода был Джулиен, что, возможно, кроме него, в этом поколении не было другого природного медиума, и, по мере того как Маргарита старела, Джулиен начал проявлять свою силу. Также существует версия, что Кэтрин была природным медиумом, но отказалась от этой роли, когда влюбилась в Дарси, поэтому-то Джулиен и был так сильно настроен против ее брака, ведь он знал семейную тайну.
Мы действительно обладаем обширной информацией, позволяющей нам предположить, что Джулиен был колдуном, хотя, быть может, и не входил в клан Мэйфейрских ведьм.
Поэтому чрезвычайно важно, чтобы мы изучили Джулиена как можно подробнее. Только в пятидесятых годах двадцатого века нам стала доступна потрясающая информация о Джулиене. Так что историю жизни этого человека следует исследовать более пристально, сопоставить и изучить существующие документы. Наши отчеты о жизни Мэйфейров за этот период носят пространный характер и повторяют сами себя. Кроме того, имя Джулиена упоминается в многочисленных изданиях того времени, три его портрета маслом находятся в американских музеях и один – в Лондоне.
Черная шевелюра Джулиена стала совершенно седой, когда он еще был довольно молод; на многочисленных фотографиях и на портретах он предстает как человек чрезвычайно приятной наружности и обаяния, обладающий физической красотой. По мнению некоторых, он был похож на своего отца, оперного певца Тирона Клиффорда Макнамару.
Однако некоторым агентам Таламаски показалось, что Джулиен обладал сильным сходством с его предками – Деборой Мэйфейр и Петиром ван Абелем, которые, конечно, совершенно не были похожи друг на друга. В Джулиене, видимо, проскальзывает удивительное сочетание черт обоих этих предков. От Петира ему достались рост, профиль, голубые глаза, а от Деборы – тонкие скулы и рот. И выражение лица на некоторых его портретах удивительно напоминает выражение лица Деборы.
Кажется, будто портретисты девятнадцатого века видели портрет Деборы кисти Рембрандта – что, разумеется, невозможно, так как портрет все время хранился в нашем подвале, – и сознательно попытались воспроизвести характер, пойманный Рембрандтом. Мы можем только предположить, что Джулиен проявлял этот характер. Также следует отметить, что почти на всех фотографиях, вопреки торжественной позе и другим формальным условностям портрета того времени, Джулиен улыбается.
Это улыбка Моны Лизы, но тем не менее это все-таки улыбка, которая придает необычную ноту всему изображению, так как полностью противоречит традициям фотопортрета девятнадцатого века. На пяти ферротипиях Джулиена, имеющихся в нашем распоряжении, та же самая едва заметная улыбка. А ведь улыбка для ферротипии той поры абсолютно не характерна. Кажется, будто Джулиен находил забавным сам процесс съемки. На фотографиях, сделанных ближе к концу жизни Джулиена, в двадцатом веке, он также улыбается, но уже более широко и открыто. Стоит отметить, что на этих последних фотографиях он предстает перед нами как чрезвычайно добродушный и вполне счастливый человек.
Всю свою жизнь Джулиен был, безусловно, главным в семье, он повелевал более или менее успешно племянницами, племянниками, а также своей сестрой Кэтрин и братом Реми.
То, что он вызывал страх и смятение у своих врагов, было хорошо известно. Один из разъяренных агентов по продаже хлопка сообщил нам, что Джулиен во время спора заставил загореться одежду на своем противнике. Пламя было поспешно погашено, пострадавший оправился от довольно серьезных ожогов, и против Джулиена не было выдвинуто никакого обвинения. Более того, многие из тех, кто слышал эту историю – включая местную полицию, – просто в нее не поверили. Если кто принимался выпытывать у Джулиена об этом случае, он всякий раз смеялся. Но у нас имеется свидетельство, правда только одного человека, что Джулиен мог поджечь что угодно силой воли и что его мать подсмеивалась над ним из-за этого.
Известен еще один случай, когда Джулиен, впав в гнев, заставил все предметы в комнате летать под потолком, а затем не сумел остановить учиненный хаос. Тогда он просто вышел из комнаты, где продолжалась маленькая буря, закрыл за собой дверь и принялся безудержно хохотать. Кроме того, имеется отдельная история, поведанная единственным свидетелем, о том, что Джулиен в юности убил одного из своих учителей.
До настоящего времени никто из Мэйфейров не посещал обычную школу. Все они получали хорошее образование частным образом. Джулиен не был исключением, в юности у него сменилось несколько учителей. Одного из них, красивого янки из Бостона, нашли утонувшим в излучине реки возле плантации. Поговаривали, будто Джулиен задушил его и швырнул в реку. И снова не было проведено никакого расследования, а весь клан Мэйфейров пришел в негодование от подобных слухов. Слуги, распространявшие эту историю, тут же отреклись от своих слов.
Этот бостонский учитель служил для нас отличным источником информации о семье. Он непрерывно сплетничал о странных привычках Маргариты, о страхе рабов перед хозяйкой. Именно от него мы узнали о коллекции бутылок и сосудов со странными предметами и частями тела. Он клялся, что не раз отвергал заигрывания Маргариты. Он распространял такие злобные и глупые слухи, что семью не раз предупреждали насчет него.
Нельзя доподлинно утверждать, что Джулиен убил этого человека, но если он так и сделал, то, учитывая нравы того времени, у него, по крайней мере, было хоть какое-то оправдание.
О Джулиене говорили, что он расстается с иностранными золотыми монетами словно с медяками. Официанты модных ресторанов соперничали друг с другом за право обслуживать его стол. Он был непревзойденным наездником, держал собственных лошадей, а также две кареты в конюшне недалеко от Первой улицы.
Даже в преклонном возрасте он часто по утрам совершал прогулки верхом на своей гнедой кобыле, проезжая вдоль Сент-Чарльз-авеню до Кэрролтон и обратно. По дороге он швырял монеты негритянским ребятишкам.
После его смерти четыре разных свидетеля утверждали, что видели его призрак, проезжавший верхом в тумане по Сент-Чарльз-авеню, и эти рассказы были опубликованы в газетах того времени.
Джулиен всегда был большим любителем Марди-Гра, который, как теперь известно, начали праздновать примерно в 1872 году. В период Марди-Гра он устраивал шикарные праздники в особняке на Первой улице.
У нас также имеется множество свидетельств, что Джулиен обладал даром билокации, то есть он мог находиться в двух местах одновременно. Эта история особенно живо передавалась среди слуг. Например, Джулиена видели в библиотеке, но уже через секунду он оказывался в саду на заднем дворе. Или горничная видела, как Джулиен выходил из дома через парадные двери, оборачивалась, а он тут как тут, спускается по лестнице.
Слуги часто увольнялись из особняка на Первой улице, предпочитая не иметь дела со «странным мсье Джулиеном».
Можно предположить, что причиной этой неразберихи было появление Лэшера. Как бы там ни было, одежда Лэшера, судя по более поздним описаниям, удивительно похожа на те костюмы, в которых Джулиен изображен на двух разных портретах. Лэшер, по свидетельствам двадцатого века, был неизменно одет так, как мог бы одеваться Джулиен в 1870–1880-х годах.
Если к Джулиену приходили священники, дамы из благотворительных организаций и прочие подобные лица, он набивал их карманы пачками банкнот. Он щедро жертвовал и приходской церкви, и любым благотворительным фондам, чьи представители обращались к нему за помощью. Он часто говорил, что деньги для него ничего не значат, и тем не менее без устали накапливал богатство.
Мы знаем, что он любил свою мать, Маргариту, и, хотя проводил в ее обществе не много времени, все время покупал для нее книги в Новом Орлеане, а также выписывал книги из Нью-Йорка и Европы. Только однажды ссора между этими людьми привлекла постороннее внимание: они разругались по поводу брака Кэтрин и Дарси Монехана, и Маргарита несколько раз ударила Джулиена в присутствии слуг. Все единодушно свидетельствовали, что он был глубоко потрясен и обижен и молча, в слезах покинул мать.
После смерти жены Сюзетты Джулиен почти совсем не наведывался на плантацию Ривербенд. Его дети выросли в особняке на Первой улице. Джулиен, который всегда был человеком жизнерадостным, стал играть более активную роль в обществе. Задолго до этого, однако, он начал появляться в опере и театре со своей маленькой племянницей (или дочерью) Мэри-Бет. Он устраивал много благотворительных балов и активно помогал молодым начинающим музыкантам, давая им возможность выступить в небольших частных концертах, проводимых в зале особняка на Первой улице.
Джулиен не только получал огромные прибыли от плантации Ривербенд, он также занялся торговлей с двумя нью-йоркскими компаньонами, и это предприятие принесло ему весомые барыши. Он скупал земельные участки по всему Новому Орлеану, которые позже завещал племяннице, Мэри-Бет, хотя она была главной наследницей семейного состояния и поэтому ей предстояло владеть богатством гораздо большим, чем у Джулиена.
Почти не вызывает сомнений тот факт, что Джулиен разочаровался в своей жене Сюзетте. Слуги и друзья много раз были очевидцами семейных ссор. Говорили, что Сюзетта, несмотря на всю свою красоту, была глубоко религиозным человеком, и жизнерадостный характер Джулиена никак не мог ее устроить. Она, вопреки желаниям мужа, не носила драгоценностей и модных нарядов. Ей не нравилось выезжать по вечерам. Она не любила громкую музыку. Прелестное создание с бледной кожей и лучистыми глазами, Сюзетта была болезненной и умерла молодой, после рождения одного за другим четырех детей. Ее единственная дочь, Жаннетта, несомненно, обладала даром ясновидения или какой-то силой.
Много раз слуги слышали, как Жаннетта кричала в панике, увидев призрака или духа. Ее внезапные страхи, когда она как безумная выбегала из дома на улицу, были хорошо известны в Садовом квартале, и даже газеты об этом писали. Фактически это из-за нее Первая улица обросла историями о привидениях.
В досье имеются несколько рассказов о том, что Джулиен был крайне нетерпелив с Жаннеттой и часто сажал ее под замок. Но, по всем свидетельствам, он любил своих детей. Все трое его сыновей учились в Гарварде, затем вернулись в Новый Орлеан, занялись юриспруденцией и разбогатели самостоятельно. Их потомки до сегодняшнего дня носят фамилию Мэйфейр, независимо от пола и семейного положения. А юридическая фирма, основанная сыновьями Джулиена, уже много десятилетий ведет дела по управлению мэйфейрским легатом.
В нашем распоряжении имеются по меньшей мере семь различных фотографий Джулиена с детьми, на некоторых из них успела сняться Жаннетта, которая умерла молодой. И на каждой фотографии семья выглядит очень веселой, а Баркли и Кортланд очень похожи на отца. Хотя Баркли и Гарланд умерли, немного не дожив до семидесяти, Кортланд прожил до восьмидесяти лет и умер в конце октября 1959 года. Примерно за год до этого автор этих строк, агент Таламаски, установил непосредственный контакт с Кортландом, но об этом будет рассказано, когда повествование дойдет до соответствующего периода.
(Элли Мэйфейр, приемная мать Роуан Мэйфейр, главной наследницы легата на данный период, является потомком Джулиена Мэйфейра: она приходится внучкой сыну Джулиена, Кортланду, единственный ребенок сына Кортланда, Шеффилда Мэйфейра, и его жены, француженки-кузины Эжени Мэйфейр, которая умерла, когда Элли было семь лет. Шеффилд умер раньше Кортланда от сильного сердечного приступа, случившегося прямо в кабинете семейной юридической фирмы на Кемп-стрит в 1952 году, в то время ему было сорок пять. Его дочь Элли стала студенткой Стэнфордского университета в Калифорнии, где обручилась с Грэмом Франклином, а позже вышла за него замуж. Она никогда не жила в Новом Орлеане после этого, хотя часто приезжала навещать родных и еще один раз в 1959 году, чтобы удочерить Роуан Мэйфейр.)
Многие из наших самых любопытных свидетельств, касающихся Джулиена, имеют отношение к Мэри-Бет и рождению Белл, ее первой дочери. Джулиен осыпал подарками Мэри-Бет, исполнял ее малейшие прихоти, устраивал для нее праздники на Первой улице, с которыми не мог соперничать ни один частный бал в Новом Орлеане. Садовые дорожки, балюстрады, фонтаны – все эти новшества были спроектированы и осуществлены на Первой улице в честь пятнадцатилетия Мэри-Бет, по случаю чего был дан бал.
К пятнадцати годам Мэри-Бет была уже высокой девушкой, с фотографий этого периода на нас смотрит величественная, серьезная красавица-брюнетка с огромными черными глазами и очень красиво очерченными бровями. При этом она излучает полное безразличие ко всему. И это явное отсутствие самолюбования или тщеславия будет характеризовать ее фотографии на протяжении всей жизни. Иногда на этих снимках она позирует почти вызывающе небрежно, но вряд ли в ней когда-либо был какой-то вызов или дерзость, скорее это обычное смущение. Знавшие ее часто отмечали, что она больше похожа на свою бабушку, Маргариту, нежели на мать, Кэтрин.
В 1887 году Джулиен отправился в Нью-Йорк вместе со своей пятнадцатилетней племянницей. Там они навестили одного из внуков Лестана, Коррингтона Мэйфейра, который был юристом и партнером Джулиена по торговому бизнесу. Потом, в 1888 году, Джулиен и Мэри-Бет уехали в Европу, где оставались полтора года; все это время многочисленные родственники и друзья в Новом Орлеане получали письма, из которых стало известно, что шестнадцатилетняя Мэри-Бет «вышла замуж» за шотландского Мэйфейра, родственника из Старого Света, и родила девочку, названную Белл. Свадебная церемония, проведенная в шотландской католической церкви, была подробно описана в письме, которое Джулиен отправил одной из своих подружек из Французского квартала, известной сплетнице, а уж та разнесла новость по всему городу. Остальные письма для других разговорчивых родственников и друзей, присланные как Джулиеном, так и Мэри-Бет, описывали свадьбу без лишних подробностей.
Следует отметить тот факт, что Кэтрин, узнав о замужестве дочери, слегла и пять дней отказывалась говорить и принимать пищу. Только под угрозой быть отправленной в частный сумасшедший дом она села в подушках и согласилась сделать несколько глотков бульона. «Джулиен – дьявол», – прошептала она, и тогда Маргарита сразу выставила всех из комнаты.
К несчастью, таинственный лорд Мэйфейр погиб, упав с башни своего родового замка в Шотландии за два месяца до рождения малютки-дочери. И снова Джулиен отправил домой подробные письма, где поведал о случившемся. Мэри-Бет написала друзьям слезные послания.
Этот лорд Мэйфейр почти наверняка выдуманная фигура. Мэри-Бет и Джулиен действительно побывали в Шотландии, они на самом деле провели какое-то время в Эдинбурге и даже посетили Доннелейт, где приобрели тот самый замок на холме, подробно описанный Петиром ван Абелем. Но этот замок, некогда представлявший собой родовое гнездо клана Доннелейтов, с конца первого десятилетия семнадцатого века превратился в заброшенные руины. И в Шотландии не существует каких-либо записей о лорде или лордах Мэйфейр.
Однако расследование, проведенное Таламаской в этом веке, обнаружило поразительные факты о разрушении замка. В 1689 году, осенью, видимо почти одновременно с казнью Деборы в Монклеве, во Франции, замок был сожжен дотла. Возможно, это произошло в тот самый день, когда погибла Дебора, но нам так и не удалось это уточнить. В огне погибли последние представители клана Доннелейтов – старый лорд, его старший сын и маленький внук.
Невольно хочется предположить, что старый лорд был отцом Деборы Мэйфейр. Также напрашивается вывод, что это был тот самый презренный трус, который не осмелился помешать казни темной простодушной крестьянки Сюзанны, даже когда та же самая участь грозила их незаконнорожденной дочери Деборе.
Но наверняка мы ничего не знаем. Как не знаем и того, сыграл ли Лэшер какую-нибудь роль в возникновении пожара, который унес всю семью Доннелейт. История лишь гласит, что старик сгорел заживо, его маленький внук задохнулся в дыму, а несколько женщин спрыгнули с башен и разбились. Старший сын погиб в тот момент, когда под ним рухнула деревянная лестница.
История также повествует о том, что Джулиен и Мэри-Бет купили замок Доннелейт, проведя всего лишь несколько часов на руинах. Замок остается в собственности семьи до сегодняшнего дня, его уже посетили многие Мэйфейры.
Замок больше никогда не заселяли, не реставрировали, но то, что от него осталось, содержится в чистоте и порядке, а в двадцатом веке, пока была жива Стелла, туда пускали туристов.
Зачем Джулиен приобрел замок, что он знал о нем и что намеревался сделать, так и осталось тайной. Наверняка он имел какое-то представление о Деборе и Сюзанне, узнав о них либо из семейной летописи, либо от Лэшера.
Таламаска много размышляла над этим вопросом – кому и что было известно, – и у нас имеются веские доказательства в пользу того, что Мэйфейры девятнадцатого века не знали своей полной истории. Кэтрин не раз признавалась, что почти не имеет понятия, каковы ее семейные корни, ей лишь известно, что предки в начале семнадцатого века переехали с острова Мартиника на Сан-Доминго. Многие Мэйфейры делали подобные замечания.
Мэри-Бет в 1920 году говорила приходским священникам церкви Святого Альфонса, что «все обратилось в прах». Она даже слегка путалась в разговоре с местными студентами, будущими архитекторами, когда речь зашла о том, кто и когда построил особняк в Ривербенде. В записях того времени Маргарита фигурирует как заказчик, хотя на самом деле она родилась в этом доме. Когда слуги попросили Мэри-Бет назвать некоторых родственников, изображенных на старых масляных портретах, украшающих особняк на Первой улице, она сказала, что не может, и посетовала, что у далеких предков не хватило здравомыслия подписать имена на обороте картин.
Насколько нам удалось выяснить, имена на оборотах картин имеются, по крайней мере у некоторых портретов.
Возможно, Джулиен был единственным, кто читал старые рукописи, которые, безусловно, хранились в доме. Еще в 1872 году он начал перевозить их из Ривербенда на Первую улицу.
Как бы там ни было, в 1888 году Джулиен побывал в Доннелейте и купил там разрушенный замок. А Мэри-Бет Мэйфейр до конца своих дней рассказывала историю о том, что лорд Мэйфейр был отцом ее милой бедняжки Белл, которая оказалась прямой противоположностью своей сильной матери.
В 1892 году какому-то художнику сделали заказ нарисовать руины замка, и это масляное полотно находится в особняке на Первой улице.
Но вернемся к хронологии. В конце 1889 года мнимые дядя и племянница вернулись домой с маленькой Белл, и Маргарита, в то время дряхлая девяностолетняя старуха, прониклась к младенцу особым интересом.
Фактически Кэтрин и Мэри-Бет приходилось глаз не спускать с ребенка все то время, пока он находился на Ривербенде, ведь Маргарита могла отправиться с ним на прогулку и тут же забыть о нем, могла уронить младенца, оставить его на ступеньках крыльца или на столе. Джулиен смеялся над этими предосторожностями и не раз в присутствии слуг повторял, что у ребенка есть собственный ангел-хранитель, который о нем позаботится.
К этому времени разговоры о том, что Джулиен может быть отцом Мэри-Бет, полностью прекратились, и никто даже не заикался о его вероятном отцовстве по отношению к Белл.
Но ради исторической правды мы должны отметить, что абсолютно уверены в одном: он был отцом Мэри-Бет и отцом ее дочери Белл.
Мэри-Бет, Джулиен и Белл жили счастливо на Первой улице, и Мэри-Бет, хоть и любила танцевать, посещать театры и балы, не проявляла никакого интереса к поискам «другого» мужа.
В конце концов она вышла во второй раз замуж, как мы увидим, за человека по имени Дэниел Макинтайр и родила еще троих детей – Карлотту, Лайонела и Стеллу.
Ночью, накануне смерти Маргариты в 1891 году, Мэри-Бет проснулась в своей спальне на Первой улице и закричала. Она настаивала на том, что ей нужно немедленно уехать на Ривербенд, где сейчас умирает бабушка. Почему за ней никого не прислали? Слуги разыскали Джулиена, который неподвижно сидел в библиотеке на первом этаже и, как им показалось, плакал. Он как будто не видел и не слышал Мэри-Бет, когда она умоляла его отвезти ее на плантацию.
Молодая ирландская горничная тогда услышала, как старая квартеронка-домоправительница пробурчала под нос, что, может быть, это вовсе не Джулиен сидит за столом и им следует пойти его поискать. Горничная перепугалась, особенно когда экономка принялась громко звать «мишье Джулиен», расхаживая по дому, а неподвижно сидящий человек так и остался за столом, уставившись в никуда, словно не слышал ее.
Наконец Мэри-Бет отправилась на плантацию пешком. Только тогда Джулиен вскочил из-за стола, провел пальцами по своей седой шевелюре и приказал слугам заложить повозку. Он настиг Мэри-Бет, прежде чем она дошла до Мэгазин-стрит.
Следует отметить, что Джулиену в то время было шестьдесят три и очевидцы отзывались о нем как об очень красивом мужчине яркой внешности, с артистичными манерами. Девятнадцатилетняя Мэри-Бет была чрезвычайно красива. Белл в ту пору было всего два года, и к этой истории она не имеет отношения.
Джулиен и Мэри-Бет прибыли на Ривербенд как раз тогда, когда за ними отправляли слуг. Маргарита была почти без чувств, этакий полуживой призрак древней старухи, вцепившейся костлявыми пальцами в необычную маленькую куклу, которую она называла своей maman, к смущению лечащего врача и сестры, позже рассказавшей об этом всему Новому Орлеану. Тут же присутствовал священник, и его подробный отчет о происходившем также нашел отражение в нашем досье.
По описаниям, кукла представляла собой отвратительного вида вещицу с настоящими человеческими костями в виде рук и ног, привязанных к туловищу черной проволокой, и гривой жутких белых волос, прикрепленных к грубо размалеванной тряпичной голове.
У кровати уже несколько часов находились Кэтрин, в ту пору ей был шестьдесят один год, и два ее сына. Тут же рядом был Реми, приехавший на плантацию за месяц до болезни матери.
Священник, отец Мартин, только что причастил Маргариту, и на алтаре горели свечи.
Когда Маргарита испустила дух, священник с любопытством наблюдал, как Кэтрин поднялась с кресла, подошла к комоду, которым всегда пользовалась вместе с матерью, достала из шкатулки, стоявшей на нем, изумруд и отдала его Мэри-Бет. Дочь с благодарностью его приняла, сразу же надела на шею и продолжала плакать.
Тут священник заметил, что начался дождь, поднялся сильный ветер, от которого загрохотали ставни и посыпались листья с деревьев. Джулиен, как видно, пришел от всего этого в восторг и начал хохотать.
Кэтрин казалась усталой и перепуганной. Мэри-Бет продолжала безутешно рыдать. Клэй, молодой человек привлекательной внешности, смотрел на происходящее как зачарованный, а вот его брат Винсент остался ко всему равнодушным.
Джулиен открыл окна, чтобы впустить в дом ветер и дождь, что несколько напугало священника, во всяком случае привело в замешательство, так как в ту пору стояла зима. Он тем не менее остался подле почившей, как подобало его сану, хотя капли дождя уже падали на кровать. Деревья под напором ветра с шумом бились о стены дома. Священник боялся, что какая-нибудь ветвь заденет его сквозь раскрытое окно.
Джулиен совершенно невозмутимо, хотя глаза его были полны слез, поцеловал усопшую Маргариту, закрыл ей глаза и вынул из ее рук куклу, которую спрятал в карман. Затем он сложил ей руки на груди и обратился с речью к священнику, объяснив, что его мать родилась в конце прошлого века, прожила почти сто лет и за то время видела и поняла много вещей, о которых не могла никому рассказать.
– В большинстве семей, – заявил Джулиен по-французски, – когда умирает человек, все, что он знает, умирает вместе с ним. Иначе обстоит дело с Мэйфейрами. В нас течет ее кровь, и все ее знания перешли к нам, отчего мы стали сильнее.
Кэтрин просто печально кивала в знак согласия с его словами. Мэри-Бет продолжала лить слезы. Клэй стоял в углу комнаты, сложив руки на груди, и наблюдал за всем происходящим.
Когда священник робко осведомился, нельзя ли прикрыть оконные створки, Джулиен ответил, что это небеса рыдают по Маргарите и было бы неуважением закрыть окно. Затем Джулиен сбросил свечи с католического алтаря у кровати, что оскорбило священника и напугало Кэтрин.
– Право, Джулиен, перестань сходить с ума! – прошептала Кэтрин.
От этих слов Винсент невольно рассмеялся, и Клэй тоже не сумел сдержать улыбку. Все смущенно посмотрели на священника, который пребывал в ужасе. Тогда Джулиен игриво улыбнулся всей компании, пожал плечами, но, взглянув затем на мать, снова впал в меланхолию, преклонил колени рядом с кроватью и зарылся лицом в покрывало возле мертвого тела.
Клэй тихо вышел из комнаты.
Прощаясь, священник спросил Кэтрин об изумруде. Та довольно небрежно ответила, что эту драгоценность она унаследовала от матери, но надевала очень редко из-за того, что камень такой большой и тяжелый. Пусть теперь он достанется Мэри-Бет.
Наконец священник покинул дом и через несколько сотен ярдов обнаружил, что небо ясное и нет никакого дождя и ветра. Он наткнулся на Клэя, сидящего на белом стуле с высокой спинкой у дощатого забора, возведенного вокруг плантации; Клэй курил и любовался бурей вдалеке, которая была хорошо видна, несмотря на темноту. Священник поприветствовал Клэя, но тот как будто ничего не услышал.
Это первый подробный отчет о смерти одной из Мэйфейрских ведьм, которым мы располагаем со времени описания Петиром ван Абелем смерти Деборы.
Есть много других рассказов о Джулиене, которые можно было бы включить сюда, и, наверное, в будущем так и следует поступить. Мы еще услышим о нем по мере того, как будет разворачиваться история Мэри-Бет.
Но мы не станем переходить в нашем повествовании к Мэри-Бет, не упомянув еще об одной грани личности Джулиена, а именно о его бисексуальности. Истории, рассказанные о Джулиене одним из его любовников, Ричардом Ллуэллином, стоят того, чтобы их подробно здесь привести.
Как было сказано выше, Джулиена начали связывать с «преступлением против природы» в очень юном возрасте, когда он убил – случайно или намеренно – одного из своих дядей. Мы также упоминали его компаньона, с которым он поселился во Французском квартале в конце пятидесятых годов девятнадцатого века.
В течение всей его жизни у Джулиена были подобные компаньоны, но о большинстве из них нам ничего не известно.
У нас имеются записи только о двоих – о квартероне по имени Виктор Грегуар и англичанине Ричарде Ллуэллине.
Виктор Грегуар работал на Джулиена в 80-х годах девятнадцатого века в качестве личного секретаря и даже камердинера. Он жил в крыле для прислуги на Первой улице и был чрезвычайно привлекательным, чем отличались все компаньоны Джулиена, будь то мужчины или женщины. По слухам, он был потомком кого-то из Мэйфейров.
Наше расследование действительно подтвердило, что он являлся правнуком горничной квартеронки, эмигрировавшей из Сан-Доминго вместе с семьей, возможной родственницы Петера Фонтене Мэйфейра, брата Жанны Луизы и сына Шарлотты и Петира ван Абеля.
Как бы там ни было, Виктор пользовался особой любовью и расположением Джулиена, но в 1885 году, примерно в то время, когда умерла Сюзетта, они поссорились. По одному не очень надежному свидетельству, которое у нас имеется, Виктор якобы обвинил Джулиена в том, что тот не обращался с Сюзеттой с должным сочувствием, когда она лежала на смертном одре. Джулиен пришел в ярость и жестоко избил Виктора. Родственники повторяли эту историю так часто, что о ней прослышали и посторонние.
По общему мнению, Виктор, скорее всего, был прав, а так как он являлся самым преданным слугой Джулиена, то имел право сказать своему хозяину правду. В то время все знали, что у Джулиена никого не было ближе, чем Виктор, который все для него делал.
Необходимо также добавить следующее: у нас есть веские основания полагать, что Джулиен любил Сюзетту, несмотря на все свое разочарование, и хорошо о ней заботился. Его сыновья, безусловно, считали, что он любил их мать. На похоронах Сюзетты Джулиен был убит горем. Он долго утешал родителей Сюзетты и даже забросил все дела, чтобы оставаться подле своей дочери Жаннетты, которая «так и не смогла оправиться» после смерти матери.
Кроме того, будет справедливо отметить, что Джулиен был близок к истерике на похоронах Жаннетты, которые произошли несколько лет спустя. Была минута, когда он вцепился в гроб и не позволял поместить его в усыпальницу. Гарланду, Баркли и Кортланду пришлось поддерживать отца, чтобы он не упал, когда происходило погребение.
Потомки братьев и сестер Сюзетты утверждают в настоящее время, что «двоюродную бабушку Сюзетту», которая когда-то жила на Первой улице, на самом деле довел до сумасшествия ее муж Джулиен – развратный, жестокий человек с явными признаками врожденного безумия. Но подобные рассказы туманны и не содержат конкретных знаний того времени.
Однако продолжим историю о Викторе: молодой человек трагически погиб в то время, когда Джулиен и Мэри-Бет были в Европе.
Возвращаясь однажды вечером домой, Виктор оказался на пути мчавшегося экипажа, который вывернул из-за угла. Он был сбит с ног, получил сильный удар по голове и два дня спустя скончался «от обширных ран». Джулиен узнал о происшествии по прибытии в Нью-Йорк. На кладбище Сент-Луис по распоряжению Джулиена Виктору установили красивый памятник.
Доказательства того, что отношения между ними носили интимный характер, несущественны, если не считать утверждения, сделанного позже последним компаньоном Джулиена, Ричардом Ллуэллином. Джулиен без конца покупал Виктору новые вещи, он также приобрел для него красивых лошадей и щедро снабжал деньгами. Эти двое проводили вместе дни и ночи, часто ездили на плантацию и в Нью-Йорк, и Виктор часто спал на диване в библиотеке на Первой улице, а не уходил в свою комнату в заднюю половину дома.
Что касается утверждения Ричарда Ллуэллина, он никогда не был знаком с Виктором, но лично рассказал автору этих строк, что в прошлом у Джулиена был цветной любовник по имени Виктор.

Показания Ричарда Ллуэллина 

Ричард Ллуэллин – единственный человек, лично знавший Джулиена, с которым беседовал агент Таламаски; причем Ричард не какой-то сторонний наблюдатель.
Все, что он сказал – не только о Джулиене, но и о других членах семейства, – представляет чрезвычайный интерес, хотя его заявления по большей части ничем не подтверждены. Этот единственный очевидец дал нам возможность взглянуть на семью изнутри.
Поэтому нам кажется, что рассказ Ричарда следует привести в досье полностью.
Ричард Ллуэллин приехал в Новый Орлеан в 1900 году в возрасте двадцати лет и поступил в услужение к Джулиену на ту же должность, что когда-то занимал Виктор. В то время Джулиен, которому было семьдесят два года, все еще проявлял огромный интерес к делам – торговле, хлопку, землям и банковским операциям. Он каждый день работал в библиотеке на Первой улице и изменил своей привычке лишь за неделю до смерти, наступившей четырнадцатью годами позже.
Ллуэллин работал у Джулиена до последнего дня и в 1958 году, когда я впервые начал заниматься историей Мэйфейрских ведьм, открыто признался мне, что был любовником своего хозяина.
В 1958 году Ллуэллину исполнилось семьдесят семь лет. Это был человек среднего роста, крепкого телосложения, с вьющимися темными волосами, густо убеленными сединой, и огромными, слегка навыкате голубыми глазами. К этому времени он приобрел южный акцент, и в его речи больше не было ничего от янки или бостонца, хотя между тем, как говорят в Новом Орлеане и Бостоне, есть определенное сходство. В общем, в нем безошибочно угадывался житель Нового Орлеана, и внешне он выглядел как настоящий южанин.
Ллуэллин держал антикварную книжную лавку во Французском квартале, где были собраны книги по музыке, в основном по опере. Когда бы вы ни переступили порог этой лавки, там всегда играла пластинка Карузо и хозяин, в неизменном костюме с галстуком, сидел за конторкой в дальнем конце комнаты.
Благодаря завещанной ему Джулиеном сумме он смог приобрести домик и поселился в нем на втором этаже, а на первом устроил лавку, где и проработал почти до самой смерти, наступившей в 1959 году.
Я несколько раз навещал его летом 1958 года, но только однажды мне удалось вызвать его на откровенный разговор, и должен признаться, что к этому имело непосредственное отношение вино, которым я его угостил. Я без зазрения совести не раз прибегал к одному и тому же методу – обед, вино, а затем еще больше вина – при работе с многими очевидцами событий, происходивших в семье Мэйфейр. Метод особенно хорошо срабатывал в Новом Орлеане в летнее время. Думаю, с Ллуэллином я обошелся несколько дерзко и чересчур настойчиво, но сведения, которые он сообщил, оказались бесценными.
«Совершенно случайное» знакомство с Ллуэллином произошло, когда я заглянул в его лавку одним июльским днем и мы разговорились о величайших оперных певцах-кастратах, в частности о Фаринелли. Мне не составило никакого труда убедить Ллуэллина запереть лавку в половине третьего на карибскую сиесту и отправиться со мной в ресторанчик «Галатуар».
Вначале я вообще не заговаривал о семье Мэйфейр, а затем как бы невзначай упомянул эту фамилию в связи со старым особняком на Первой улице. Я откровенно признался, что меня интересует это место и люди, которые там живут. К этому времени Ллуэллин был уже изрядно навеселе и ударился в воспоминания о своих первых днях в Новом Орлеане.
Поначалу он помалкивал о Джулиене, но потом начал говорить о своем хозяине так, словно мне было все известно об этом человеке. Я подкидывал кое-какие хорошо известные даты и факты, и от этого беседа протекала довольно живо. Наконец мы покинули «Галатуар» и перешли в маленькое тихое кафе на Бурбон-стрит, где продолжали наш разговор до самого вечера.
В какой-то момент Ллуэллин понял, что во мне нет никакой предвзятости против него по причине его сексуальной ориентации и никакие его слова не повергали меня в шок, и это сняло последнюю скованность.
Разговор состоялся задолго до того, как мы начали применять диктофоны, поэтому я воспроизвел услышанный рассказ сразу по возвращении в отель, стараясь сохранить специфические обороты речи Ллуэллина. Но все-таки это лишь воспроизведение. Я повсеместно опустил мои настойчивые вопросы, но полагаю, что суть записана верно.
Главное то, что Ллуэллин глубоко любил Джулиена Мэйфейра, и одно из первых жизненных потрясений Ллуэллин получил, узнав, что Джулиен по крайней мере лет на десять-пятнадцать старше, чем он предполагал, да и то Ричард обнаружил этот факт только в начале 1914 года, когда у Джулиена случился первый удар. До этого времени Джулиен был очень романтичным и пылким любовником Ллуэллина, и тот оставался подле своего хозяина до самой его смерти, случившейся четыре месяца спустя. После удара Джулиена частично парализовало, но он все равно каждый день час или два проводил в своем кабинете.
Ллуэллин очень живо описал Джулиена, каким застал его в начале 1900-х годов. По его словам, это был худощавый человек, уже не такой высокий, как прежде, но все еще бойкий, энергичный, с живым воображением и отличным чувством юмора.
Ллуэллин откровенно признался, что Джулиен посвятил его в эротические тайны жизни и не только научил, как быть внимательным любовником, но и возил юношу с собой в Сторивилл – пресловутый район «красных фонарей», – где представил его в лучших заведениях.
Но давайте перейдем непосредственно к его рассказу.
– Боже мой, каким только штукам он меня не учил, – сказал Ллуэллин, вспоминая их любовные отношения, – и какое у него было чувство юмора. Казалось, сама жизнь для него – это всего лишь шутка, в которой нет ни малейшей горечи. Сейчас я вам расскажу о нем нечто очень личное. Он занимался со мной любовью так, словно я был женщиной. Если вы не понимаете, что я имею в виду, то бесполезно объяснять. А какой у него был голос, к тому же этот французский акцент… Когда он начинал нашептывать мне на ухо…
Джулиен часто рассказывал забавнейшие истории о номерах, которые он выкидывал с другими любовниками, о том, как они дурачили всех, например когда один из его мальчиков, по имени Алистер, переодевался в женщину и отправлялся в оперу вместе с Джулиеном, и ни у кого из зрителей не возникало ни малейшего подозрения насчет этой пары. Джулиен пытался уговорить меня проделать то же самое, но я отвечал, что у меня не хватит духу на подобный трюк, ни за что! Он понимал. Он был чрезвычайно доброжелателен. Да что там говорить, с ним невозможно было поссориться. Он утверждал, будто навсегда покончил с перебранками, а кроме того, ужасно вспыльчив по природе, поэтому ему никак нельзя терять самообладание. Вспышки гнева изнуряли его.
Однажды я ему изменил и вернулся домой только спустя два дня, ожидая ужасной взбучки. Но он знаете как со мной обошелся? На удивление сердечно. Оказалось, ему было абсолютно все известно о том, что я совершил и с кем, и он принялся расспрашивать меня самым приятным и доброжелательным образом, зачем я так сглупил. Меня даже охватил какой-то страх. В конце концов я ударился в слезы и признался, что мне хотелось проявить свою независимость. Ведь он был таким властным человеком. В ту минуту я готов был пойти на что угодно, лишь бы вернуть его расположение. Не знаю, что бы я делал, если бы он вышвырнул меня из дома!
Он принял мои объяснения с улыбкой, похлопал меня по плечу и велел успокоиться. Уверяю вас, это навсегда излечило меня от желания где-то шататься! У меня было так скверно на душе, а он оказался таким спокойным, таким понимающим, что это научило меня кое-чему в жизни, серьезно говорю.
А потом Джулиен пустился в рассуждения о том, что читает чужие мысли и может даже проследить, что происходит в других местах. Он многое говорил об этом. До сих пор не знаю, серьезно ли он так считал или это была одна из его очередных шуток. У него были красивейшие глаза. На самом деле он был очень красивый старик. И одевался с шиком. Наверное, сейчас вы сказали бы, что в нем было что-то от денди. Когда он надевал костюм из тонкого белого полотна, желтый шелковый жилет и белую шляпу, то смотрелся великолепно.
Наверное, я до сих пор подражаю ему. Ну разве это не печально? Я расхаживаю по улицам, пытаясь выглядеть как Джулиен Мэйфейр.
О, чуть не забыл! Сейчас расскажу. Однажды он здорово меня напугал. Я так и не знаю до сегодняшнего дня, что же на самом деле произошло. Как-то вечером мы заговорили с Джулиеном о том, как он выглядел, когда был молод, каким красавцем он получался на всех фотоснимках. Знаете ли, когда я принимался их рассматривать, то словно изучал историю фотографии. Первые снимки Джулиена были дагеротипами, затем появились ферротипии, а позже подлинные фотографии светло-коричневых тонов на картонке и, наконец, черно-белые фото, какие делают теперь. В общем, он показал мне целую пачку, и я сказал: «Жаль, я не знал вас молодым, могу представить, каким вы были красивым». Тут я замолчал и смутился, решив, что, наверное, обидел его. Но он просто улыбался, глядя на меня. Никогда не забуду этой сцены. Он сидел, скрестив ноги, на своем кожаном диване, курил трубку и, глядя на меня сквозь клубы дыма, сказал: «Что ж, Ричард, если тебе хочется знать, каким я был тогда, возможно, я тебе продемонстрирую. Пусть это будет для тебя сюрпризом».
Тем же вечером я отправился в город, не помню зачем, возможно, мне просто захотелось уйти. Знаете, иногда этот дом действовал так угнетающе! В нем было полно детей и стариков, и Мэри-Бет Мэйфейр вечно крутилась под ногами, а она была еще тот подарок, я вам скажу. Поймите меня правильно, я любил Мэри-Бет, ее все любили. Она мне очень нравилась до тех пор, по крайней мере, пока не умер Джулиен. С ней легко было разговаривать. Она умела слушать собеседника, и это меня в ней всегда удивляло. Но стоило ей войти в комнату, как она тут же становилась центром всеобщего внимания. Можно сказать, она всех прочих затмевала. А кроме того, у нее еще был этот муж, судья Макинтайр.
Вот кто был горький пропойца. Вечно пьяный. И вечно затевал скандалы. Мне не раз приходилось отправляться на его поиски по всем ирландским барам на Мэгазин-стрит и приводить домой. Знаете ли, Мэйфейры на самом деле не были ему ровней. Это был образованный человек, ирландский аристократ, будьте уверены. Тем не менее, мне кажется, Мэри-Бет заставляла его чувствовать себя неполноценным. Вечно она его подкалывала, делала замечания по пустякам: то он забывал постелить салфетку на колени за обедом, то курил сигары в столовой, то прикусывал кончик вилки, и этот лязг раздражал ее. Она его все время оскорбляла. Но мне кажется, он по-настоящему любил жену. Поэтому она так легко могла его обижать. Он действительно любил ее. Нужно было ее знать, чтобы понять. Она не была красавицей. Дело совсем не в красоте. Но она была… она была абсолютно очаровательна! Я мог бы порассказать вам о ней и ее молодых кавалерах, но мне как-то не хочется обо всем этом распространяться. Меня удивляло то, что они часами сидели за столом после обеда – Мэри-Бет, судья Макинтайр, Джулиен, разумеется, и Клэй Мэйфейр, когда жил там. Я никогда не видел людей, которым нравилось бы так долго разговаривать после обеда.
Джулиен мог один справиться с бутылкой коньяка. А маленькая Стелла обычно засыпала у него на коленях. Хорошенькая такая, с кудряшками. И маленькая красавица Белл. Она обычно заходила в столовую с куклой в руках. И Дорогуша Милли. Все называли ее Дорогушей Милли в то время. Она была моложе Белл и относилась к ней, знаете ли, как-то с опаской. Белл понять было непросто. С первого взгляда она казалась вам такой милой, просто ангел во плоти, если вы понимаете, что я имею в виду. В доме было много и других родственников. Сын Джулиена, Гарланд, много проводил там времени после школы. И Кортланд, вот кто мне действительно нравился. Одно время поговаривали, что он хочет жениться на Милли, но она приходилась ему двоюродной сестрой, так как была дочкой Реми, а в то время уже было не принято заключать подобные браки. Милли так и не вышла замуж. Такая вот печальная история…
Но возьмем судью Макинтайра: этот ирландец никак не мог усидеть подле жены, если вы следите за моей мыслью. Ему нужно было мужское общество, где он мог бы выпить и поспорить, причем мужчины, как Джулиен, для него не годились, он любил находиться среди таких же, как он, – пьющих, сквернословящих ирландцев. Он проводил много времени в городе, в своем клубе, но часто уходил по вечерам в эти темные пивнушки на Мэгазин-стрит.
А если он оставался дома, то вел себя очень шумно. Тем не менее он был хорошим судьей. Пил лишь после работы, а так как он всегда возвращался домой рано, то у него было достаточно времени, чтобы напиться как следует к десяти вечера. После этого он отправлялся бродить по городу, и где-то около полуночи Джулиен обычно говорил мне: «Ричард, думаю, тебе следует пойти поискать его».
Джулиен относился ко всему спокойно. Считал судью Макинтайра забавным. Стоило судье что-нибудь изречь, он всегда смеялся. Судья, к примеру, заводил долгую речь об Ирландии, о политической ситуации в стране, а Джулиен, выслушав его до конца, весело замечал, сверкнув глазами: «А мне все равно, пусть хоть все поубивают друг друга». Судья Макинтайр начинал беситься. Мэри-Бет каждый раз смеялась, качала головой и пинала Джулиена под столом. В последние годы судья Макинтайр совсем спился. Как он дожил до таких лет, не понимаю. Умер лишь в 1925 году, спустя три месяца после смерти Мэри-Бет. Говорили, что от воспаления легких. Черта с два это было воспаление легких! Его нашли в канаве, знаете ли. А это был сочельник, и стоял такой холод, что трубы замерзали. Воспаление легких, как же. Я слышал, что, когда Мэри-Бет умирала, она сильно мучилась и ей давали чуть ли не смертельные дозы морфия. Она лежала в полубреду, а он заходил в спальню пьяный и будил ее, приговаривая: «Мэри-Бет, ты мне нужна». Пьяный дурачок. А она отвечала ему: «Иди сюда, Дэниел, ложись рядом». А ведь она так страдала от боли. Мне об этом рассказала Стелла… в последний раз, когда я ее видел. То есть когда она была живой. После этого я еще раз побывал в доме – на похоронах Стеллы. Она лежала в гробу. То, как Лониган закрыл рану, иначе как чудом не назовешь. Она лежала такая красивая, а вокруг толпились родственники. Но тот разговор состоялся у нас в последний раз, когда я видел ее живой, как я уже говорил… Вы бы послушали, что она рассказывала о Карлотте, как та холодно обходилась с Мэри-Бет в последние месяцы жизни, – у вас бы волосы дыбом стали.
Представьте себе дочь, которая холодна с умирающей матерью. Но Мэри-Бет не обращала на это внимания. Она, как рассказывала Стелла, просто лежала в полузабытьи, страдая от боли и не зная, где находится, иногда вслух разговаривала с Джулиеном, словно тот был в комнате. Разумеется, Стелла не отходила от нее день и ночь, можете не сомневаться, Мэри-Бет очень любила Стеллу.
Да что там, однажды Мэри-Бет сама сказала мне, что могла бы запихнуть всех своих детей в мешок и швырнуть в Миссисипи, так она их любила. Только Стелла для нее что-то значила. Разумеется, она шутила. Она никогда не обходилась плохо со своими ребятишками. Я помню, как она часами читала вслух маленькому Лайонелу, а позже помогала ему делать уроки. Она наняла ему лучших учителей, когда он не захотел ходить в школу. Никто из ребятишек не делал больших успехов в школе, за исключением, разумеется, Карлотты. Стеллу исключили из трех разных школ, кажется. Только Карлотта хорошо училась, и это ей в жизни очень помогло.
Но о чем это я? Ах да. Иногда мне казалось, что в доме для меня нет места. В общем, я ушел. Отправился во Французский квартал. Это был расцвет Сторивилла, знаете ли, когда проституция была легальной. Джулиен когда-то самолично возил меня в «Зал из красного дерева» в заведении Лулу Уайт и в другие модные места, и он не возражал, если я посещал их один.
Ну так вот, в тот вечер я туда и отправился. И Джулиен не был против. Он уютно устроился в спальне на третьем этаже, обложившись книгами, с чашкой горячего шоколада и патефоном. Кроме того, он знал, что я ходил туда только смотреть. И вот прогуливаюсь я мимо всех этих лачуг – их когда-то называли притонами, знаете ли, – гляжу на девушек в дверях, которые знаками приглашают меня зайти, и, разумеется, не имею ни малейшего намерения это делать.
И тут мой взгляд падает на красивого юношу, я имею в виду, по-настоящему красивого. Он стоял в конце какой-то аллеи, сложив руки на груди и прислонившись к стене дома, и просто смотрел на меня. «Бон суар, Ричард», – произнес он, и я тут же узнал голос, французский акцент. Так говорил Джулиен. И я увидел, что этот человек и есть Джулиен! Только выглядел он лет на двадцать, никак не больше! Уверяю вас, я впервые в жизни так перепугался. Чуть не закричал. Это было хуже, чем увидеть привидение. А этот парень взял и пропал, просто исчез.
Я никак не мог найти экипаж и отправился пешком на Первую улицу. Дверь мне открыл Джулиен. Он был в халате, курил свою противную трубку и улыбался. «Я же говорил, что продемонстрирую тебе, как выглядел в двадцать лет!» – сказал он, рассмеявшись, и еще долго не мог успокоиться.
Я последовал за ним в большую гостиную. В то время это был прелестный зал, не то что теперь. Жаль, вы не видели. Обставлен абсолютно чудесной французской мебелью, в основном эпохи Людовика XV. Джулиен сам ее покупал в Европе, когда ездил туда с Мэри-Бет. Все такое легкое, элегантное – просто чудо. А что касается обстановки в стиле ар-деко – это Стелла постаралась. Она считала шиком понаставить везде пальмы в горшках! Из всей обстановки единственной приличной вещью был австрийский рояль. Дом смотрелся совершенно дико, когда я был там в последний раз на похоронах. Вы ведь знаете, конечно, что прощание со Стеллой было устроено в доме. Для нее даже не стали снимать ритуальный зал. Гроб с телом выставили в той самой комнате, где ее застрелили, вы знаете об этом? Я все оглядывался по сторонам, пытаясь представить, где именно произошло несчастье. И знаете ли, остальные проделывали то же самое. К тому времени Лайонел уже сидел под замком, разумеется. Мне все никак не верилось. В детстве Лайонел был такой милый мальчик, такой хорошенький. Они со Стеллой везде ходили вместе. Так о чем это я?
О да, о том невероятном вечере. Я увидел в городе молодого Джулиена, юношу-красавца, который обратился ко мне на французском. Вскоре я вернулся домой и уже шествовал за стариком Джулиеном в гостиную, где он опустился на диван, вытянул ноги и сказал: «Ах, Ричард, я мог бы так много тебе рассказать, так много показать. Но я теперь стар. И какой в том смысл? Одним из чудесных утешений в старости служит то, что не нужно больше стараться быть понятым всеми. Артерии неизбежно теряют эластичность, и это приводит к своего рода смирению».
Разумеется, я был все еще расстроен. «Джулиен, я требую, чтобы ты объяснил, как ты это проделал», – сказал я. Но он не стал отвечать. Словно меня вообще там не было. Он просто уставился в огонь. Зимой в той комнате всегда горели оба камина. Там устроено два камина, знаете ли, один чуть больше другого. Чуть позже Джулиен очнулся от своих грез и напомнил мне, что пишет историю своей жизни. Возможно, я обо всем прочту после его смерти. Впрочем, он не был уверен.
«Я жил в свое удовольствие, – сказал он. – Наверное, нехорошо радоваться жизни так, как радовался я. В мире еще так много несчастий, а я всегда отлично проводил время! Как-то несправедливо, правда? Мне следовало больше делать для других, гораздо больше. Мне следовало быть более изобретательным! Но обо всем этом ты сможешь прочитать позже в моей книге».
Он не раз повторял, что пишет автобиографию. Он действительно прожил очень интересную жизнь, знаете ли. Родившись задолго до Гражданской войны, он многое успел повидать на своем веку. Мы частенько с ним отправлялись в город верхом, и, когда проезжали Парк Одюбона, он вспоминал те времена, когда вся эта земля принадлежала плантации. Он рассказывал о том, как ездил на пароходе по реке, посещал старый оперный театр и балы квартеронов. Он все говорил и говорил. Жаль, я не записывал за ним. Он любил рассказывать эти истории и маленькому Лайонелу со Стеллой, и те слушали затаив дыхание. Он часто сажал их в карету вместе с нами, и мы отправлялись в город, где он показывал им разные дома во Французском квартале и рассказывал занятные истории.
Как мне хотелось прочитать его автобиографию. Помню, я несколько раз заходил в библиотеку и видел, что он что-то пишет, и он каждый раз говорил, что это его автобиография. Он писал от руки, хотя у него была пишущая машинка. Ему совсем не мешало присутствие детей. Будь то Лайонел, читающий у камина, или Стелла, расположившаяся с куклами на диване, не имело для него значения, он продолжал писать свою автобиографию.
И что, как вы думаете, произошло? Когда он умер, оказалось, что нет никакой истории жизни. Так мне сказала Мэри-Бет. Я умолял дать мне посмотреть его рукопись. Она лишь небрежно отмахнулась, сказав, что ничего не осталось. Но трогать что-либо на письменном столе запретила. Выдворила меня из библиотеки, а дверь заперла на ключ. О, я возненавидел ее тогда, по-настоящему возненавидел. Все это она проделала не наигрывая, абсолютно естественно. Любой бы подумал, что она говорит правду, так уверенно она держалась. Но ведь я видел эту рукопись собственными глазами. Но потом все-таки она дала мне одну вещь, принадлежавшую Джулиену, за что я навек ей благодарен.
При этих словах Ллуэллин достал красивое кольцо с драгоценным камнем красного цвета и показал мне. Я похвалил кольцо и сказал, что меня интересует расцвет Сторивилла. Каково это было – посещать Сторивилл с Джулиеном? Ответ был довольно пространным:
– О, Джулиен любил Сторивилл, по-настоящему любил. А женщины из «Зеркального зала» заведения Лулу Уайт обожали его, можете не сомневаться. Они обхаживали его, словно он был король. Так было везде, куда бы он ни пошел. Однако там происходило многое из того, о чем мне бы не хотелось рассказывать. Не то чтобы я ревновал Джулиена, просто все это здорово шокировало чистюлю-янки, каким я был когда-то в молодости. – Ллуэллин рассмеялся. – Но вы поймете лучше, что я имею в виду, если я все-таки расскажу вам кое-что.
Впервые Джулиен отвез меня в Сторивилл зимой, он приказал кучеру остановиться возле парадного входа одного из лучших домов. В то время там играл пианист, точно не помню, кто именно – то ли Мануэль Перес, то ли Джелли Ролл Мортон, – я никогда не увлекался джазом и регтаймом, в отличие от Джулиена. Он просто обожал того музыканта – поклонники обычно обращались к таким пианистам «маэстро», знаете ли, – и мы уселись в гостиной послушать музыку и выпить шампанского, очень хорошего шампанского, между прочим. Тут налетели со всех сторон девушки в безвкусных побрякушках и принялись корчить из себя титулованных особ – там была герцогиня такая-то и графиня такая-то; все они наперебой пытались привлечь Джулиена, а он держался любезно со всеми. Наконец он сделал свой выбор: это была уже немолодая женщина ничем не примечательной наружности, что меня очень удивило, но он сказал, что мы все отправляемся наверх. Разумеется, я не хотел быть с ней, меня ничто бы не заставило быть с ней, но Джулиен лишь улыбнулся и сказал, что мне следует посмотреть и таким образом я узнаю кое-что об этой жизни. Очень характерно для Джулиена.
И что же произошло наверху в спальне, как вы думаете? Джулиена интересовала вовсе не эта женщина, а ее две дочери, девяти и одиннадцати лет. Они вроде бы помогали готовиться… осматривали Джулиена, как бы это поделикатнее выразиться, чтобы убедиться, что он здоров… а затем водные процедуры. Уверяю вас, я просто окаменел, когда смотрел, как дети исполняют эти интимные обязанности. А знаете ли вы, что, когда Джулиен занялся их матерью, эти две маленькие девочки оставались на постели? Они обе были очень хорошенькие, одна – брюнетка, вторая – блондинка. Представьте, на них были коротенькие рубашечки и темные чулки и выглядели они очень соблазнительно, даже для меня. Сквозь рубашки просвечивали их маленькие сосочки. У них даже почти не было бюста. Не знаю, право, почему все это показалось мне таким соблазнительным. Девочки уселись возле высокой резной спинки кровати – это было жуткое сооружение массового производства, высотой до потолка, с балдахином, увенчанным короной, – и они даже целовали Джулиена, как ангелочки, когда он… он… возлег с их матерью, если можно так сказать.
Мне никогда не забыть этих детей, которым все происходящее казалось таким естественным! Так же как и Джулиену.
Разумеется, он вел себя так изящно, насколько это возможно в подобной ситуации. Глядя на него, вы бы подумали, что это Дарий, персидский царь, а дамы – его гарем, до такой степени в нем не было ни малейшего смущения или грубости. Потом он выпил шампанского, и девочки тоже пили. Мамаша попыталась обратить свои чары на меня, но я отказался наотрез. Джулиен готов был остаться там на всю ночь, но я попросил его уехать. Он как раз обучал обеих девочек «новому стихотворению». Кажется, он каждый раз учил их какому-то стиху, когда приезжал, и они прочитали ему наизусть три или четыре прошлых урока, причем там был шекспировский сонет. А новое стихотворение принадлежало перу Элизабет Барретт Браунинг.
Мне не терпелось покинуть это заведение. По дороге домой я буквально обрушился на него. «Джулиен, кем бы мы ни были, но мы взрослые люди. А они еще совсем дети», – сказал я. Он, как всегда, оставался невозмутим. «Да брось ты, Ричард, – сказал он, – не глупи. Таких детей называют случайными. Они родились в публичном доме и проживут там всю жизнь. Я не причинил им никакого вреда. И если бы я не был с их матерью сегодня вечером, мое место занял бы кто-нибудь другой. Но одно меня поражает во всем этом, Ричард: жизнь берет свое, несмотря ни на что. Конечно, они влачат жалкое существование. Да и как могло быть иначе? Тем не менее эти девчушки умудряются жить, дышать, даже радоваться. Они смеются, они полны любознательности и нежности. Они приспосабливаются – вот нужное слово. Они приспосабливаются и по-своему тянутся к звездам. Меня это не перестает удивлять. Они мне напоминают дикие цветы, которые растут в расщелинах мостовой, тянутся к солнцу, несмотря на то что на них все время наступают чьи-то подошвы».
Я не стал с ним дальше спорить. Помню, он еще долго не умолкал. Говорил, что в каждом городе страны есть дети еще более несчастные, чем те две девочки. Разумеется, от этого его поступок не становился лучше.
Я знаю, он часто наведывался в Сторивилл, но меня уже не брал. Я вам расскажу еще кое-что довольно странное… – Тут Ллуэллин замолчал в нерешительности. Мне пришлось его чуть подбодрить. – Джулиен имел обыкновение брать с собой Мэри-Бет. Он брал ее в заведение Лулу Уайт и другие притоны, при этом Мэри-Бет переодевалась мужчиной.
Я не раз наблюдал, как они вместе уходили из дома веселиться. Если бы вы увидели Мэри-Бет, вы бы все поняли. Она не была уродливой, никоим образом, но и хрупкой ее тоже нельзя было назвать. Высокая, крепкого сложения, с довольно крупными чертами лица. В костюме-тройке из гардероба собственного мужа она выглядела чертовски красивым мужчиной. Волосы она прятала под шляпой, шею оборачивала шарфом и иногда надевала очки, хотя я не совсем понимаю зачем, и в таком виде отправлялась вместе с Джулиеном.
На моей памяти это происходило по крайней мере раз пять. А позже они обсуждали, как ловко она всех провела. Судья Макинтайр иногда сопровождал их, но, мне кажется, Джулиену и Мэри-Бет это не очень нравилось.
А потом однажды Джулиен рассказал мне, что именно так судья и Мэри-Бет Мэйфейр познакомились – это произошло в Сторивилле, примерно за два года до моего приезда. В то время он еще не был судья Макинтайр, просто Дэниел Макинтайр. Он увидел Мэри-Бет в игорном зале и весь вечер играл с ней и Джулиеном, не подозревая, что Мэри-Бет женщина, а когда утром все раскрылось, он уже не смог оставить ее.
Джулиен подробно мне обо всем рассказал. Сначала они решили просто побродить по городу, послушать музыку «Раззи Даззи Спазм Бенд». Об этом ансамбле вы наверняка слышали. Здорово играли ребята. Джулиен и Мэри-Бет, которая, отправляясь на эти экскурсии, называла себя Жюлем, случайно оказались в «Вилли Пьяца», там они наткнулись на Дэниела Макинтайра и начали вместе шататься по всем местам в поисках хорошего бильярдного стола, потому что Мэри-Бет отлично катала шары.
День уже был в разгаре, когда они решили разойтись по домам. Судья Макинтайр успел переговорить о делах с Джулиеном, и так как он не был еще судьей, конечно, а обыкновенным юристом, они договорились встретиться за городом, пообедать и обсудить, что Джулиен мог сделать, чтобы помочь Макинтайру устроиться в какую-нибудь фирму. В ту минуту, когда судья, прощаясь с «Жюлем», крепко обнял его, Мэри-Бет сорвала с головы шляпу, и по ее плечам рассыпались черные волосы; она сказала ему, что никакой она не «Жюль», и судья чуть не умер от изумления.
Думаю, он полюбил ее с того самого дня. Я появился год спустя после их женитьбы, и у них уже была мисс Карлотта, совсем еще крошка, а через десять месяцев родился Лайонел, спустя еще полтора года – Стелла, самая хорошенькая из всех детей.
По правде говоря, судья Макинтайр никогда не переставал любить Мэри-Бет. Вот в чем беда. Тысяча девятьсот тринадцатый был последним моим годом, проведенным в их доме, к тому времени Дэниел судействовал более восьми лет, и все благодаря влиянию Джулиена; и вот что я вам скажу: он любил Мэри-Бет ничуть не меньше, чем прежде. И она тоже по-своему его любила. Не думаю, что иначе она стала бы терпеть его.
Конечно, у нее были молодые люди. Прислуга все время об этом сплетничала. Все эти помощники конюхов и посыльные отличались приятной внешностью. Их часто можно было видеть на задней лестнице, когда они с перепуганным видом покидали дом через черный ход. Но она любила судью Макинтайра, по-настоящему любила, и вот что еще я вам скажу: думаю, он не догадывался об этом. Он все время был чертовски пьян. А что до Мэри-Бет, то, казалось, ее ничто не трогает. Она была самым спокойным человеком из всех, кого я знал. Ничто не могло ее вывести из себя, по крайней мере надолго. Пусть она была не очень терпелива с теми, кто противоречил ей, но, знаете ли, она никогда не стремилась наживать себе врагов. Она никогда ни с кем не боролась и никому не навязывала свою волю.
Меня всегда поражало, как она ладила с Карлоттой, которой в пору моего отъезда было тринадцать лет. Это был не ребенок, а настоящая ведьма! Она хотела учиться подальше от дома, а Мэри-Бет пыталась отговорить ее от этого, но девчонка уперлась, и Мэри-Бет пришлось в конце концов смириться.
Мэри-Бет легко расставалась с людьми, так это и было. Можно сказать, она рассталась с Карлоттой. Наверное, это объясняется ее холодностью, которая иногда могла свести с ума. Мне никогда не забыть, как она выдворила меня из библиотеки, а затем из моей комнаты на третьем этаже, когда умер Джулиен. Все это она проделала абсолютно спокойно. «Теперь ступай, Ричард, на кухню, выпей кофе, а затем начни собирать вещи», – сказала она, словно разговаривала с малым ребенком. Она на удивление быстро купила мне этот домик. То есть Джулиена не успели еще похоронить, как она купила его и заставила меня переехать. Разумеется, это были деньги Джулиена.
Она никогда не волновалась. Только однажды я видел ее взволнованной, когда сказал ей, что Джулиен умер. Да, по правде говоря, она буквально помешалась. Но совсем ненадолго. Затем, убедившись, что он действительно отошел в иной мир, она словно очнулась и начала прибирать его и кровать, на которой он лежал. И больше я не видел, чтобы она пролила хоть слезинку.
Впрочем, я могу вам рассказать нечто странное о похоронах Джулиена. Мэри-Бет совершила необычный поступок. Прощание устроили в главном зале, разумеется. Джулиен лежал в открытом гробу, очень красивый, и попрощаться с ним съехались Мэйфейры со всей Луизианы. Две улицы возле особняка были запружены экипажами и авто. Шел ливень, да еще какой! Казалось, ему не будет конца. Дождь стеной стоял вокруг дома. Но главное было не в этом. Родственники устроили бдение у гроба. Разумеется, это не были поминки перед погребением, как принято у ирландцев, слишком уж шумно они себя вели для такого случая, но вино и угощение подавали, и судья, естественно, напился вдребезги. И в какой-то момент, среди всего этого шума и суеты, в доме, где было полно людей и в зале, и в прихожей, и в задней столовой, и в библиотеке, и на лестнице – в общем, везде, – Мэри-Бет пододвинула к гробу стул с высокой спинкой, села, опустила руку в гроб и взяла мертвого Джулиена за руку. Она так и просидела на том стуле все время, погрузившись в дрему и склонив голову набок, не выпуская руки Джулиена, а родственники чередой шли прощаться, преклоняя колени перед гробом.
Очень трогательное зрелище. И как я ни ревновал к ней Джулиена при жизни, в эту минуту я ей все простил. Мне самому хотелось поступить так же. Покойный Джулиен был очень красив. Видели бы вы то море открытых зонтов на кладбище на следующий день! А когда гроб опустили в склеп, уверяю вас, внутри у меня что-то умерло. И в ту минуту Мэри-Бет подходит ко мне, обнимает меня за плечи и шепчет так, чтобы мне было слышно: «Au revoir, mon cher Julien!» Она сделала это для меня, я знаю. Она сделала это для меня, и это был ее самый добрый поступок по отношению ко мне за всю жизнь. И до своего смертного часа она отрицала, что Джулиен когда-либо писал автобиографию.
Тут я перевел его рассказ в другое русло, спросив, плакала ли на похоронах Карлотта.
– Вот уж нет. Даже не помню, была ли она там. Такая ужасная девочка. Угрюмая и враждебная. Мэри-Бет относилась к этому спокойно, но Джулиен всегда очень огорчался из-за нее, и Мэри-Бет приходилось его успокаивать. Джулиен как-то сказал мне, что Карлотта попусту растратит свою жизнь, точно так, как растратила его сестра, Кэтрин.
«Некоторым людям не нравится жить, – сказал он. Не странно ли это? – Они просто не выносят саму жизнь и воспринимают ее как какое-то ужасное заболевание». Тогда я просто рассмеялся. Но с тех пор я часто вспоминаю эти слова. Джулиен любил жизнь. По-настоящему любил. Он первый в семье купил автомобиль. Вы не поверите, это был «Штутц-Бэркат»! И он катался в этой штуковине по всему Новому Орлеану. Он обожал автомобильные прогулки!
Обычно он усаживался на переднее сиденье рядом со мной – я, разумеется, садился за руль, – завернутый в плед, в защитных очках, и хохотал и веселился всю поездку, особенно когда мне приходилось вылезать из машины, чтобы завести ручкой эту колымагу! Впрочем, это действительно было весело. Стелла тоже любила эту машину. Жаль, у меня ее нет теперь. Знаете, Мэри-Бет пыталась подарить ее мне, а я отказался. Наверное, не хотел за ней смотреть. Следовало все же принять подарок.
Мэри-Бет позже подарила эту машину одному из своих кавалеров, какому-то ирландскому парню, которого наняла кучером. Насколько я помню, он ничего не смыслил в лошадях. Да ему и не нужно было. Кажется, позже он стал полицейским. И она подарила ему машину. Я знаю, потому что однажды видел его в этой машине, мы поговорили, и он рассказал мне о подарке. Разумеется, он ни слова не сказал против бывшей хозяйки. На это ему ума хватило. Но представьте только, что ваша хозяйка запросто дарит вам машину. Можете мне поверить, некоторые фокусы Мэри-Бет доводили ее родственников до бешенства. Но они не осмеливались говорить с ней об этом. А она держалась как ни в чем не бывало и поступала так, как ей заблагорассудится, словно самые странные номера, которые она выкидывала, были абсолютно в порядке вещей.
Но знаете, несмотря на всю ее холодность, она любила жизнь ничуть не меньше Джулиена. По-настоящему любила. Да, Джулиен жил со вкусом. Его и стариком-то нельзя было назвать.
Джулиен рассказал мне, как они вместе с Кэтрин развлекались до войны. Он проделывал с ней тот же трюк, что и с Мэри-Бет. Только в те дни еще не было никакого Сторивилла. Они отправлялись на Галлатен-стрит, в прибрежный бар с самой дурной репутацией. Кэтрин наряжалась молодым матросом, а голову обвязывала бинтами, чтобы спрятать волосы.
«Она была восхитительна, – говорил Джулиен, – видел бы ты ее тогда. А потом этот Дарси Монехан погубил ее. Она продала ему свою душу. Послушай меня, Ричард, если ты когда-нибудь будешь готов продать свою душу, то не продавай ее другому человеку. Даже думать об этом – скверное дело».
Джулиен часто говорил странные вещи. Конечно, к тому времени, когда я появился в том доме, Кэтрин была уже выжившей из ума старухой. Просто сумасшедшей, уверяю вас, упрямо бубнила одно и то же, действуя людям на нервы.
Обычно она сидела на скамейке на заднем дворе и разговаривала со своим покойным мужем, Дарси. Джулиен находил это отвратительным. Как и ее религиозность. И мне кажется, она имела какое-то влияние на Карлотту, хотя та и была совсем маленькой. Впрочем, я никогда не был в этом уверен. Карлотта часто ходила вместе с Кэтрин на мессу в собор.
Помню, как-то раз Карлотта жутко поругалась с Джулиеном, но я так и не узнал, из-за чего произошла ссора. Джулиен был таким приятным человеком, он так легко нравился людям. Но этот ребенок не выносил его. Карлотта не могла даже находиться рядом с ним. Они закрылись в библиотеке и кричали друг на друга. Кричали по-французски, так что я не понял ни слова. Наконец Джулиен вышел и отправился наверх. В глазах его стояли слезы, лицо было оцарапано, и он прижимал к царапине платок. Думаю, эта маленькая чертовка напала на него. Это был единственный раз, когда я видел, что он плачет.
А эта ужасная Карлотта, холодная, злобная девчонка, просто стояла и смотрела, как он поднимается по лестнице, а потом заявила, что пойдет на крыльцо дожидаться возвращения папочки.
Мэри-Бет услышала и сказала: «Что ж, тебе придется ждать очень долго, потому что отец уже напился в клубе и в карету его посадят не раньше десяти. Так что надень пальто, прежде чем выходить на улицу».
Мэри-Бет и не думала язвить, это был просто совет, высказанный ровным тоном, каким она говорила всегда, но видели бы вы, как дочь взглянула на нее в тот момент. Думаю, Карлотта винила мать в том, что отец пьет, и, если я прав, тогда это было очень глупо с ее стороны, хотя какой спрос с ребенка. Такой человек, как Дэниел Макинтайр, все равно стал бы пить, женись он хоть на Деве Марии, хоть на вавилонской блуднице. Для него это было все равно. Он сам мне рассказывал, как умер от пьянства его отец, а до этого его дед. И тому и другому было всего лишь по сорок восемь. И судья боялся, что он тоже умрет в сорок восемь. Не знаю, удалось ли ему пережить свои сорок восемь. Вы же знаете, у его семьи были деньги. Много денег. Если вы спросите меня, то я скажу, что благодаря Мэри-Бет судья Макинтайр продержался гораздо дольше, чем мог бы в любом другом случае.
Но Карлотта никогда этого не понимала. И даже не пыталась понять. Мне кажется, Лайонел понимал, да и Стелла тоже. Оба любили своих родителей, по крайней мере мне всегда так казалось. Может быть, временами Лайонел чуть стыдился судьи, но он был хороший мальчик, преданный сын. А Стелла просто обожала мать и отца.
Ох уж этот Джулиен. Помню, в последний год жизни он совершил непростительную вещь. Повез Лайонела и Стеллу осматривать Французский квартал, так называемые непристойные дома, а ведь ребятишкам тогда было всего лишь десять и одиннадцать лет – я не шучу! И знаете, я полагаю, что он проделывал такое не впервые. Думаю, просто на этот раз он не сумел скрыть от меня эту безумную затею. И знаете, он нарядил Стеллу как мальчика, в матросский костюмчик, и выглядела она очень славно. Они весь вечер разъезжали по улицам Французского квартала, он показывал им, где находятся шикарные заведения, хотя, конечно, внутрь он их не заводил – уверен, даже Джулиену подобное не сошло бы с рук, – но одно могу сказать наверняка: во время прогулки они пили.
Когда гуляки вернулись домой, я не спал. Лайонел вел себя тихо, он всегда был спокойный мальчик. Но Стелла вся горела от возбуждения после того, что увидела – всех этих женщин прямо на улице, возле притонов. Мы уселись на лестнице, Стелла и я, и долго шептались, обсуждая прогулку, после того как Лайонел помог Джулиену подняться к себе на третий этаж и уложил его спать.
Потом мы со Стеллой отправились на кухню и открыли бутылку шампанского. Она заявила, что достаточно взрослая и вправе выпить глоток-другой; конечно, она не стала меня слушать, да и кто я был такой, чтобы останавливать ее. Дело кончилось тем, что она, Лайонел и я протанцевали на заднем дворике до самого рассвета. Стелла танцевала регтайм-дэнс, которому научилась во время прогулки. Она сказала, что Джулиен отвезет их в Европу и покажет весь мир, но, разумеется, ничего этого не произошло. Думаю, они знали не больше моего, сколько лет Джулиену. Когда я увидел на могильной плите год рождения – 1828, то испытал шок, уверяю вас. Только тогда я многое понял. Неудивительно, что он был способен заглядывать в будущее, – ведь на его глазах прошел целый век.
И Стелле предстояло прожить долгую жизнь. Как-то она сказала несколько слов, которых мне не забыть. Произошло это спустя много лет после смерти Джулиена. Мы вместе обедали в ресторане «У двух сестер». В то время у нее уже была Анта, ну и, разумеется, она не стала утруждаться, чтобы выйти замуж или хотя бы назвать отца. Это еще та история, я вам скажу. Из-за нее все общество буквально пришло в бешенство. Но о чем это я говорил? Мы обедали, и она сказала, что будет жить столь же долго, как Джулиен. Сказала, что Джулиен взглянул на ее ладонь и изрек предсказание. Она собиралась жить долго.
Подумать только! Пасть от руки Лайонела в неполных тридцать лет! Боже мой! Но вы ведь понимаете, что за всем этим стояла Карлотта?
К этому времени Ллуэллин уже едва шевелил языком. Я принялся расспрашивать его о Карлотте и о выстреле, но он не стал об этом больше говорить. Разговор начал пугать его. Он перевел его на другую тему и принялся бормотать о том, как бы ему хотелось получить автобиографию Джулиена. По его словам, он готов был все отдать, чтобы однажды попасть в особняк и забрать рукопись, если она до сих пор хранится в той комнате наверху. Но пока там живет Карлотта, у него нет ни малейшего шанса.
– Знаете, там есть чердак, где устроены кладовые под крышей, вдоль всего дома. С улицы ничего не видно, но это так. Джулиен хранил там свои сундуки. Бьюсь об заклад, именно туда Мэри-Бет спрятала его автобиографию. Она даже не стала утруждаться, чтобы сжечь ее. Это было не в ее характере. Просто она не хотела, чтобы бумаги попали в мои руки. А затем в доме поселилась та гадина Карлотта. Кто знает, что она сделала со всеми вещами Джулиена?
Не желая упускать возможности, я настойчиво поинтересовался, не происходило ли в доме чего-нибудь странного, сверхъестественного. (Имея в виду других призраков, не вызванных Джулиеном.) Это был, конечно, один из тех наводящих вопросов, каких я стараюсь избегать, но за несколько часов, проведенных со мной, Ллуэллин ни словом не обмолвился по этому поводу, если не считать странного случая с Джулиеном. Мне этого было мало, я хотел услышать что-то еще.
Его реакция на мой вопрос о привидениях была очень бурной.
– А, вот вы о чем, – сказал он. – Это было ужасно, просто ужасно. О таком не рассказывают. Кроме того, скорее всего, со мной сыграло шутку мое воображение.
Он почти совсем отключился. Я помог ему добраться до квартиры над книжной лавкой. Он снова и снова повторял, что Джулиен оставил ему деньги на дом и на лавку. Джулиен знал, что Ллуэллин любит поэзию и музыку и что ему ненавистна его работа клерком. Джулиен хотел дать ему возможность обрести свободу, что и сделал. Но единственной книгой, которой не хватало Ллуэллину, было жизнеописание Джулиена.
Мне больше так и не удалось вызвать его на такую долгую и откровенную беседу. Когда я вновь попытался поговорить с Ллуэллином несколько дней спустя, он держался вежливо, но очень осторожно. Извинился за то, что выпил лишнего и чересчур много болтал, хотя, как он сказал, ему понравилась наша встреча. Я не сумел еще раз уговорить его отобедать со мной или побеседовать подробно о Джулиене Мэйфейре.
Я еще несколько раз заглядывал к нему в лавку. Задавал ему много вопросов о семье Мэйфейр. Но я так и не смог вновь завоевать его доверие. Однажды я снова спросил, правду ли говорят люди, что дом на Первой улице посещают привидения. Об этом ходило столько всяких слухов.
Лицо его приняло то самое выражение, которое я видел в первую нашу встречу. Он отвел глаза и вздрогнул.
– Не знаю, – сказал он. – Может, там и было привидение, как вы говорите, я не люблю думать о таких вещах. Мне всегда казалось, что это… наказание свыше, знаете ли, что мне все пригрезилось.
Когда я на него нажал, возможно излишне, он признался, что Мэйфейры – довольно странное семейство.
– Не дай вам бог досадить этим людям. Взять, к примеру, Карлотту Мэйфейр. Она настоящее чудовище, без преувеличения.
Выглядел он при этом очень смущенным. Я спросил, не навредила ли она ему чем-нибудь, а он лишь отмахнулся, сказав, что она всем вредит. Было видно, что он встревожен, сбит с толку. Затем он произнес нечто весьма любопытное, и я записал его слова тотчас по возвращении в отель. Он сказал, что никогда не верил в жизнь после смерти, но когда он думает о Джулиене, то приходит к убеждению, что тот все еще где-то существует.
– Знаю, вы сочтете, что я сошел с ума, раз говорю такое, – сказал он, – но готов поклясться, что это истина. Ночью, после нашей с вами первой встречи, мне приснился Джулиен. Он многое мне сказал. Когда я проснулся, то не смог ясно припомнить весь сон, но у меня осталось ощущение, будто Джулиен не хочет, чтобы мы с вами снова беседовали. Я и сейчас не хотел ни о чем говорить, но… в общем, мне кажется, я должен был вам это сказать.
Я ответил, что верю ему. Ллуэллин продолжал рассказывать о Джулиене, который во сне был не таким, каким он его помнил. Что-то в его образе определенно изменилось.
– Он показался мне мудрее, добрее, как раз таким, каким и должен быть, по нашим представлениям, любой, кто отошел в иной мир. И он не выглядел старым. Впрочем, и молодым его тоже нельзя было назвать. Я никогда не забуду этот сон. Он был… абсолютно реальный. Готов поклясться, что Джулиен стоял у моей кровати. И одну вещь, которую он сказал, я все-таки запомнил. Он сказал, что в жизни есть неизбежные явления, но и их можно предотвратить. 
– Какие явления? – спросил я.
Он покачал головой. И больше не сказал ни слова, несмотря на все мои попытки надавить на него. Однако он признал, что не помнит, чтобы Джулиен запрещал нам разговаривать. Но уже то, что Джулиен появился в его сне, заставило Ллуэллина почувствовать себя предателем. Мне так и не удалось заставить его повторить эту историю, когда представился следующий случай встретиться.
В последний раз я видел Ллуэллина в конце августа 1959 года. Это был уже совсем больной человек. У него сильно дрожали губы и левая рука, а речь была не совсем ясная. Я понимал его с трудом. Я честно признался, что его рассказ о Джулиене означал для меня очень много и что я до сих пор интересуюсь историей семьи Мэйфейр.
Сначала мне показалось, что он не вспомнил ни меня, ни нашу с ним встречу, – такой отрешенный у него был вид. Потом он, видимо, узнал меня и разволновался.
– Пройдемте со мной в подсобку, – сказал он, безуспешно пытаясь подняться из-за конторки; пришлось мне помочь ему. Он нетвердо держался на ногах. Мы прошли в дверной проем, завешанный пыльной шторой, и оказались в маленьком складском помещении; там он остановился и уставился на что-то, но я ничего не увидел.
Он как-то странно рассмеялся и махнул рукой, словно отпуская кого-то. Затем он достал коробку, откуда вынул трясущимися руками пачку фотографий. На всех снимках был Джулиен. Ллуэллин передал мне фотографии и, казалось, хотел что-то произнести, но язык его не слушался.
– Не могу выразить, что они значат для меня, – сказал я.
– Понимаю, – ответил он. – Потому и хочу, чтобы они хранились у вас. Вы единственный, кто сумел понять Джулиена.
И тогда мне стало грустно, ужасно грустно. Действительно ли я сумел понять этого человека? Наверное, да. Ллуэллин представил мне Джулиена Мэйфейра как живого, и я нашел его неотразимым.
– Моя жизнь была бы совсем другой, – сказал он, – если бы не встреча с Джулиеном. Знаете, я потом больше не встретил никого, кто мог бы с ним сравняться. А еще этот магазин, не знаю, как бы я выжил без него, хотя в конце концов я мало чего достиг.
Тут он словно отмахнулся от всех мрачных мыслей и улыбнулся мне.
Я задал ему еще несколько вопросов, но он тоже от них отмахивался. Наконец один вопрос его заинтересовал.
– Джулиен страдал перед смертью? – спросил я.
Старик задумался, затем покачал головой:
– Нет, не очень. Разумеется, ему не нравилось, что он парализован. Да и кому такое понравится? Но он любил книги. Я все время читал ему. Умер он ранним утром. Я знаю это, потому что просидел с ним до двух часов ночи, затем погасил лампу и спустился вниз.
Ну вот, около шести утра меня разбудила буря. Полил такой сильный дождь, что с подоконников текло. И клены перед домом оглушительно шумели. Я тут же побежал наверх посмотреть, как там Джулиен. Его кровать стояла как раз у окна.
Ну и что вы думаете? Ему как-то удалось сесть и открыть окно; он так и умер, перегнувшись через подоконник, лежал с закрытыми глазами, такой умиротворенный, будто хотел сделать глоток свежего воздуха, и когда ему это удалось, то силы оставили его и он упал замертво, словно заснул, склонив голову набок. Это было бы очень мирное зрелище, если бы не буря, потому что дождь лил прямо на него и ветер задувал в комнату листья.
Позже врачи сказали, что у него случился обширный удар. Вообще непонятно, как он сумел открыть окно. Я тогда промолчал, но, знаете ли, мне пришла в голову мысль…
– Да? – с готовностью откликнулся я.
Но Ллуэллин лишь пожал плечами и затем продолжил чрезвычайно невнятно:
– Мэри-Бет буквально обезумела, когда я позвал ее. Она стащила его с подоконника и уложила на подушку. Даже ударила его по щеке. «Просыпайся, Джулиен, – кричала она, – не оставляй меня так рано!» Мне чертовски трудно было закрыть окно. А потом одну фрамугу все-таки сорвало с петель. Такая жуть.
Затем наверх поднялась эта ужасная Карлотта. Все люди как люди – подходили поцеловать его, отдать дань уважения; дочка Реми, Дорогуша Милли, помогала нам прибирать постель. Но эта жуткая Карлотта даже приблизиться к нему не захотела, не то чтобы помочь нам. Просто стояла на лестничной площадке, сцепив руки на животе, словно маленькая монашка, и смотрела в дверь.
Там была Белл, прелестная Белл. Ангелочек Белл. Она пришла со своей куклой и ударилась в слезы. Потом Стелла забралась на кровать и улеглась рядом с Джулиеном, положив руку ему на грудь.
Белл сказала: «Просыпайся, дядя Джулиен». Наверное, слышала, как ее мама говорила это. Ах, Джулиен, бедный милый Джулиен. Он в конце концов обрел мир и покой – голова на подушке, веки сомкнуты.
Ллуэллин заулыбался, тряся головой, а затем начал тихо смеяться, как будто вспомнил нечто трогательное. Он что-то сказал, но что именно, нельзя было разобрать. Затем он с трудом прокашлялся.
– Ах эта Стелла, – сказал он. – Все любили Стеллу. Кроме Карлотты. Эта змея никогда ее не любила… – Голос его затих.
Я попробовал проявить настойчивость, еще раз прибегнув к наводящим вопросам, которые я взял себе за правило не задавать. Завел разговор о привидениях. Упомянул, что очень многие люди считали, будто в особняке водятся привидения.
– Думаю, если бы это было так, вы бы знали, – сказал я.
Не уверен, что Ллуэллин понял меня. Он вернулся за свою конторку, сел и, когда я уже решил, что ответа мне не дождаться, вдруг заговорил. По его словам выходило, будто в доме было что-то не так, но он не знал, чем это объяснить.
– Там было нечисто, – сказал он, и на лице его вновь появилось отвращение. – Я мог бы поклясться, они все об этом знали. Иногда у меня возникало такое чувство, будто… за нами кто-то все время наблюдает.
– Может, за этим что-то скрывалось? – не отставал я от старика – я ведь тогда был молод, безжалостен и полон любопытства, к тому же еще не понимал, что значит быть старым.
– Я пытался обсудить это с Джулиеном, – ответил Ллуэллин, – говорил, что оно в комнате, рядом с нами, что мы не одни, что оно… наблюдает за нами. Но каждый раз он посмеивался, как любил посмеиваться над всем остальным. Он уверял меня, что нельзя быть таким стеснительным. Но я мог бы поклясться, что оно было там! Оно появлялось каждый раз, когда мы с Джулиеном… сами знаете… были вместе.
– А вы сами видели что-нибудь?
– Только в последние дни, – сказал он, потом еще что-то добавил, но я не смог разобрать. Когда же я опять начал настаивать, он покачал головой и многозначительно поджал губы, что было его привычкой. Затем он перешел на шепот. – Должно быть, мне все привиделось. Но я мог бы поклясться, что в те последние дни, когда Джулиен был уже совсем плох, оно точно было там. Оно было в комнате Джулиена, оно было в его постели.
Старик взглянул на меня, как бы оценивая мою реакцию. Уголки его губ скривились в усмешке, глаза поблескивали из-под кустистых бровей.
– Жуткое, жуткое существо, – прошептал он, качая головой, и его всего передернуло.
– Вы видели его?
Он отвел взгляд. Я задал еще несколько вопросов, но уже понимал, что потерял его внимание. Когда он снова заговорил, я сумел разобрать несколько слов: другие обитатели дома знали об этом существе, знали и притворялись, что не знают.
Потом он взглянул на меня и сказал:
– Они не хотели, чтобы я знал о том, что им известно. Они все знали. Я сказал Джулиену: «В этом доме есть еще кто-то, и ты его знаешь, как знаешь его вкусы и прихоти, но ты отказываешься признаться мне в этом». А он ответил: «Да брось ты, Ричард» – и использовал всю свою силу убеждения, так сказать, чтобы заставить меня, знаете ли, позабыть обо всем. А затем, в ту последнюю неделю, в ту ужасную последнюю неделю, существо появилось в его комнате, в его постели. Я знаю точно. Я проснулся в кресле и увидел его. Уверяю вас. Я увидел его. Это был призрак мужчины, и он занимался любовью с Джулиеном. Боже мой, какое зрелище. Я ужаснулся, потому что понял: этот мужчина не настоящий. Он не мог быть настоящим. И тем не менее я видел его.
Ллуэллин отвел взгляд, и губы его задрожали еще сильнее. Он пытался вынуть из кармана носовой платок, но у него ничего не получалось, а помочь ему я не решился.
Я принялся дальше расспрашивать его, формулируя вопросы как можно мягче. Мой собеседник либо не слышал меня, либо не хотел отвечать. Старик обмяк на стуле, и вид у него был такой, словно в любую минуту он мог умереть от дряхлости.
Потом он покачал головой и заявил, что больше не в состоянии разговаривать. Вид у него действительно был крайне изможденный. Ллуэллин сказал, что больше не проводит в лавке целый день и скоро отправится наверх. Я сердечно поблагодарил его за фотографии, а он пробормотал, что был рад повидать меня и ждал моего прихода, чтобы подарить эти снимки.

Больше я никогда не видел Ричарда Ллуэллина. Он умер через пять месяцев после нашей последней беседы, в начале 1959 года. Похоронили его на Лафайеттском кладбище, недалеко от Джулиена.
Можно было бы привести здесь и другие истории о Джулиене. Вероятно, многое еще предстоит обнаружить.
Но для целей данного повествования достаточно упомянуть лишь тот факт, что у Джулиена был еще один друг, о котором нам известно: мужчина, пользовавшийся его особым расположением. Этот мужчина уже описан в досье как судья Дэниел Макинтайр. Позже он женился на Мэри-Бет Мэйфейр.
Но у нас появится повод рассказать о Дэниеле Макинтайре в связи с Мэри-Бет. Поэтому будет правильно, если мы сейчас перейдем в нашем повествовании к самой Мэри-Бет, последней великой Мэйфейрской ведьме девятнадцатого века и единственной, кто мог соперничать в силе с ее предками восемнадцатого века.

Было десять минут третьего. Майкл остановился только потому, что не мог иначе. Глаза закрывались, и ему ничего не оставалось, кроме как сдаться и немного поспать.
Он посидел немного, вперив взгляд в папку, которую только что закрыл. Стук в дверь заставил его вздрогнуть.
– Войдите, – сказал он.
Тихо вошел Эрон. На нем были пижама и шелковый клетчатый халат, перетянутый поясом.
– У тебя усталый вид, – сказал он. – Отдохни.
– Придется, – согласился Майкл. – В молодости я мог долго продержаться, накачиваясь кофе. Но те дни в прошлом. Глаза просто слипаются.
Он откинулся в кожаном кресле, поискал в кармане сигареты и закурил. Потребность поспать внезапно стала такой неотвратимой, что он закрыл глаза и чуть не выронил сигарету. Мэри-Бет, думал он, я должен прочесть о Мэри-Бет. Так много вопросов…
Эрон устроился в кресле с подголовником, стоявшем в углу.
– Роуан отменила заказ на ночной рейс, – сообщил он. – Завтра ей придется лететь с пересадкой, так что в Новом Орлеане она будет во второй половине дня.
– Как тебе удается узнавать такие вещи? – сонно спросил Майкл, но на самом деле его интересовало совсем другое. Он еще раз лениво затянулся сигаретой и уставился перед собой, в тарелку с нетронутыми бутербродами, которые превратились в засохшую массу. Он так ничего и не поел. – Отлично. Если я проснусь в шесть и сразу начну читать, то к вечеру как раз закончу.
– А потом мы поговорим, – сказал Эрон. – Нам нужно о многом поговорить, прежде чем ты увидишься с ней.
– Знаю. Поверь мне, я все понимаю. Скажи, Эрон, какого черта я ввязался в это дело? Зачем? Почему я вижу этого человека с самого детства? – Он опять затянулся. – А ты не боишься этого призрака?
– Конечно боюсь, – ответил Эрон без малейшего сомнения.
Майкл удивился:
– Значит, ты веришь во все это? И ты сам его видел?
Эрон кивнул:
– Видел.
– Слава богу. Каждое слово этой истории имеет совсем другое значение для нас, чем для того, кто его не видел! Для того, кто не представляет, каково это – увидеть воочию привидение.
– Я поверил прежде, чем увидел, – сказал Эрон. – Мои коллеги видели. И сообщили в своих отчетах о том, что пережили. И, как закаленный представитель Таламаски, я принял на веру их показания.
– В таком случае ты веришь, что это существо способно убивать людей.
Эрон на секунду задумался.
– Раз уж зашла об этом речь, так и быть, скажу. И постарайся запомнить мои слова. Это существо может причинить человеку вред, но для этого ему приходится чертовски стараться. – Он улыбнулся. – Невольный каламбур, – пояснил он. – Я пытаюсь сказать, что Лэшер убивает в основном благодаря своему коварству. Разумеется, он способен на физические действия – передвигать предметы, обламывать деревья, швырять камни и тому подобное. Но он владеет своей силой неуклюже, без должной ловкости. Его самое сильное оружие – коварство и иллюзия.
– Он загнал Петира ван Абеля в склеп, – напомнил Майкл.
– Нет, Петир оказался там потому, что попал в ловушку. А произошло, скорее всего, следующее: он забежал в склеп сам в том состоянии безумия, когда уже не отличить иллюзию от реальности.
– Но зачем Петир стал бы делать это, когда его приводил в ужас…
– По́лно, Майкл, людей часто неотвратимо тянет к тому, чего они боятся.
Майкл ничего не сказал. Он снова затянулся сигаретным дымом, мысленно представив, как волны прибоя разбиваются о скалы на берегу океана. И он вспомнил ту минуту, когда стоял там с замерзшими пальцами и его шарф развевался на ветру.
– Короче говоря, не стоит переоценивать это привидение, – сказал Эрон. – Оно слабое. В противном случае ему бы не понадобилась семья Мэйфейров.
Майкл очнулся:
– Повтори, пожалуйста.
– Если бы оно не было слабым, ему бы не понадобилась семья Мэйфейр, – сказал Эрон. – Ему нужна их энергия. И когда оно нападает, то использует энергию жертвы.
– Ты сейчас напомнил мне то, что я сказал Роуан. Когда она спросила, не те ли привидения, которые я видел, сбросили меня со скалы в океан, я ответил, что они не могли сделать нечто подобное. Им просто не хватило бы сил. Будь они способны сбросить человека в море и потопить, они не стали бы являться людям в видениях. Им просто не нужно было бы поручать мне важную миссию.
Эрон промолчал.
– Понимаешь, о чем я? – спросил Майкл.
– Да. Но ее вопрос тоже не лишен смысла.
– Она спросила, почему я решил, что эти привидения не несут зла. Я пришел в ужас от такого вопроса, ну а ей он казался логичным.
– Может, так оно и есть.
– Но я уверен, что в них нет зла. – Майкл затушил сигарету. – Я знаю. Я знаю, что видел Дебору. И что она хочет, чтобы я противостоял этому призраку, Лэшеру. Я уверен в этом так, как уверен в том… кто я такой. Помнишь, что сказал тебе Ллуэллин? Я только что прочел об этом. Ллуэллин рассказал, что, когда Джулиен пришел к нему во сне, это был другой Джулиен. Более мудрый, чем тот, каким он был при жизни. Ну вот, точно так было и с Деборой в моем видении. Дебора хочет остановить эту тварь, которую она и Сюзанна призвали в свой мир, в их семью!
– Тогда возникает вопрос. Зачем Лэшеру было показываться тебе?
– Да. Мы пошли по кругу.
Эрон выключил свет в углу, затем настольную лампу. Оставалась лампа на тумбочке возле кровати.
– Я распоряжусь, чтобы тебя разбудили в восемь. Думаю, ты успеешь закончить всю папку к вечеру, если не раньше. Тогда мы поговорим, и ты сможешь прийти к какому-то… в общем, скажем… решению.
– Пусть меня разбудят в семь. Одно преимущество моего возраста. Меня чаще клонит в сон, но сплю я меньше. Так что будет нормально, если мне позвонят в семь. И еще, Эрон…
– Да?
– Ты так и не ответил мне насчет вчерашнего вечера. Ты видел то существо, когда оно стояло прямо передо мной, по другую сторону ограды? Видел или нет?
Эрон открыл дверь. Ему, похоже, не хотелось отвечать. Затем он все-таки произнес:
– Да, Майкл. Я видел его. Видел очень четко и ясно. Как никогда четко и ясно. Он улыбался тебе. Мне даже показалось, что он… протягивает к тебе руки. Насколько я понял, он тебя приветствовал. Ладно, мне пора идти, а тебе пора ложиться спать. Поговорим утром.
– Погоди минуту.
– Гаси свет, Майкл.

Он проснулся от телефонного звонка. Солнечный свет из окон достигал изголовья кровати. В первый момент он не мог понять, где он и что с ним. Еще секунду назад с ним разговаривала Роуан. Говорила, что очень хочет видеть его там, прежде чем они закроют крышку. Какую крышку? Ему вспомнилась безжизненная белая рука на фоне черного шелка.
Тогда Майкл сел в кровати и, увидев письменный стол, портфель, сваленные грудой папки, прошептал:
– Крышка гроба ее матери.
Он сонно уставился на звонящий телефон. Потом поднял трубку и услышал голос Эрона:
– Спускайся к завтраку, Майкл.
– Она уже вылетела, Эрон?
– Она только что выехала из больницы. Я ведь говорил тебе вчера вечером, что ей предстоит пересадка. Думаю, она доберется до гостиницы не раньше двух. Похороны назначены на три. Слушай, если ты не хочешь спускаться, мы пришлем завтрак к тебе в номер, но ты должен поесть.
– Да, лучше пришлите завтрак сюда, – сказал Майкл. – И еще одно, Эрон. Где состоятся похороны?
– Майкл, не вздумай удрать, после того как прочтешь материалы. Это было бы несправедливо по отношению ко всем.
– Я и не собирался так поступать, Эрон. Поверь. Просто мне нужно знать. Где пройдет церемония?
– Похоронное бюро «Лониган и сыновья». Мэгазин-стрит.
– Да мне ли не знать, где находится это бюро. – Бабушка, дедушка и отец – всех хоронили «Лониган и сыновья». – Не беспокойся, Эрон, я останусь здесь. Заходи, составишь компанию, если хочешь. Ладно, пора вставать.
Он быстро принял душ, переоделся в свежее, и когда вышел из ванной, то увидел, что завтрак уже его ждет: на подносе, покрытом кружевной салфеткой, стояло несколько тарелок под высокими блестящими серебряными колпаками. Засохшие бутерброды исчезли. Кровать была застелена. Около окна появились свежие цветы. Майкл улыбнулся и покачал головой. Он на секунду представил Петира ван Абеля в небольшой уютной комнате амстердамской Обители семнадцатого века. Неужели пришла и его, Майкла, очередь приобщиться к организации? Неужели ему расставляются ловушки, манящие надежностью, легальностью и безопасностью? И что Роуан скажет на все это? Ему столько еще придется объяснить Эрону насчет Роуан…
Задумчиво потягивая кофе, он открыл следующую папку и начал читать.

18

Роуан смогла наконец отправиться в аэропорт только в половине шестого утра. За рулем «ягуара» сидел Слэттери, а она инстинктивно и обеспокоенно не сводила остекленевших красных глаз с дороги, чувствуя себя не в своей тарелке оттого, что передала руль другому. Но Слэттери согласился присмотреть за «ягуаром» в ее отсутствие, и поэтому она решила, что ему следует привыкнуть к новому авто. Кроме того, ей хотелось сейчас только одного – оказаться в Новом Орлеане. На остальное наплевать.
Ее последнее дежурство в больнице прошло почти так, как она планировала. Несколько часов ушло на то, чтобы совершить обход вместе со Слэттери, представить его пациентам, медсестрам, практикантам и стажерам, сделать все возможное, чтобы ее уход прошел как можно менее болезненно для всех. Далось ей это нелегко. Слэттери был ненадежным и завистливым человеком. Он без конца высказывал недовольство себе под нос, высмеивая пациентов, медсестер и врачей, но так, чтобы слышала Роуан, словно она полностью разделяла его взгляды, тогда как ничего подобного не было. Он не мог относиться по-доброму к тем, кто, по его мнению, стоял на более низкой ступени. Но в нем засело столько амбиций, что он не мог быть плохим врачом. Профессионал из него получился дотошный и умный.
И хотя Роуан с неохотой оставляла на него свое дело, она радовалась, что он оказался рядом. В ней все больше крепла уверенность, что в эту больницу она больше не вернется. Роуан пыталась уговорить себя: нет, мол, никаких оснований так думать, – и все же никак не могла отделаться от этих мыслей. Внутренний голос подсказывал ей подготовить Слэттери к тому, что заменять ее предстоит неопределенно долгое время. Так она и поступила.
Затем, в одиннадцать вечера, когда настала пора ехать в аэропорт, один из ее больных – случай аневризмы – пожаловался на сильную головную боль и внезапную слепоту. Это могло означать только то, что у него снова началось кровотечение. Пришлось Роуан и Слэттери немедленно приступить к операции, которая была назначена по расписанию на следующий вторник, когда оперировать должен был Ларк.
Никогда еще Роуан не переступала порог операционной в таком встревоженном состоянии; даже когда ей помогали облачаться в стерильный халат, она волновалась по поводу отложенного рейса в Новый Орлеан, по поводу похорон, по поводу пересадки в Далласе, где была опасность застрять на несколько часов и приехать уже после того, как ее мать опустят в землю.
Затем, влетев в операционную, она подумала: «Я здесь в последний раз. Больше я сюда не вернусь, хотя откуда такая уверенность – не знаю».
Наконец в голове опустилась обычная завеса, отрезав ее от прошлого и будущего. Пять часов она простояла у операционного стола вместе со Слэттери, не позволяя ему взять всю тяжесть операции на себя, хотя знала, что он рвется в бой.
Она провела рядом с пациентом в реанимации еще сорок пять минут. Ей не хотелось оставлять его. Несколько раз она опускала руки ему на плечи и прибегала к своему излюбленному методу: представляла, что сейчас происходит внутри его мозга. Помогала ли она ему в эту минуту или просто успокаивала саму себя? У нее не было ответа на этот вопрос. Тем не менее она продолжала мысленно работать, растрачивая уйму энергии, буквально нашептывая больному, что он теперь должен пойти на поправку, что поврежденную артерию она залатала.
– Живите долго, мистер Бенджамин, – прошептала она.
Роуан закрыла глаза и увидела, как циркулирует по мозгу кровь. По ее телу пробежала легкая дрожь. Положив ладонь больному на руку, она поняла, что он поправится.
Слэттери уже стоял в дверях, выбритый и бодрый после душа, готовый отвезти ее в аэропорт.
– Поехали, Роуан, нужно убираться отсюда, пока еще что-нибудь не случилось!
Она ушла к себе в офис, приняла душ в маленькой персональной душевой, переоделась в льняной костюм, решила, что звонить «Лонигану и сыновьям» в Новый Орлеан еще слишком рано, даже с учетом разницы во времени, и вышла из здания университетской клиники, чувствуя комок в горле. Столько лет жизни, подумала она, и на глаза навернулись слезы. Но она не позволила им пролиться.
– Все в порядке? – спросил Слэттери, отъезжая с парковки.
– Да, – сказала она. – Просто устала.
Ей до чертиков надоело плакать. Она за всю жизнь столько не плакала, сколько за последние несколько дней.
Пока Слэттери делал левый поворот, съезжая с магистрали на дорогу к аэропорту, она невольно подумала, что в нем не больше амбиций, чем в любом знакомом ей враче. Она знала совершенно определенно, что он презирает ее и что на то есть совершенно простые, банальные причины: она талантливейший хирург, она занимает ту должность, которую он жаждет получить, а еще она может вскоре вернуться.
По спине у нее пробежал холодок, и ей стало совсем скверно. Она понимала, что читает его мысли. Если ее самолет разобьется, он получит постоянное место работы. Она взглянула на Слэттери, их глаза встретились, и она увидела, что в его взгляде на мгновение промелькнуло смущение. Да, она читала его мысли.
Сколько раз за последнее время с ней происходило подобное, причем чаще всего, когда она была усталой. Возможно, в сонном состоянии механизм защиты ослабевал, и тогда в ней пробуждался этот маленький, ненавистный дар телепатии, который сообщал ей столь горестные знания, хотела она того или нет. Роуан почувствовала боль. Будь ее воля, она держалась бы подальше от этого человека.
Но с другой стороны, хорошо, что он так стремился получить этот пост, хорошо, что он согласился подменить ее и у нее появилась возможность уехать.
Она вдруг очень ясно поняла, что, несмотря на всю свою любовь к университету, ей абсолютно не важно, где заниматься медициной. Это мог быть любой хорошо оснащенный медицинский центр, способный предоставить необходимую материальную поддержку, медсестер и технический персонал.
Так почему бы не сказать Слэттери, что она не вернется? Почему бы ради него самого не покончить с раздирающим его конфликтом? По простой причине. Она не понимала, откуда взялась эта уверенность, что она прощается с Калифорнией навсегда. С этим был как-то связан Майкл, с этим была как-то связана ее мать, но в целом это было совершенно необъяснимое предчувствие.
Не успел Слэттери остановиться у обочины, как она уже открыла дверцу. Вышла из машины и надела сумку на плечо.
Слэттери тем временем достал ее чемодан из багажника, и она невольно уставилась на своего коллегу, чувствуя, как ее медленно охватывает знакомый неприятный холодок. В глазах Слэттери промелькнула злоба. Каким, должно быть, тяжким испытанием была для него прошлая ночь. Он так рвется к ее должности. И в нем столько неприязни к ней самой. Ни одна ее человеческая или профессиональная черта не вызывала в нем хоть каких-то добрых чувств. Он испытывал к ней крайнюю неприязнь. Она почувствовала это теперь, принимая чемодан из его рук.
– Счастливо тебе, Роуан, – сказал он с притворным радушием. Надеюсь, ты не вернешься .
– Слэт, – произнесла она, – спасибо тебе за все. Мне нужно сказать еще кое-что. Я думаю… В общем, скорее всего, я не вернусь.
Он едва сумел скрыть радость. Ей даже стало жаль его немного, когда она увидела, как он задергал губами, пытаясь сохранить на лице бесстрастное выражение. А потом ее саму охватила огромная радость.
– У меня такое предчувствие, – пояснила она. (Боже, как здорово!) – Разумеется, мне придется в свое время сообщить Ларку и сделать все официально…
– Разумеется.
– Так что можешь не церемониться и развесить на стене кабинета свои картинки, – продолжила Роуан. – Да, пользуйся машиной. Думаю, рано или поздно я пришлю за ней, но, скорее всего, поздно. Если захочешь купить ее, я предоставлю тебе скидку, каких ты не получал за всю жизнь.
– Что бы ты сказала насчет десяти тысяч наличными? Понимаю, что это не…
– Согласна. Выпишешь мне чек, когда я пришлю свой новый адрес.
Она махнула рукой и направилась к стеклянным дверям, купаясь в сладком возбуждении, как в солнечных лучах. Усталая, невыспавшаяся, она все равно не могла не ощутить важность момента. У билетной стойки она подтвердила, что летит первым классом, в один конец.
Забрела в сувенирную лавку и купила большие темные очки, которые показались ей шикарными, и книжку в дорогу – абсурдную мужскую фантазию, полную невероятных шпионских страстей и смертельного риска. Тоже своего рода шикарная вещь.
«Нью-Йорк таймс» сообщала, что в Новом Орлеане жарко. Хорошо, что она надела белый льняной костюм; к тому же он ей шел. Несколько минут Роуан провела в туалетной комнате: расчесала волосы, тронула губы бледной помадой и чуть подрумянила щеки, чего не делала уже много лет. Потом она надела темные очки.
Сидя на пластиковом стуле у выхода на посадку, она ощутила себя абсолютно ничем не связанной. Ни работы, ни прежнего уюта в тайбуронском доме. Ни машины Грэма, в которой Слэт сейчас едет в Сан-Франциско, радостно вцепившись в руль. Можешь взять ее себе, доктор. Бесплатно. Без всяких сожалений.
Потом Роуан подумала о матери, представила себе, как та лежит, мертвая и холодная, на столе в похоронном бюро «Лониган и сыновья». И никакие скальпели тут не помогут. В который раз ее медленно окутала темнота среди всего этого зловеще яркого света флуоресцентных ламп и монотонного гудения попутчиков, собравшихся ярким ранним утром в зале ожидания, все, как один, в синих дорожных костюмах и с чемоданами. Она вспомнила, что говорил Майкл о смерти: для большинства из нас это единственное сверхъестественное явление в жизни. И подумала, что он прав.
Снова беззвучно подступили слезы. Хорошо, что на ней темные очки. На похороны съедутся Мэйфейры, много-много Мэйфейров…
Она сразу уснула, как только села в самолет.

19

ДОСЬЕ МЭЙФЕЙРСКИХ ВЕДЬМ
Часть VI
ИСТОРИЯ СЕМЕЙСТВА С 1900 ПО 1929 ГОД
Методы исследования в двадцатом веке 

Как упоминалось ранее, в предисловии к той части досье, где описываются события девятнадцатого века, с каждым десятилетием наши источники информации о семье Мэйфейров становились все обширнее и надежнее.
Накануне двадцатого века Таламаска не отказалась от своих традиционных методов исследования и впервые прибегла к услугам профессиональных детективов. Ряд таких людей работали для нас в Новом Орлеане и до сих пор работают. Они не только отлично собирают всевозможные слухи, но и расследуют отдельные интересующие нас случаи с помощью многочисленных архивов, опрашивают десятки людей, связанных с семьей Мэйфейров. Их методы во многом схожи с методами современных писателей-публицистов, когда те собирают материалы о реальных преступлениях.
Эти люди почти никогда не знают, кто мы такие. Свои сведения они сообщают в лондонскую Обитель. И хотя мы до сих пор посылаем наших специально обученных сотрудников в Новый Орлеан для «собирания слухов» и поддерживаем активную связь с другими наблюдателями, как делали на протяжении всего девятнадцатого века, эти частные детективы во многом повысили качество нашей информации.
В конце девятнадцатого и начале двадцатого века нам стал доступен еще один источник информации, который мы, за неимением лучшего, станем называть семейными преданиями. Здесь имеется в виду то, что, хотя Мэйфейры часто окружают своих здравствующих членов семейства абсолютной тайной и всячески избегают разговоров с посторонними о семейных делах, примерно с 1890-х годов они начали повторять небольшие истории, анекдоты и откровенные небылицы о своих предках из далекого прошлого.
Например, потомок Лестана, не сказавший ни слова о своей дорогой кузине Мэри-Бет, когда незнакомец на вечеринке дал ему повод посплетничать об этой особе, тем не менее рассказал несколько необычных историй о двоюродной бабушке Маргарите, которая когда-то танцевала со своими рабами. А позже внук этого родственника рассказал несколько анекдотов о старой мисс Мэри-Бет, с которой никогда не был знаком.
Разумеется, большая часть таких семейных преданий чересчур туманна, чтобы представлять для нас какой-нибудь интерес, и в основном касается «великолепного периода жизни на плантации», который для многих семейств в Луизиане превратился в миф и никоим образом не проливает свет на предмет нашего изучения. Однако иногда эти семейные предания совершенно непостижимым образом связывают обрывки сведений, полученных нами из других источников.
В тех случаях, когда легенды становились особенно прозрачными, я включал их в данное повествование. Но читатель должен понимать, что семейные предания – это всегда рассказ современника о ком-то или о чем-то из «туманного прошлого».
В начале двадцатого века у нас также появился тот источник информации, который мы называем «юридическими слухами», то есть сведения, поступавшие от секретарей, клерков, юристов и судей, лично знавших Мэйфейров и работавших с ними, а также их друзей и членов семейств – всех этих многочисленных не Мэйфейров.
Благодаря тому факту, что сыновья Джулиена – Баркли, Гарланд и Кортланд – стали известными юристами, и потому, что Карлотта Мэйфейр работает юристом, и потому, что многочисленные внуки Джулиена также занялись юриспруденцией, наша сеть юридических контактов разрослась настолько, что это трудно себе представить. В любом случае, финансовые сделки Мэйфейров настолько обширны, что в них участвует множество блюстителей закона.
Когда в двадцатом веке в семье начались раздоры, когда Карлотта затеяла борьбу за опекунство над дочерью Стеллы, когда возникли споры по поводу размещения капиталов, то эти «юридические слухи» стали богатым источником интересных подробностей.
Позвольте добавить в заключение, что по сравнению с девятнадцатым двадцатый век стал свидетелем еще многих событий, которые здесь нашли подробное отражение. И наши осведомители в двадцатом веке стали пользоваться многочисленными общественными изданиями, в которых упоминаются члены семейства. С течением времени фамилия Мэйфейр все чаще и чаще стала появляться в прессе.

Этнические изменения семейства 

По мере того как мы подводим наше повествование к 1900 году, мы должны отметить, что этнический характер семейства Мэйфейров менялся.
Хотя родословная семьи ведется с франко-шотландского союза, а в следующем поколении к ней примешалась кровь голландца Петира ван Абеля, после него семья была почти исключительно французской.
С 1826 года, однако, после брака Маргариты Мэйфейр и оперного певца Тирона Клиффорда Макнамары, семейство, на которое распространялось действие легата, начало довольно регулярно родниться с англосаксами.
Другие ветви – в основном потомки Лестана и Мориса – стойко оставались французами, и если когда-нибудь кто-то из них переезжал в Новый Орлеан, то предпочитал селиться «в городе», с франкоговорящими креолами, во Французском квартале или поблизости от него или же на Эспланейд-авеню.
Основной костяк семейства, на который распространялось действие легата, после брака Кэтрин с Дарси Монеханом прочно засел на окраине, в «американском» Садовом квартале. И хотя Джулиен Мэйфейр (наполовину ирландец) всю жизнь говорил по-французски и женился на франкоговорящей кузине, Сюзетте, он дал своим сыновьям явно американские или английские имена и позаботился о том, чтобы они получили американское образование. Его сын Гарланд с отцовского благословения женился на девушке из немецко-ирландской семьи. Кортланд также женился на девушке англосаксонских кровей, их примеру последовал в свое время и Баркли.
Как мы уже отмечали, в 1899 году Мэри-Бет вышла замуж за ирландца, Дэниела Макинтайра.
Хотя сыновья Кэтрин, Клэй и Винсент, всю жизнь говорили по-французски, оба женились на американках ирландского происхождения: Клэй взял в жены дочь преуспевающего владельца отеля, а Винсент – дочь немецко-ирландского пивовара. Одна из дочерей Клэя стала членом ирландского католического ордена Сестер милосердия (пойдя по стопам своей тети по отцу), который по сию пору пользуется финансовой поддержкой семьи. Правнучка Винсента поступила в тот же орден.
Мэйфейры французской ветви молились в соборе Святого Людовика во Французском квартале, но представители основной ветви семейства, защищенные легатом, начали посещать службы своей приходской церкви, Нотр-Дам, на Джексон-авеню, одной из трех церквей, нашедших поддержку Отцов Искупителей, которые стремились ответить чаяниям ирландских и немецких иммигрантов, поселившихся в прибрежной зоне, а также пожеланиям старых французских семейств. Когда в 1920-х годах эту церковь закрыли, то на Притания-стрит в Садовом квартале воздвигли приходскую часовню, явно предназначенную для богатых, которые не хотели ходить ни в ирландскую церковь Святого Альфонса, ни в немецкую церковь Святой Марии.
Мэйфейры посещали службы в этой часовне, и до сих пор жители Первой улицы ходят туда слушать мессу. Но еще в 1899 году Мэйфейры начали появляться по важным поводам в ирландской церкви Святого Альфонса – огромном, внушительном и красивом здании.
В этой церкви в 1899 году Мэри-Бет венчалась с Дэниелом Макинтайром, и с тех пор там проводятся все крещения Мэйфейров с Первой улицы. Дети Мэйфейров после исключения из хороших частных школ какое-то время ходили в приходскую школу при церкви Святого Альфонса.
Некоторые сведения о семье мы получаем от ирландских католических священников и монахинь этого прихода.
После смерти Джулиена в 1914 году Мэри-Бет редко говорила по-французски даже со своими французскими кузенами. Возможно, в семье постепенно отошли от этого языка. Карлотта Мэйфейр никогда на говорила по-французски, что касается Стеллы, Анты или Дейрдре, то вряд ли они знали больше чем несколько слов какого-либо иностранного языка.
Наши наблюдатели отмечали множество раз, что в речи Мэйфейров двадцатого века – Карлотты, ее сестры Стеллы, ее племянницы Анты и дочери последней, Дейрдре, – явно слышался ирландский акцент. Как и у многих новоорлеанцев, в их речи не улавливался французский или южноамериканский акцент. Но они обычно обращались к знакомым, используя полное имя, например: «Привет, как дела, Элли Мэйфейр?»; речь их была ритмична и содержала много повторений, совсем как у ирландцев. Типичным примером послужит следующий фрагмент, записанный во время похорон одного из Мэйфейров в 1945 году: «Брось, не рассказывай мне сказки, брось, Глория Мэйфейр, сама знаешь, я ни за что не поверю этому, и как тебе не стыдно говорить такое! Бедняжка Нэнси, у нее столько забот, сама знаешь, а она живет как святая, сама знаешь, и никто меня не переубедит!»
Что касается внешнего вида, то в Мэйфейрах столько намешано генов, что в любом поколении, в любое время появляются всевозможные сочетания цвета волос, телосложения, черт лица. У них нет характерной внешности. Тем не менее некоторые ученые Таламаски утверждают, что сравнение всех существующих фотографий, рисунков и репродукций портретов позволяет выявить ряд повторяющихся типажей.
Например, среди Мэйфейров можно выделить группу высоких светловолосых людей (куда входит Лайонел Мэйфейр), которые похожи на Петира ван Абеля; у всех у них зеленые глаза и волевые подбородки.
Также среди Мэйфейров часто встречаются очень бледные и хрупкие представители, все они голубоглазые и маленького роста; в эту группу можно отнести не только родоначальницу Дебору, но и Дейрдре Мэйфейр, наследницу этого поколения, «ведьму» и мать Роуан.
В третью группу входят темноглазые, темноволосые Мэйфейры с широкой костью; это и Мэри-Бет Мэйфейр, и два ее дяди, Клэй и Винсент, а также Анжелика Мэйфейр с Сан-Доминго.
Другие представители этого семейства – невысокие, черноглазые и черноволосые – очень похожи на французов, у каждого из них маленькая круглая голова, довольно большие глаза и волосы в мелкий завиток.
В последнюю группу можно объединить Мэйфейров с очень светлой кожей, русоволосых, сероглазых, стройных, неизменно высоких; в эту группу входят Шарлотта с Сан-Доминго (дочь Петира ван Абеля), Мари-Клодетт, которая привезла семью в Луизиану, дочь Стеллы, Анта Мэйфейр, и ее внучка – доктор Роуан Мэйфейр.
Агенты ордена также проследили семейное сходство между некоторыми Мэйфейрами. Например, доктор Роуан Мэйфейр из Тайбурона, Калифорния, похожа на своего предка Джулиена Мэйфейра гораздо больше, чем на любого светловолосого родственника.
А Карлотта Мэйфейр в юности очень напоминала Шарлотту.
(Автор этих строк считает своим долгом отметить следующее: что касается данного вопроса о внешнем сходстве, лично он ничего подобного не наблюдает при сравнении всех изображений! Какие-то черты у Мэйфейров общие, но различий несоизмеримо больше! Семью по внешним признакам не назовешь ни ирландской, ни французской, ни шотландской, ни какой-либо другой.)
При любом обсуждении ирландского влияния или ирландских корней нам не следует забывать об одном: история семьи такова, что ни в одном случае нельзя быть уверенным, кто является отцом какого-либо ребенка. И как покажут более поздние «предания», повторяемые потомками двадцатого века, кровосмешение в каждом поколении отнюдь не являлось секретом. Тем не менее определенно прослеживается ирландское культурное влияние.
Также следует отметить другой факт – за точность не ручаюсь: с начала девятнадцатого века семья начинает нанимать все больше и больше ирландцев в качестве домашней прислуги; эти ирландцы и стали бесценным источником информации для Таламаски. И теперь нелегко определить, каков их вклад в то, что мы видим в семье много ирландского.
Само по себе привлечение ирландских работников не имело никакого отношения к происхождению семьи. В этом районе так повелось издавна, что американцы ирландского происхождения шли в услужение, а жили они на так называемом Ирландском канале, в прибрежном районе, пролегавшем между верфями Миссисипи и Мэгазин-стрит, южной границей Садового квартала. Некоторые из них служили горничными и конюхами, жившими при доме; другие являлись на работу каждый день или только по определенным датам. В целом они не отличались той преданностью семье Мэйфейр, какая была у цветных и черных слуг, и гораздо охотнее, чем слуги предыдущих десятилетий, рассказывали о том, что происходило на Первой улице.
И хотя информация, предоставленная ими Таламаске, чрезвычайно важна, она все-таки носит определенный характер и оценивать ее следует осторожно.
Ирландские слуги, работавшие в доме и в саду, в целом имели склонность верить в привидения, в сверхъестественное и в способность мэйфейрских женщин вызывать определенные явления. Они были в высшей степени суеверными людьми. Поэтому их истории о том, что они видели или слышали, иногда граничат с фантазиями и часто содержат яркие зловещие описания.
Тем не менее этот материал является – по очевидным причинам – исключительно важным. И многое из того, о чем рассказали ирландские слуги, имеет для нас знакомые мотивы.
Учитывая все вышесказанное, мы не погрешим против истины, если отметим: к первому десятилетию этого века Мэйфейры с Первой улицы считали себя ирландцами, что часто проскальзывало в их разговорах, и в сознании многих, кто с ними общался – слуг и прочих, – они были самыми настоящими ирландцами со всеми их сумасшедшими выходками, эксцентричностью и склонностью к патологии. Несколько недоброжелателей отзывались о Мэйфейрах как о «буйно помешанных ирландцах». А немецкий священник из церкви Святого Альфонса однажды сказал, что Мэйфейры пребывают «в постоянной кельтской мгле». Кое-кто из соседей и друзей называл сына Мэри-Бет, Лайонела, «сумасшедшим ирландским пьяницей», а за его отцом Дэниелом Макинтайром, безусловно, закрепилась такая же репутация среди всех держателей баров по Мэгазин-стрит.
Наверное, можно утверждать, что со смертью «мсье Джулиена» (который в действительности был наполовину ирландец) дом на Первой улице окончательно расстался со всем французским или креольским, что там было. Сестра Джулиена Кэтрин и его брат Реми отправились в могилу раньше его, как и его дочь Жаннетта. С тех пор, несмотря на то что на семейных сборищах присутствовало по нескольку сотен франкоговорящих родственников, костяк семьи остался ирландско-американским, католической веры.
Шло время, и франкоговорящие родственники расставались со своими креольскими корнями, что происходило во многих креольских семьях Луизианы. Французским языком почти везде перестали пользоваться. По мере того как мы приближаемся к последнему десятилетию двадцатого века, нам все труднее отыскивать где-либо истинного франкоговорящего потомка Мэйфейров.
Это приводит нас к еще одному важному выводу, который очень легко не заметить при продолжении данного повествования.
Со смертью Джулиена Мэйфейры, возможно, потеряли последнего своего родственника, который действительно знал семейную историю. Это лишь предположение. Но когда мы беседуем с потомками и выслушиваем все больше и больше хвастливых преданий о временах, когда процветала плантация, наше предположение перерастает в уверенность .
Как следствие, начиная с 1914 года у любого агента Таламаски, занимавшегося семьей Мэйфейр, возникало ощущение, что ему или ей больше известно о семье, чем самим Мэйфейрам. И это сознание очень смущало и мучило наших исследователей.
Даже при жизни Джулиена вопрос о том, предпринимать или нет попытку установить контакт с семьей, превратился в весьма насущный для ордена.
После смерти Мэри-Бет эта проблема стала как нельзя более острой.
Но мы должны продолжить наш рассказ, вернувшись к 1891 году, и сконцентрировать наше внимание на Мэри-Бет Мэйфейр, которая приведет нас в двадцатый век и которая, возможно, была последней действительно сильной Мэйфейрской ведьмой.
Нам известно о Мэри-Бет Мэйфейр больше, чем о любой другой Мэйфейрской ведьме со времен Шарлотты. И все-таки даже после изучения всех материалов Мэри-Бет остается для нас таинственной фигурой, которая редко открывается нашим взорам, и то лишь на ослепительный миг, благодаря рассказам слуг и друзей семьи. Только Ричард Ллуэллин обрисовал нам истинный портрет этой женщины, но, как мы уже в этом убедились, Ричарду почти ничего не было известно о деловых интересах Мэри-Бет, а также о ее оккультных способностях. Скорее всего, она провела его, как поступала со всеми людьми, кто ее окружал, заставляя их верить, что она просто очень сильная женщина, тогда как истина была гораздо сложнее.

Продолжение истории Мэри-Бет Мэйфейр 

В 1891 году, спустя неделю после смерти Маргариты, Джулиен перевез ее личное имущество из Ривербенда в особняк на Первой улице. Наняв две повозки, чтобы доставить багаж, он погрузил туда многочисленные склянки и сосуды, хорошо упакованные в корзины, несколько сундуков с письмами и другими бумагами, около двадцати пяти коробок с книгами, а также еще несколько сундуков с персональными вещами.
Нам известно, что склянки и сосуды исчезли на третьем этаже на Первой улице, и мы больше о них не слышали ни от одного свидетеля, жившего в то время.
Тогда же Джулиен устроил себе спальню на третьем этаже, где и умер, как рассказывал Ричард Ллуэллин.
Много книг из собрания Маргариты, включая маловразумительные труды на немецком и французском по черной магии, нашли свое место на полках библиотеки, расположенной на первом этаже.
Мэри-Бет заняла хозяйскую спальню в северном крыле, над библиотекой, и с тех пор в этой комнате всегда селилась главная наследница состояния. Маленькой Белл, слишком юной в то время, чтобы проявить признаки слабоумия, отвели спальню напротив, но она в первые годы часто спала вместе с матерью.
Мэри-Бет начала носить изумруд Мэйфейров. Можно сказать, что именно в этот период она осознала себя взрослой, осознала себя хозяйкой дома. Во всяком случае, новоорлеанское общество больше стало с ней считаться, и в это же время появляются первые документы делового характера, на которых стоит ее подпись.
Она часто фотографируется с изумрудом на груди, и многие обсуждают этот камень, отзываясь о нем с восхищением. На многих фотографиях она одета в мужской костюм. Десятки свидетелей вслед за Ричардом Ллуэллином подтверждают пристрастие Мэри-Бет к переодеванию и тот факт, что для нее было обычным делом, переодевшись мужчиной, отправиться куда-то развлекаться вместе с Джулиеном. До замужества Мэри-Бет являлась в таком виде не только в бордели Французского квартала, но и на все общественные мероприятия и даже посещала балы в красивом мужском фраке.
Хотя подобное поведение шокировало общество, Мэйфейры продолжали с помощью личного обаяния и денег прокладывать себе дорогу в высшие слои. Они щедро одалживали любые суммы тем, кто нуждался в средствах во время различных послевоенных депрессий. Они с размахом, почти нарочитым, занимались благотворительностью, а имение Ривербенд, которым управлял Клэй Мэйфейр, продолжало из года в год приносить огромные доходы, благодаря обильным урожаям сахарного тростника.
В эти годы Мэри-Бет, видимо, почти не вызывала неприязни у других. Даже клеветники никогда не отзывались о ней как о злобной или жестокой женщине, хотя в ее адрес часто раздавалась критика, что она холодная, деловая, равнодушная к людским чувствам и манеры у нее мужские.
Несмотря на ее рост и физическую силу, она тем не менее не выглядела мужеподобной. Множество людей называют ее роскошной, а некоторые считают красавицей. Такой она и выступает на всех своих фотографиях: соблазнительная фигура в мужском костюме, особенно в ранние годы. Агенты Таламаски не однажды отмечали, что если Стелла, Анта и Дейрдре Мэйфейр – ее дочь, внучка и правнучка – были хрупкие «южные красавицы», Мэри-Бет очень напоминала ослепительных «неправдоподобных» американских кинозвезд, которые появились после ее смерти, особенно Аву Гарднер и Джоан Кроуфорд. Кроме того, Мэри-Бет обладала очень сильным сходством на фотографиях с Дженни Черчилль, знаменитой американской матерью Уинстона Черчилля.
Волосы Мэри-Бет оставались черными как вороново крыло до самой смерти, наступившей в пятьдесят четыре года. Мы не знаем точно, какой у нее был рост, но можно предположить, что он достигал примерно пяти футов одиннадцати дюймов. Она никогда не была тяжеловесной, просто ширококостной и очень сильной. Шаги делала широкие. Болезнь, убившую Мэри-Бет, нашли только за полгода до смерти. Она оставалась привлекательной до последних недель, когда удалилась в свою комнату и больше ее не покидала.
Можно, однако, не сомневаться, что Мэри-Бет не придавала особого значения своей красоте. Хотя она всегда была хорошо ухожена, а иногда выглядела просто ошеломительно в бальном платье и мехах, ее ни разу никто не называл соблазнительной. Те, кто утверждал, что она «неженственная», делали упор на ее прямолинейность и резкость, а также кажущееся безразличие к своим неплохим природным данным.
Стоит отметить, что почти все эти качества – прямолинейность, деловой подход ко всему и всем, честность и холодность – позже стали ассоциироваться с ее дочерью Карлоттой Мэйфейр, которая не является и никогда не являлась наследницей легата.
Те, кто любил Мэри-Бет и успешно осуществлял с ней дела, хвалебно отзывались о ней как о «честной даме», щедром человеке, не способном мелочиться. Те, кому не удавалось добиться с ней успеха в делах, называли ее бесчувственной и бесчеловечной. Точно так обстояло дело и с Карлоттой Мэйфейр.
Мы еще подробно остановимся на деловых интересах Мэри-Бет и ее страсти к удовольствиям. Сейчас будет достаточно сказать, что поначалу она задавала тон всему происходящему на Первой улице не в меньшей степени, чем Джулиен. Она полностью брала на себя организацию многих званых вечеров, и она же уговорила Джулиена совершить последнюю поездку в Европу в 1896 году, когда они с ним объездили все столицы от Мадрида до Лондона.
Мэри-Бет с детства разделяла любовь Джулиена к лошадям и часто отправлялась на конные прогулки вместе с ним. Они также любили театр и посещали любые спектакли – от великолепных шекспировских постановок до пустяковых пьесок в местных театрах. И оба были страстными любителями оперы. Позже Мэри-Бет почти во всех комнатах расставила патефоны и без конца слушала оперные пластинки.
Мэри-Бет нравилось жить под одной крышей с большим количеством людей. Ее интерес к семье не ограничивался вечеринками и торжествами. Напротив, всю жизнь двери ее дома были открыты для приезжих родственников.
По некоторым отдельным рассказам о ее гостеприимстве можно сделать предположение, что ей нравилось обладать властью над людьми, нравилось быть центром внимания. Но даже в тех историях, где подобные мнения выражены совершенно буквально, Мэри-Бет предстает как человек, больше заинтересованный в других, чем в себе. Полное отсутствие самолюбования или тщеславия в этой женщине продолжает изумлять тех, кто впервые знакомится с данными материалами. Судя по тому, как складывались ее семейные взаимоотношения, она скорее была человеком щедрым, нежели стремящимся к власти.
(Позвольте нам отметить здесь, что Мэри-Бет удочерила Нэнси Мэйфейр, незаконнорожденного ребенка одного из потомков Мориса Мэйфейра, и воспитывала ее вместе с Антой Мэйфейр как дочь Стеллы. Нэнси прожила в особняке на Первой улице до 1988 года. Все считали, даже Мэйфейры, что она действительно была дочерью Стеллы.)
В 1891 году на Первой улице жили: Реми Мэйфейр, казавшийся намного старше своего брата Джулиена, хотя это было не так (по слухам, он умирал от туберкулеза, что и произошло в конце концов в 1897 году); сыновья Джулиена – Баркли, Гарланд и Кортланд, первые из Мэйфейров, позже отправившиеся учиться на Восточное побережье, где они преуспели; Милли Мэйфейр, единственная из детей Реми, которая так и не вступила в брак; и наконец, помимо Джулиена и Мэри-Бет, их дочь, малышка Белл, которая, как уже отмечалось, была несколько слабоумной.
К концу века в доме поселились Клэй Мэйфейр, брат Мэри-Бет, а также Кэтрин Мэйфейр, несговорчивая и безутешная после потери Ривербенда. Время от времени гостили другие родственники.
Все это время Мэри-Бет была неоспоримой хозяйкой дома, именно она явилась инициатором больших переделок в особняке, осуществленных до 1900 года, когда добавили три ванные комнаты, провели газовый свет на третий этаж, в крыло прислуги, а также в два больших строения, одно из которых было конюшней с комнатами наверху.
Хотя Мэри-Бет прожила до 1925 года, скончавшись от рака в сентябре, мы можем утверждать, что она почти не менялась с течением времени – ее пристрастия и приоритеты в конце девятнадцатого века были теми же, что и в последний год ее жизни.
Если она и была вне семьи чьей-то близкой подругой или наперсницей, нам ничего об этом не известно. Ее истинный характер довольно трудно описать. Она, безусловно, никогда не была игривым, веселым человеком, каким был Джулиен; она, видимо, не испытывала никакой тяги к великим страстям; и даже на бессчетных семейных праздниках, где она танцевала, фотографировалась, подавала угощение и напитки, она никогда не была «душою общества». Скорее она производила впечатление тихой, сильной женщины с определенными целями. Возможно, ни один человек по-настоящему не был ей близок, если не считать ее дочь, Стеллу. Но мы постепенно дойдем и до этого в нашем повествовании.
До какой степени оккультные способности Мэри-Бет служили ее целям – очень важный вопрос. У нас имеются разнообразные свидетельства, которые могут помочь сделать ряд достоверных предположений о том, что происходило за закрытыми дверями.
Для ирландской прислуги, которая приходила в особняк на Первой улице, его хозяйка всегда была «ведьмой» или человеком, обладающим колдовской силой. Но их истории отличаются от других отчетов, которые у нас есть, причем очень значительно, поэтому к ним следует относиться с большой долей скептицизма.
Тем не менее…
Прислуга часто говорила о том, что Мэри-Бет ходит во Французский квартал и просит совета у колдуний, что у нее в комнате есть алтарь, где она молится дьяволу. Слуги утверждали, что Мэри-Бет знает, когда ты лжешь, где ты был. А еще она знает, где в данную минуту находится любой ее родственник и что он сейчас делает, знает даже о тех, кто отправился на север. Служанки повторяли, что Мэри-Бет и не пытается сохранить это в тайне.
По их словам, Мэри-Бет была тем человеком, к которому обращались за помощью черные слуги, если у них случался конфликт с местными колдуньями; Мэри-Бет знала, какой порошок применить или какую свечку сжечь, чтобы противодействовать порче; она умела управлять ду´хами и часто объявляла во всеуслышание, что это самое главное в колдовстве – управлять духами. А все остальное – показуха.
Одна повариха-ирландка, работавшая в доме с 1895 по 1902 год, в разговоре с нашим исследователем между прочим упомянула, будто бы Мэри-Бет рассказывала ей, что на свете существуют всевозможные духи, но легче всего управлять низшими духами и любой может призвать их, если захочет. Лично она, Мэри-Бет, приказала этим духам охранять все комнаты дома и все вещи в нем. Но Мэри-Бет предупредила повариху не пытаться самой призывать духов. Это дело небезопасное, и лучше его предоставить тем, кто умеет видеть духов и чувствовать их так, как умеет Мэри-Бет.
– В этом доме я нюхом чуяла привидения, – рассказывала повариха, – а если прикрывала глаза, то даже видела их. Но мисс Мэри-Бет обходилась без этого. Она видела их как день божий круглые сутки напролет, разговаривала с ними и даже называла по имени.
Эта женщина также говорила, что Мэри-Бет пила коньяк прямо из горлышка, но это ничего, ведь Мэри-Бет была настоящей дамой, а дамы могут делать все, что им угодно; к тому же хозяйка она была добрая и щедрая. То же самое относится и к старому мсье Джулиену, только он ни за что бы не стал пить коньяк прямо из горлышка, и вообще что-нибудь пить прямо из бутылки, херес ему подавай в хрустальном бокале.
Прачка сообщила, что Мэри-Бет, проходя по дому, могла закрывать за собой двери, даже не притрагиваясь к ним. Как-то раз прачку попросили отнести на второй этаж корзину с выглаженным бельем, но она отказалась, так ей было страшно. Тогда Мэри-Бет довольно благодушно отчитала ее за то, что она такая глупая, и прачка перестала бояться.
В нашем распоряжении имеется по меньшей мере пятнадцать различных рассказов о колдовском алтаре Мэри-Бет, где она жгла фимиам и цветные свечи и время от времени расставляла гипсовые фигурки святых. Но ни в одном отчете точно не указано место, где был устроен этот алтарь. (Любопытно отметить, что при расспросах ни один темнокожий слуга не проронил ни слова об алтаре.)
Некоторые истории, записанные нашими наблюдателями, явно придуманы. Например, нам несколько раз давали понять, что Мэри-Бет не просто переодевалась в мужской костюм, она сама превращалась в мужчину, когда уходила из дома в брючной паре, шляпе и с тросточкой. Тогда она становилась такой сильной, что могла дать отпор любому.
Однажды ранним утром, когда она одна совершала конную прогулку по Сент-Чарльз-авеню (Джулиен в то время уже болел, а вскоре умер), какой-то мужчина попытался стянуть ее с лошади, тут она сама превратилась в мужчину и избила кулаками обидчика до полусмерти, а затем привязала его веревкой позади лошади и оттащила в ближайший полицейский участок. «Это видело много народу», – говорили нам. Эту историю повторяли в Ирландском канале до 1935 года. И в самом деле, сохранились полицейские протоколы того времени, где зафиксировано нападение и последовавший за ним «арест», произведенный гражданином в 1914 году. Нападавший умер в камере несколько часов спустя.
Есть еще одна история о глупенькой горничной, которая украла хозяйкино кольцо. Той же ночью она проснулась в своей душной каморке на Чиппева-стрит и увидела, что над ней склонилась Мэри-Бет в мужском обличье и потребовала немедленно вернуть кольцо, что та и сделала, но от пережитого потрясения не дожила и до трех часов следующего дня.
Эту историю нам рассказали в первый раз в 1898 году, а затем в 1910-м. Подтвердить ее оказалось невозможным.
Гораздо более ценная история из раннего периода была рассказана нам в 1910 году кебменом, который за два года до этого как-то раз вез Мэри-Бет из города домой, и, хотя он был уверен, что пассажирка одна забралась в кеб (конный экипаж того времени), было слышно, как она всю дорогу с кем-то разговаривает. Когда кебмен распахнул для нее дверцу, остановившись перед каретным сараем на Первой улице, он увидел приятной наружности мужчину, сидевшего рядом с ней. Мэри-Бет, видимо, увлеклась разговором, но при виде кебмена тут же замолчала и коротко прыснула. Кебмен получил две золотые монеты – Мэри-Бет сказала ему, что их ценность гораздо выше, чем плата за проезд, и велела быстро потратить деньги. Когда кебмен заглянул внутрь экипажа, ожидая, что следом за Мэри-Бет появится ее спутник, он увидел, что в кебе никого нет.
Наши архивы хранят много других историй, рассказанных прислугой, о способностях Мэри-Бет, но во всех этих рассказах один лейтмотив: Мэри-Бет была ведьмой и прибегала к своей силе, когда возникала угроза ей, ее семье или имуществу. Позвольте нам еще раз подчеркнуть, что свидетельства прислуги заметно отличаются от других собранных нами материалов.
Однако если мы рассмотрим жизнь Мэри-Бет целиком, то увидим, что другие источники вполне убедительно подтверждали ее занятия колдовством.
Насколько мы можем судить, у Мэри-Бет было три всепоглощающие страсти.
Первая, но не самая главная, – это желание Мэри-Бет делать деньги и привлекать близких родственников к накапливанию огромного капитала. Сказать, что она в этом преуспела, – значит не сказать ничего.
Почти с самых первых дней ее жизни мы слышим истории о кладах с драгоценностями, о никогда не пустеющих кошельках с золотыми монетами и о том, что Мэри-Бет пригоршнями швыряла золото беднякам.
Она якобы часто предупреждала, что следует «тратить монеты быстро», и приговаривала: то, что, мол, потрачено из волшебного кошелька, всегда к ней возвращается.
Относительно драгоценностей и золота: возможно, тщательное изучение и анализ финансовых дел Мэйфейров, произведенные сведущими людьми по материалам, являющимся общественным достоянием, показали бы, что во всей финансовой истории семьи важную роль сыграло таинственное, невесть откуда взявшееся богатство. Но на основе тех данных, которыми мы располагаем, нельзя сделать подобное заключение.
Более уместно будет задаться вопросом, использовала ли Мэри-Бет при размещении своих капиталов дар предвидения или знание оккультных наук.
Даже беглое изучение достижений Мэри-Бет в сфере бизнеса указывает на то, что она финансовый гений. Она была заинтересована в сколачивании капитала гораздо больше Джулиена и обладала безусловными способностями заранее предугадывать некоторые вещи. Она, например, часто предупреждала всех своих родственников о неминуемых кризисах и банковских крахах, хотя к ней редко кто прислушивался.
Фактически все финансовые операции Мэри-Бет не поддаются обычным объяснениям. Она, как говорили, «занималась всем подряд». Вкладывала деньги в хлопок, земли, судоходство, железные дороги, банковское дело, торговлю, а позже и в контрабанду спиртным. Она без конца предпринимала в высшей степени рискованные операции, которые на удивление всем оказывались успешными. Например, профинансировала некоторые изобретения и получение химических веществ, что принесло ей в дальнейшем несметное количество денег.
Мы не зайдем слишком далеко, если скажем, что ее история – во всяком случае, по документам – совершенно неправдоподобна. Ей излишне часто было известно чересчур многое, что приносило невероятно большую выгоду.
Успехи Джулиена, тоже немалые, можно было бы отнести на счет мужского склада ума и таланта, но объяснить тем же простым образом достижения Мэри-Бет почти невозможно. Джулиена, например, не интересовали современные изобретения, если речь шла о капиталовложениях. У Мэри-Бет, наоборот, была самая настоящая страсть к различным новшествам и технологиям, и она ни разу не ошиблась в этой области. То же самое относится и к судоходству, о котором Джулиен почти ничего не знал, а вот Мэри-Бет знала все досконально. Джулиен любил приобретать здания, включая фабрики и отели, но никогда не покупал неразработанных земель, зато Мэри-Бет скупала огромные участки по всей Америке, а затем продавала с неслыханной выгодой. Ее знания о том, где и когда начнут развиваться города и поселки, совершенно не поддаются объяснению.
Кроме того, Мэри-Бет, как очень хитрая женщина, умела представить свое благосостояние в выгодном свете и не чуралась пустить пыль в глаза, когда ей это было выгодно. Как следствие, она никогда не вызывала у людей удивления или недоверия, что неминуемо повлекло бы за собой раскрытие тайны всех ее успехов. И всю свою жизнь она избегала быть на виду. Ее образ жизни на Первой улице не отличался особой нарочитостью, разве что когда она увлеклась автомобилями, то завела их столько, что одно время пришлось снимать гаражи по всей округе. Суммируя вышесказанное, можно сказать, что ее портрет, нарисованный Ричардом Ллуэллином (мы полностью привели его рассказ в предыдущей главе), вполне соответствует тому впечатлению, которое она производила на всех. Лишь немногие знали, насколько она богата и всесильна.
У нас есть свидетельство, что Мэри-Бет вела деловую жизнь, о которой не подозревали другие, в том смысле, что на нее работала целая армия финансовых служащих, которыми она руководила в городских офисах, но они ни разу не приблизились к ее особняку на Первой улице. Даже сегодня в Новом Орлеане не смолкли разговоры о мужчинах, которые работали на Мэри-Бет «в городе» и получали за свои труды очень щедрое вознаграждение. Это была «шикарная работа», по словам одного старого джентльмена, который вспоминает, что его друг часто совершал длительные поездки по поручению Мэри-Бет – то в Лондон, то в Париж и Брюссель, то в Цюрих, – иногда перевозя огромные суммы денег. Каюты на кораблях и номера в отелях всегда были первоклассные, говорил этот старик. И Мэри-Бет регулярно выплачивала премиальные. Другой источник настаивает, что Мэри-Бет лично отправлялась в такие путешествия, причем довольно часто, не поставив в известность семью, но мы не имеем тому никаких подтверждений.
Кроме того, у нас имеется пять различных историй о том, как Мэри-Бет мстила тем, кто пытался обмануть ее. В одной из этих историй рассказывается, как ее секретарь, Лэндинг Смит, убежал, прихватив триста тысяч долларов наличными, под вымышленным именем сел на лайнер, державший курс в Европу, и успокоился, что успешно провернул свое дельце. Через три дня после отплытия из Нью-Йорка он проснулся среди ночи и увидел Мэри-Бет, сидевшую на краю его постели. Она не только отобрала у него деньги, но и отхлестала как следует кнутом. На следующее утро корабельный стюард нашел его окровавленного, в полубезумном состоянии, на полу каюты. Он тут же во всем признался. Но Мэри-Бет на корабле не нашли, как не нашли и денег. История попала в газеты, хотя сама Мэри-Бет отказалась подтвердить или опровергнуть какую-либо кражу.
Другую историю рассказали нам в 1955 году два престарелых джентльмена, не связанных между собой. Одна из компаний, принадлежавших на паях Мэри-Бет, решила отделиться от нее с помощью нескольких совершенно незаконных маневров. По этому поводу было созвано собрание, оно было в самом разгаре, когда присутствующие поняли, что за их столом сидит Мэри-Бет. Она не церемонясь сказала все, что о них думает, порвала с компанией свои связи, а вскоре компания потерпела финансовый крах. До сегодняшнего дня потомки тех, кто тогда пострадал, винят Мэйфейров за эту трагедию.
Одна из ветвей мэйфейрской семьи – потомки Клэя Мэйфейра – сейчас живут в Нью-Йорке и слышать не хотят о новоорлеанских родственниках по причине конфликта с Мэри-Бет, случившегося в 1919 году.
Видимо, в то время Мэри-Бет развернула большие дела с нью-йоркскими банками. Но ссора произошла между ней и ее кузеном. В общем, он не верил, что план действий, придуманный Мэри-Бет, сработает. Она придерживалась иного мнения. Он попытался помешать осуществлению плана, не поставив Мэри-Бет в известность. Она появилась в Нью-Йорке, в его конторе и, вырвав у него из рук документы по этому делу, подбросила в воздух, они тут же вспыхнули огнем и сгорели, даже не долетев до пола. Затем она предупредила кузена, что, если он еще раз попытается обмануть свою единокровную родственницу, она убьет его. Бедняга вновь и вновь рассказывал эту историю всем и каждому, кто соглашался выслушать, и тем самым бесповоротно разрушил собственную репутацию и карьеру. Люди сочли его сумасшедшим. Он совершил самоубийство, выпрыгнув из окна своей конторы спустя три месяца после появления там Мэри-Бет. До сегодняшнего дня семья винит Мэри-Бет в его смерти и с ненавистью отзывается о ней и ее потомках.
Следует отметить, что эти нью-йоркские Мэйфейры очень состоятельные люди. Стелла много раз пыталась навести к ним дружеские мосты. Они настаивают, что Мэри-Бет прибегала к черной магии во всех своих деловых начинаниях, но чем больше они беседуют с нашими представителями, тем больше мы убеждаемся, что на самом деле им очень мало известно о новоорлеанской семье, откуда они вышли, а кроме того, у них весьма смутное представление о деятельности Мэри-Бет.
Впрочем, у других тоже очень туманные предположения о том, чем занималась Мэри-Бет. Как мы уже упоминали, ей прекрасно удавалось скрывать от всех свою огромную силу и влияние.
Но для Таламаски истории о том, как Мэри-Бет наслала проклятие на фермера, отказавшегося продать ей лошадь, кажутся совершенным абсурдом, ибо мы знаем, что Мэри-Бет скупала железные дороги в Южной Америке, вкладывала деньги в производство индийского чая и приобретала огромные участки земли вокруг Лос-Анджелеса, в Калифорнии.
Однажды, наверное, кто-нибудь напишет книгу о Мэри-Бет Мэйфейр. Все материалы здесь, в досье. Но дела сейчас обстоят так, что, помимо семьи Мэйфейр, члены Таламаски, видимо, единственные люди, которые сознают глобальный масштаб деятельности Мэри-Бет, создавшей такую огромную, сильную финансовую империю, охватывающую столь многие области, что до сегодняшнего дня мы наблюдаем процесс ее постепенного расшатывания.
Предмет финансового благополучия Мэйфейров заслуживает большего внимания, чем мы можем ему уделить. Если бы компетентные в этой области специалисты провели тщательное изучение всей истории Мэйфейров – здесь мы имеем в виду документы, доступные любому, задавшемуся целью разыскать их, – вполне возможно, мы получили бы весомое доказательство того, что в течение веков семья использовала оккультные силы для приобретения и умножения своего богатства. Драгоценности и золотые монеты, по всей вероятности, составили бы лишь малую часть состояния.
Увы, мы не можем провести подобную экспертизу. И, основываясь только на известных нам фактах, мы приходим к выводу, что Мэри-Бет на две головы выше Джулиена как предприниматель, и почти уверены, что ни одному человеческому существу не удалось бы достичь таких успехов без помощи сверхъестественных сил.
В заключение отметим, что Мэри-Бет оставила своим родственникам такое богатство, что многие из них даже не представляли его размеров и не могли оценить. И это богатство не растрачено до сегодняшнего дня.
Второй страстью Мэри-Бет была семья. Занявшись активно бизнесом, она привлекала к делам своих кузенов (или братьев) Баркли, Гарланда, Кортланда и других Мэйфейров; она брала их на работу в компании, которые организовывала, использовала в своих сделках Мэйфейров-юристов и Мэйфейров-банкиров. Фактически, где только можно было, она прибегала в бизнесе к помощи Мэйфейров, а не людей со стороны. И ей доставляло огромное удовольствие, если другие Мэйфейры поступали точно так же. Когда ее дочь, Карлотта Мэйфейр, начала работать в юридической фирме, не принадлежавшей Мэйфейрам, Мэри-Бет была разочарована и не одобрила подобного шага, но она не повлияла на решение Карлотты, не стала ее наказывать или ограничивать в средствах. Просто дала понять, что Карлотте не хватило дальновидности.
Что касается Стеллы и Лайонела, Мэри-Бет попустительствовала им во всем, позволяя то и дело приводить в дом друзей, которые оставались там на несколько дней и даже недель. Мэри-Бет посылала детей в Европу с учителями и гувернантками, когда сама не могла поехать из-за дел; в честь их дней рождения она устраивала легендарные по своему размаху приемы, на которые приглашалось бессчетное количество родственников. Она была в равной степени щедра и к своей дочери Белл, и к приемной дочери Нэнси, и к племяннице Дорогуше Милли – все они продолжали жить на Первой улице после смерти Мэри-Бет, хотя на каждую были открыты огромные трастовые фонды, гарантировавшие им безусловную финансовую независимость.
Мэри-Бет поддерживала отношения с Мэйфейрами по всей стране и устраивала многочисленные праздники для родственников, проживавших в Луизиане. Даже после смерти Джулиена и вплоть до самого заката жизни Мэри-Бет на этих праздниках подавались вкуснейшие яства и напитки, причем Мэри-Бет сама составляла меню и пробовала вино, а развлекали гостей приглашенные музыканты.
Часто на Первой улице проводились большие семейные обеды. Мэри-Бет платила баснословные деньги, чтобы нанять лучших поваров для своей кухни. Судя по многим отчетам, родственники любили посещать особняк на Первой улице, любили длинные послеобеденные разговоры (описанные Ричардом Ллуэллином) и были особенно привязаны к Мэри-Бет, которая обладала удивительной способностью помнить все дни рождения, годовщины свадеб, даты получения дипломов и рассылать соответствующие денежные презенты, принимавшиеся с благодарностью.
Как уже указывалось, в молодости Мэри-Бет любила танцевать с Джулиеном на семейных праздниках, она поощряла в том же всех – и молодежь, и стариков, иногда даже нанимала учителей, чтобы двоюродные братья научились модным танцам. Часто на потеху ребятни они с Джулиеном откалывали коленца. А танцевальные оркестры, приглашаемые из Французского квартала, иногда шокировали степенных Мэйфейров. После смерти Джулиена Мэри-Бет уже столько не танцевала, но любила смотреть, как танцуют другие, и почти никогда не забывала пригласить на праздник музыкантов. В последние годы ее жизни все заботы по организации праздников взяли на себя ее дочь Стелла и сын Лайонел, и за дело они брались с неизменным энтузиазмом.
Мэйфейры обязаны были посещать эти вечеринки, иначе Мэри-Бет могла ополчиться против тех, кто пренебрег ее гостеприимством. И в двух случаях она сильно разгневалась на тех родственников, которые отказались от фамилии Мэйфейр в пользу отцовской.
Несколько историй, записанных нами со слов друзей семьи, свидетельствуют о том, что родственники любили и в то же время побаивались Мэри-Бет; если Джулиена, особенно в старости, считали милым и очаровательным человеком, то Мэри-Бет внушала всем легкий ужас.
Имеется несколько свидетельств о том, что Мэри-Бет была способна видеть будущее, но не любила использовать этот дар. Когда ее просили предсказать что-то или помочь принять решение, она часто заявляла родственникам, что «второе видение» это не такое простое дело. И что предсказание будущего может быть «очень ненадежным». Однако время от времени она предсказывала будущее самым недвусмысленным образом. Например, она сказала Мейтланду Мэйфейру – сыну Клэя, – что он погибнет, если займется авиаспортом. Так и произошло. Жена Мейтланда, Тереза, обвинила в его смерти Мэри-Бет. Та лишь пожала плечами, сказав: «Я ведь его предупредила. Если бы он не сел в этот чертов самолет, то не разбился бы».
Братья Мейтланда, убитые горем, умоляли Мэри-Бет предотвращать такие катаклизмы в будущем, если это в ее силах, и она ответила, что попробует, если в следующий раз что-либо подобное привлечет ее внимание. И вновь она предупредила их, что такие предсказания бывают ненадежными. В 1921 году сын Мейтланда, Мейтланд-младший, захотел отправиться в экспедицию в африканские джунгли; его мать, Тереза, была категорически против и обратилась к Мэри-Бет с просьбой либо остановить мальчика, либо предсказать его будущее.
Мэри-Бет долго раздумывала, а затем объяснила, как всегда просто и прямо, что будущее не предопределено, оно лишь предсказуемо. И ее предсказание в том, что мальчик погибнет, если отправится в Африку. Но если он останется здесь, с ним может случиться нечто более страшное. Мейтланд-младший передумал насчет экспедиции, остался дома и погиб в огне спустя полгода. (Молодой человек напился и закурил в постели.) На похоронах Тереза обратилась к Мэри-Бет и потребовала ответа: ей хотелось знать, почему та не предотвращает подобные ужасы. Мэри-Бет почти небрежно ответила, что она действительно все предвидела, но что-либо изменить было уже невозможно. Чтобы изменить судьбу, ей пришлось бы менять самого Мейтланда-младшего, но у нее совсем другое назначение в жизни, а кроме того, она множество раз пыталась, причем безрезультатно, поговорить с Мейтландом; конечно, она чувствует себя ужасно из-за всего происшедшего и очень надеется, что родственники перестанут к ней обращаться с просьбами заглянуть в будущее.
«Когда я смотрю в будущее, – не раз говорила она, – все, что я вижу, это людскую слабость и почти полную беспомощность в борьбе с судьбой. Хотя одолеть судьбу можно, действительно можно. Но Мейтланд не собирался что-либо менять». Затем она пожала плечами, так, во всяком случае, гласит история, и, вышагивая своими большими шагами, удалилась с Лафайеттского кладбища.
Тереза пришла в ужас от подобных заявлений. Она так и не простила Мэри-Бет за ее «причастность» (?) к смерти мужа и сына. И до своего смертного часа она не переставала утверждать, что особняк на Первой улице окутан аурой зла и что какова бы ни была сила Мэйфейров, она идет на пользу только избранным.
(Эту историю рассказала нам подруга сестры Терезы, Эмили Бланчард, умершая в 1935 году. Краткая версия этого рассказа была передана нам осведомителем, который подслушал весь разговор на кладбище и позже кое-кого расспросил насчет услышанного. Третью версию пересказала нам монашка, которая присутствовала на похоронах. И совпадение трех рассказов относительно утверждений Мэри-Бет делает данное свидетельство самым правдоподобным, хотя и кратким.)
У нас есть множество других упоминаний о предсказаниях Мэри-Бет, ее советах и тому подобном. Все они очень похожи. Мэри-Бет не советовала заключать некоторые браки и в конечном итоге всякий раз оказывалась права. Или она советовала кому-то заняться определенным делом, которое приводило к чудесным результатам. Но все указывает на тот факт, что Мэри-Бет очень осторожно пользовалась своим даром и не любила делать прямых предсказаний. У нас есть одно ее высказывание по этому поводу, сделанное в присутствии приходского священника; тот, в свою очередь, позже передал все брату, полицейскому офицеру, который, видимо, запомнил сказанное потому, что оно показалось ему интересным.
По слухам, Мэри-Бет сказала священнику, что любой сильный индивидуум способен изменить будущее для множества других людей и что это происходит очень часто. С учетом числа живущих на земле людей подобные личности встречаются крайне редко, и простота таких предсказаний обманчива.
«Значит, мы все-таки обладаем свободой воли, хоть это вы не отрицаете», – сказал священник, на что Мэри-Бет ответила: «Да, с этим никто не спорит. Людям чрезвычайно важно сознание того, что у них есть свобода выбора. Ничто не предопределено. И, слава богу, в мире не так много сильных людей, способных нарушить предсказуемую схему, ибо сколько на земле плохих людей, вызывающих войны и несчастья, столько и провидцев, делающих добро другим людям».
(Эти утверждения интересны, если вспомнить рассказ Ричарда Ллуэллина. Когда он описывал приход к нему во сне Джулиена, тот сказал: «Ничто не предопределено». Отметим также, что за двести лет до этого Лэшер, согласно утверждению Петира ван Абеля, изрек таинственное предсказание, которое не давало Петиру покоя. Если бы только у нас были более точные изречения по этому и другим вопросам, произнесенные представителями семейства Мэйфейр! Но, увы, таких данных у нас нет, и мы еще более остро сознаем этот пробел, когда сравниваем две цитаты, так похожие друг на друга.)
Что касается отношения семьи к Мэри-Бет, то многие ее родственники – судя по рассказам их разговорчивых друзей – сознавали некую странность, отличавшую как Мэри-Бет, так и Джулиена. Целесообразность обращения к ним в затруднительных случаях представляла собой вечный вопрос для каждого поколения. Такое обращение влекло за собой преимущества, но и налагало определенную ответственность.
Например, одна незамужняя родственница по линии Лестана Мэйфейра, забеременев, обратилась к Мэри-Бет за помощью и, хотя и получила крупную сумму на ребенка, позже утвердилась в мысли, что Мэри-Бет навлекла смерть на безответственного папашу.
Другой Мэйфейр, любимец Мэри-Бет, осужденный за нападение и побои после пьяного разгула в одном из ночных клубов Французского квартала, по слухам, больше боялся неодобрения и кары Мэри-Бет, чем любого судейского приговора. Его смертельно ранили при попытке бежать из тюрьмы. И Мэри-Бет запретила хоронить его на Лафайеттском кладбище.
Еще одна несчастная девушка – Луиза Мэйфейр – дала жизнь в особняке на Первой улице незаконнорожденной Нэнси Мэйфейр (которую Мэри-Бет удочерила и воспитывала в семье как ребенка Стеллы), а спустя два дня после родов умерла, и тут же все заговорили, что Мэри-Бет, недовольная поведением девушки, оставила ее умирать в одиночестве и без врачебной помощи.
Но истории об оккультных способностях Мэри-Бет или злодеяниях по отношению к семье немногочисленны. Даже если учесть обособленность Мэйфейров и нежелание большинства из них судачить по любому поводу, если дело касалось семьи, все равно у нас очень мало доказательств, что Мэри-Бет поступала со своими родственниками как ведьма, а не только как магнат. Если ей все-таки приходилось использовать свои силы, то делала она это почти всегда с неохотой. И у нас есть не одно свидетельство того, что многие Мэйфейры не верили в «суеверные глупости», которые повторяли слуги, соседи, а иногда даже члены семейства. Они называли историю о кошельке с золотыми монетами смехотворной и обвиняли суеверных слуг в сочинительстве сказок, которые считали пережитками со времен рабства; соседи и прихожане местной церкви, по их мнению, слишком много сплетничали.
Мы не можем еще раз не подчеркнуть, что подавляющее большинство рассказов о всемогуществе Мэри-Бет действительно получено от слуг.
Учитывая все вышесказанное, можно сделать вывод, что родственники любили и уважали Мэри-Бет, что она не диктовала людям, какие им принимать решения, не руководила их жизнями, разве что требовала, чтобы они проявляли хоть какую-то лояльность к семье; Мэри-Бет допустила несколько серьезных ошибок, но, несмотря на это, она подбирала отличные кандидатуры из своих родственников для деловых предприятий, а те, в свою очередь, испытывали к ней доверие, восхищались ею и охотно занимались вместе бизнесом. Она не афишировала свои диковинные таланты, не демонстрировала их перед своими деловыми партнерами и, скорее всего, также хранила в тайне от всех свои оккультные способности. Ей нравилось жить в окружении родственников, как живут обыкновенные люди.
Также следует отметить, что маленькие дети в семье любили Мэри-Бет. Она множество раз фотографировалась в окружении Стеллы, Лайонела, Белл, Дорогуши Милли, Нэнси и десятка других ребятишек. В течение многих лет каждое воскресенье южная лужайка возле особняка на Первой улице заполнялась детьми: шумная ватага играла в мяч и пятнашки, пока взрослые в доме дремали после обеда.
Третьей великой страстью, или одержимостью, Мэри-Бет, насколько мы можем судить, была ее жажда к удовольствиям. Как мы уже видели, они с Джулиеном любили танцы, вечеринки, театр и так далее. Кроме того, у нее было много любовников.
Хотя представители семейства хранят полное молчание на этот счет, у нас достаточно такого рода сведений, полученных от слуг и даже часто из вторых и третьих рук, через друзей семейной прислуги. Соседи тоже судачили о «смазливых мальчиках», вечно болтавшихся возле дома, якобы нанятых на работу, для которой они часто были совершенно не приспособлены.
История Ричарда Ллуэллина об автомобиле «Штутц-Бэркат», подаренном молодому ирландскому кучеру, подтвердилась благодаря простой проверке регистрационных записей. Другие ценные подарки – например, банковские счета на огромные суммы – также свидетельствуют, что все эти симпатичные юноши были любовниками Мэри-Бет. Иначе нет другого объяснения, зачем бы ей понадобилось дарить пять тысяч долларов на Рождество молодому кучеру, на самом деле не умевшему управлять лошадьми, или плотнику, который без посторонней помощи и гвоздя забить не мог.
Интересно отметить, что, когда все данные о Мэри-Бет были собраны, у нас оказалось больше историй о ее чувственных аппетитах, нежели о какой-то другой стороне ее жизни. Другими словами, рассказы о ее любовниках, пристрастии к вину, гурманстве и увлечении танцами численно превосходят (семнадцать к одному) рассказы о ее оккультных силах и способностях делать деньги.
И когда все эти многочисленные описания пристрастий Мэри-Бет к вину, еде, музыке, танцам и сексуальным партнерам собраны воедино, то невольно убеждаешься, что она вела себя больше как мужчина того периода, нежели как женщина, совсем по-мужски предавалась удовольствиям, ничуть не заботясь о приличиях или респектабельности. В общем, в ее поведении нет ничего чересчур необычного, если рассмотреть его в этом свете. Но люди в то время, разумеется, относились к подобным вещам по-иному и находили в ее любви к удовольствиям необъяснимые и чуть ли не зловещие мотивы. Она лишь усиливала тот ореол таинственности, который ее окружал, беспечным отношением ко всем своим поступкам и явным пренебрежением к мнению других людей. Близкие родственники не раз умоляли ее «вести себя как подобает» (так, во всяком случае, говорили слуги), но Мэри-Бет только небрежно пожимала плечами.
Что касается ее переодевания в мужской костюм, она так часто и так ловко это делала, что окружающие, видимо, привыкли. В последние годы жизни она часто покидала дом в твидовом костюме, с тросточкой и часами прогуливалась по Садовому кварталу. При этом она даже не удосуживалась подколоть волосы или спрятать их под шляпой, просто скручивала их в узел, и люди воспринимали ее внешний вид как нечто само собой разумеющееся. Когда она вышагивала по улице своим широким шагом, слегка наклонив голову и вяло кивая в ответ на приветствия, слуги и соседи во всем квартале называли ее мисс Мэри-Бет.
Ну а что до ее любовников – Таламаске почти ничего не удалось о них обнаружить. Больше всего нам известно о ее молодом родственнике, Алейне Мэйфейре, но мы даже не можем сказать наверняка, что он был ее любовником. С 1911 по 1913 год он работал на Мэри-Бет в качестве секретаря или шофера, или того и другого, но часто и надолго уезжал в Европу. В то время этому красивому юноше было немного за двадцать, он отлично говорил по-французски, но не с Мэри-Бет, которая предпочитала английский. В 1914 году между ним и Мэри-Бет произошло какое-то разногласие, но никто не знает, что там у них случилось. Затем он уехал в Англию, вступил в армию, сражавшуюся на фронтах Первой мировой войны, и погиб в бою. Тело так и не нашли. Мэри-Бет устроила грандиозное поминовение в особняке на Первой улице.
Келли Мэйфейр, еще один родственник, работал на Мэри-Бет в 1912 и 1913 годах и продолжал у нее служить до 1918 года. Исключительно красивый рыжеволосый, зеленоглазый юноша (его мать была ирландка); он заботился о лошадях Мэри-Бет и, в отличие от других юношей, находившихся у нее в услужении, действительно разбирался в своем деле. Предположение, что он был любовником Мэри-Бет, основывается только на том факте, что они вместе отплясывали на семейных праздниках и часто затевали громкие ссоры, которые были слышны горничным, прачкам и даже трубочистам.
Мэри-Бет выделила Келли крупную сумму денег, чтобы он мог попытать счастья на писательской стезе. С этими деньгами он уехал в Нью-Йорк, в Гринвич-Виллидж, поработал недолго репортером «Нью-Йорк таймс» и, как-то раз напившись, замерз в собственной неотапливаемой квартире, видимо случайно. Это была его первая зима в Нью-Йорке, и, вероятно, он не сознавал опасности. Как бы там ни было, Мэри-Бет очень горевала по поводу его смерти. По ее распоряжению тело привезли домой и похоронили как полагается, хотя родители Келли были настолько удручены всем случившимся, что даже не пришли на похороны. На могильном камне, по распоряжению Мэри-Бет, высекли три слова: «Тебе не страшно». Возможно, они имеют отношение к известным шекспировским строкам из «Цимбелина»: «Тебе не страшен летний зной, ни зимней стужи цепененье!» Но мы не знаем наверняка. Мэри-Бет не объяснила смысл надписи ни гробовщику, ни каменотесам.
Другие «смазливые мальчики», о которых так много говорили, нам неизвестны. У нас есть только непроверенные слухи, по которым все они были очень красивыми и, как говорится, оболтусами. Постоянные горничные и кухарки относились к ним с большим подозрением и даже презрением. Большинство историй об этих молодых людях по существу умалчивают, были ли они любовниками Мэри-Бет или нет. В рассказах говорится примерно следующее: «Был еще там один из ее парнишек, знаете ли, один из тех красавцев, которыми она вечно себя окружала, и не спрашивайте меня зачем. Ну так вот, сидит он на крыльце, стругает палочку, знаете ли, а я возьми и попроси его снести вниз корзину с бельем, – так нет же, мы такие гордые, мы выше этого, но в эту минуту в кухню входит хозяйка, и пришлось ему идти как миленькому, не осмелился он при ней препираться, будьте уверены, а она улыбнулась ему, как обычно, и сказала: „Привет, Бенджи“».
Кто знает? Может быть, Мэри-Бет просто нравилось смотреть на них.
В одном мы можем быть уверены: с того дня, как она встретила Дэниела Макинтайра, она полюбила его, хотя он, безусловно, начал свою роль в истории семьи Мэйфейр как любовник Джулиена.
Несмотря на утверждение Ричарда Ллуэллина, нам известно, что Джулиен познакомился с Дэниелом Макинтайром где-то около 1896 года, тогда же он начал вести важные дела с этим новым знакомым, который оказался подающим надежды юристом, работавшим в фирме, основанной дядей Дэниела примерно за десять лет до того.
Когда Гарланд Мэйфейр окончил юридический факультет Гарвардского университета, он пошел работать в ту же фирму, позже к нему присоединился Кортланд, и оба трудились с Дэниелом Макинтайром, пока того не назначили судьей в 1905 году.
На фотографиях того периода Дэниел предстает бледным, стройным, светловолосым. Он был красив, почти так же, как более поздний любовник Джулиена, Ричард Ллуэллин, почти так же, как брюнет Виктор, погибший под колесами кареты. Черты лица всех трех мужчин отличались исключительной красотой и выразительностью, а у Дэниела к тому же были замечательные ярко-зеленые глаза.
Даже в последние годы своей жизни, превратившись в тяжеловесного, краснолицего от пьянства старика, Дэниел Макинтайр выслушивал комплименты своим зеленым глазам.
О молодости Дэниела Макинтайра нам известны лишь сухие и скупые факты. Он выходец из «старой ирландской семьи» иммигрантов, приехавших в Америку задолго до великого картофельного голода сороковых годов, поэтому сомнительно, что его предки были бедными.
Его дедушка, торговый агент, сколотивший миллионное состояние, построил в 1830 году на Джулия-стрит великолепный дом, где вырос отец Дэниела, Шон Макинтайр, младший из четырех сыновей. Шон Макинтайр стал известным врачом и умер от внезапного сердечного приступа в возрасте сорока восьми лет.
К тому времени Дэниел уже был практикующим юристом. Он вместе с матерью и незамужней сестрой переехал в особняк на окраину города, на Сент-Чарльз-авеню, где и прожил до кончины матери. Ни один из домов Макинтайров не сохранился.
Дэниел по всем статьям был блестящий юрист в сфере бизнеса, и тому есть многочисленные доказательства: он не раз давал дельные советы Джулиену по поводу различных предприятий. Он также успешно представлял Джулиена на нескольких очень важных гражданских судебных процессах. Гораздо позже один из клерков фирмы рассказал нам маленькую историю, касающуюся одного такого процесса: Джулиен и Дэниел сильно поспорили, причем Дэниел без конца повторял: «Прошу тебя, Джулиен, позволь мне решить вопрос законным образом!» На что Джулиен каждый раз отвечал: «Ладно, если ты так заупрямился, действуй. Но, уверяю тебя, я легко сумел бы заставить этого человека пожалеть, что он родился на белый свет».
В архивах имеются данные, что Дэниел проявлял чрезвычайную изобретательность, помогая Джулиену поступать так, как тот желал, и разыскивая информацию о людях, мешавших ему в бизнесе.
11 февраля 1897 года, в день смерти матери, Дэниел покинул дом на Сент-Чарльз-авеню, оставив сестру на попечение сиделок и горничных, а сам поселился в роскошном четырехкомнатном номере старой гостиницы «Сент-Луис». Там он начал жить «как король», если судить по рассказам посыльных, водителей такси и официантов, которые получали огромные чаевые от Дэниела и подавали ему дорогие блюда в его гостиной, выходящей окнами на улицу.
Джулиен Мэйфейр был самым частым гостем Дэниела и нередко оставался в его номере ночевать.
Если такое положение дел вызывало у Гарланда или Кортланда неодобрение или какую-либо враждебность, нам ничего об этом не известно. Они стали партнерами в фирме «Макинтайр, Мерфи, Мерфи и Мэйфейр», и после ухода в отставку двух братьев Мерфи и назначения Дэниела на судейский пост Гарланд и Кортланд образовали фирму «Мэйфейр и Мэйфейр». В последующие годы они направили все свои усилия на управление состоянием Мэйфейров и участвовали с Мэри-Бет в различных предприятиях как почти равноправные партнеры; хотя в некоторые свои дела Мэри-Бет не посвящала ни Гарланда, ни Кортланда.
К этому времени Дэниел уже крепко пил, так что служащим отеля часто приходилось помогать ему добираться до номера. Кортланд тоже все время приглядывал за ним, а когда Дэниел приобрел автомобиль, Кортланд без конца предлагал отвезти его домой, чтобы уберечь от аварии, в которой он мог бы погибнуть или кого-нибудь покалечить. Видимо, Кортланд испытывал к Дэниелу большую симпатию. Он все время защищал Дэниела перед другими родственниками, и с течением лет необходимость в такой защите все возрастала.
У нас нет данных о том, что Мэри-Бет поддерживала с Дэниелом знакомство в этот период. Она уже достаточно активно занималась бизнесом, но у семьи всегда было много юристов, деловых партнеров, и нам не известны факты, свидетельствующие о том, что Дэниел заходил тогда в особняк на Первой улице. Возможно, его смущали их отношения с Джулиеном, возможно, он придерживался чуть более пуританских взглядов, чем остальные любовники Джулиена.
Но он, безусловно, был единственным любовником Джулиена, о котором мы знаем, что он сделал собственную профессиональную карьеру.
Каково бы ни было объяснение, он познакомился с Мэри-Бет Мэйфейр в конце 1897 года, и описание этой встречи в Сторивилле, полученное от Ричарда Ллуэллина, – единственное, которым мы располагаем. Мы не знаем, действительно ли они сразу полюбили друг друга, как утверждает Ллуэллин, зато нам известно, что Мэри-Бет и Дэниел начали часто появляться в обществе вместе.
Мэри-Бет было к тому времени около двадцати пяти лет, и она проявляла чрезвычайную самостоятельность. Не секрет, что малышка Белл – ребенок таинственного шотландского лорда Мэйфейра – родилась не совсем полноценной. Очень милая и дружелюбная, она явно была не способна научиться простейшим вещам и всю жизнь реагировала на происходящее очень эмоционально, как четырехлетний ребенок, – во всяком случае, так в дальнейшем говорили ее родственники, которым не хотелось использовать слово «слабоумная».
Все знали, конечно, что Белл не подходила на роль главной наследницы легата, так как она не могла выйти замуж. В то время родственники обсуждали эту проблему совершенно открыто.
Другим предметом разговора служила еще одна семейная трагедия – разрушение плантации Ривербенд, поглощенной рекой.
Дом, построенный Мари-Клодетт еще до начала века, был сооружен на кусочке земли, выступающем в реку, и где-то около 1896 года стало ясно, что река вознамерилась забрать себе этот участок. Перепробовали все, но изменить что-либо оказалось невозможным. Пришлось построить неподалеку дамбу, а затем все-таки покинуть дом, земля вокруг которого медленно уходила под воду; однажды ночью дом обрушился в топь, и через неделю от постройки и следа не осталось, словно ее никогда и не было.
Для Мэри-Бет и Джулиена это явилось, несомненно, настоящей трагедией. В Новом Орлеане много говорили о том, что они консультировались с инженерами, пытаясь отвратить неминуемое. Во всех обсуждениях принимала участие престарелая мать Мэри-Бет, Кэтрин, которой не хотелось переезжать в Новый Орлеан – в дом, построенный для нее много лет назад Дарси Монеханом.
В конце концов Кэтрин пришлось накачать успокоительным, чтобы перевезти в город, но, как уже говорилось ранее, она так и не оправилась от потрясения и вскоре совсем обезумела: бродила вокруг дома по саду, вела бесконечные разговоры с Дарси, повсюду разыскивала свою мать, Маргариту, и то и дело выворачивала содержимое всех комодов в доме в поисках вещей, которые она якобы потеряла.
Мэри-Бет терпела ее, тем не менее однажды все-таки повергла лечащего врача в ужас, высказавшись, что она рада сделать для матери все, что угодно, но не находит старуху с ее болячками «особо занятной» и хорошо бы дать матери какое-нибудь лекарство, чтобы та вела себя потише.
Джулиен присутствовал при этом и, естественно, счел происходящее очень забавным и разразился приступом смеха, от которого всем стало неловко. Однако он отнесся с пониманием к потрясенному доктору и объяснил тому, что самая большая добродетель Мэри-Бет – всегда говорить правду, каковы бы ни были последствия.
Если Кэтрин и дали «какое-то лекарство», нам ничего об этом не известно. Примерно с 1898 года она начала выходить на улицу, тогда была нанята молодая мулатка, просто чтобы ходить за ней следом. Кэтрин умерла в постели, в задней спальне особняка на Первой улице, в 1905 году, в ночь на второе января, если быть точным, и, насколько нам известно, ее смерть не была отмечена какой-либо бурей или еще каким-нибудь необычным явлением. Она пролежала в коме несколько дней, как рассказывали слуги, а когда умерла, возле нее были Мэри-Бет и Джулиен.
15 января 1899 года в церкви Святого Альфонса прошла роскошная свадьба: Мэри-Бет вышла замуж за Дэниела Макинтайра. Интересно отметить, что до этого времени семья молилась в церкви Нотр-Дам (одной из трех французских церквей прихода), но для свадьбы была выбрана ирландская церковь, и впоследствии Мэйфейры посещали все службы в церкви Святого Альфонса.
Дэниел, видимо, был в дружеских отношениях с ирландско-американскими священниками прихода и не скупился на пожертвования. Кроме того, одна из его родственниц примкнула к сестрам милосердия, преподававшим в местной школе.
Поэтому можно предположить с большой долей вероятности, что идея перехода к ирландской церкви принадлежала Дэниелу. Также мы можем быть почти уверены, что Мэри-Бет была безразлична к подобным вещам, хотя и посещала церковь со своими детьми, внучатыми племянниками и племянницами; впрочем, верила она или нет, неизвестно. Джулиен никогда не посещал церкви, за исключением свадебных церемоний, похорон и крестин. Он, по-видимому, тоже предпочитал церковь Святого Альфонса более скромной французской Нотр-Дам.
Свадьба Дэниела и Мэри-Бет была организована, как уже говорилось, на широкую ногу. В особняке на Первой улице устроили грандиозный прием, на который съехались родственники даже из Нью-Йорка. Тут же присутствовали и малочисленные родственники Дэниела. Молодые, как свидетельствует архив, были очень влюблены и очень счастливы, и веселье продолжалось глубоко за полночь.
В свадебное путешествие пара отправилась в Нью-Йорк, а оттуда в Европу, где молодожены прожили четыре месяца, прервав свою поездку в мае, так как Мэри-Бет уже ждала ребенка.
И действительно, 1 сентября 1899 года родилась Карлотта Мэйфейр, спустя семь с половиной месяцев после свадьбы родителей.
Второго ноября следующего года, 1900-го, Мэри-Бет родила Лайонела, своего единственного сына. И наконец, 10 октября 1901 года она родила своего последнего ребенка – Стеллу.
Все эти дети были, разумеется, законными отпрысками Дэниела Макинтайра, но в целях выяснения истины возникает один вопрос: а кто был их настоящим отцом?
Неоспоримые доказательства, в виде медицинских записей и фотографий, указывают, что отцом Карлотты Мэйфейр был Дэниел Макинтайр. Карлотта не только унаследовала зеленые глаза Дэниела, но и его красивые вьющиеся светлые волосы.
Что касается Лайонела, у него тот же тип крови, что у Дэниела Макинтайра, и также имелось сходство с отцом, хотя больше он походил на мать, унаследовав ее темные глаза и «выражение лица», что стало заметнее с возрастом.
А вот Стелла, судя по ее группе крови, зарегистрированной в медицинском заключении 1929 года, когда был произведен поверхностный осмотр трупа, никак не могла быть дочерью Дэниела Макинтайра. Мы знаем, что эта информация стала известна ее сестре Карлотте. Фактически разговоры о том, что Карлотта попросила экспертов сделать анализ крови, и привлекли внимание Таламаски.
Излишне, наверное, добавлять, что у Стеллы не было никакого сходства с Дэниелом. Наоборот, она походила на Джулиена и своей хрупкостью, и черными вьющимися волосами, и блестящими, если не сказать сияющими, темными глазами.
Так как в нашем распоряжении нет группы крови Джулиена, как нет сведений, что таковая когда-либо определялась, мы не можем добавить к делу эту важную улику.
Стелла могла родиться от любого из материнских любовников, хотя нам не известно, был ли у Мэри-Бет любовник за год до рождения второй дочери. Все сплетни о любовниках Мэри-Бет появились, по сути, в более поздние годы, но это может означать только то, что со временем Мэри-Бет начала менее тщательно скрывать свои связи.
Одним из возможных кандидатов на отцовство был Кортланд Мэйфейр, второй сын Джулиена, юноша исключительной привлекательности, которому в год рождения Стеллы исполнилось двадцать два. (Его группу крови мы в конце концов узнали в 1959 году, и она вполне подходит.) Он часто наезжал в особняк на Первой улице, так как учился на юриста в Гарварде вплоть до 1903 года. То, что он глубоко симпатизировал Мэри-Бет, знали все, как знали и то, что он неизменно проявлял интерес к наследницам легата.
К несчастью для Таламаски, Кортланд в течение всей своей жизни был очень скрытным и осторожным человеком. Даже собственные братья и дети считали его затворником, не терпящим любых пересудов вне семьи. Он любил читать и слыл гением по инвестициям. Насколько нам известно, он никому не доверял. Даже самые близкие ему люди дают противоречивые версии того, чем Кортланд занимался, когда и почему.
И только одну черту Кортланда все оценивали одинаково: он был предан своему делу, постоянно заботился о легате, зарабатывая деньги для себя, своих братьев, их детей и Мэри-Бет. Их потомки и сегодня остаются самыми богатыми представителями клана Мэйфейров.
Когда Мэри-Бет умерла, именно Кортланд не позволил Карлотте Мэйфейр разрушить в прямом смысле этого слова финансовую империю, созданную ее матерью. Он принял на себя все руководство от имени Стеллы, которая и была фактической наследницей, но ничуть не беспокоилась о том, что происходит с капиталом, лишь бы жить в свое удовольствие.
Стелле, по ее собственному признанию, «было наплевать на деньги». И вопреки желаниям Карлотты она перепоручила все свои финансовые дела Кортланду. Кортланд вместе с сыном Шеффилдом продолжал управлять большей частью состояния и после смерти Стеллы, действуя от имени Анты.
Здесь следует подчеркнуть, однако, что после смерти Мэри-Бет ее империя начала разваливаться. Ни один человек не мог занять ее место. И хотя Кортланд проделал огромную работу по консолидации, сохранению и инвестициям капитала, головокружительному расширению империи под началом Мэри-Бет теперь пришел конец.
Но вернемся к нашему основному предмету внимания: существуют и другие доказательства того, что Кортланд был отцом Стеллы. Жена Кортланда, Аманда Грейди Мэйфейр, испытывала глубокое отвращение к Мэри-Бет и всему семейству Мэйфейр, она никогда не сопровождала Кортланда в особняк на Первой улице. Это не мешало Кортланду часто туда приходить, при этом он брал с собой всех своих пятерых детей, так что они выросли в тесном контакте со всем семейством.
Аманда в конце концов ушла от Кортланда, когда их младший сын, Пирс Мэйфейр, закончил Гарвард в 1935 году, и навсегда покинула Новый Орлеан, переехав жить к своей младшей сестре, Мэри-Маргарет Грейди Харрис, в Нью-Йорк.
В 1936-м Аманда рассказала одному из наших исследователей во время коктейля (их случайное знакомство было заранее подготовлено), что семья мужа ужасна, что, если бы она рассказала правду, люди сочли бы ее за сумасшедшую и она никогда не поедет на юг, чтобы не оказаться вновь среди тех людей, несмотря на все уговоры сыновей вернуться домой. Тем же вечером, чуть позже, когда Аманда как следует выпила, она спросила нашего человека, чьего имени не знала, верит он или нет, что люди способны продать свою душу дьяволу. Она заявила, что ее муж так и поступил и стал «богаче Рокфеллера», впрочем, как и она и ее сыновья. «Гореть им в огне, – сказала она. – В этом можете не сомневаться».
Когда наш исследователь спросил, действительно ли дама верит в подобное, она ответила, что в современном мире есть самые настоящие ведьмы, способные колдовать.
– Они могут заставить вас поверить, что вы где-то в другом месте, когда на самом деле вас там нет, что вы видите то, чего в действительности нет. Они проделывали такое с моим мужем. И знаете почему? Потому что муж – ведьма, всесильная ведьма. Нечего придираться к словам, я сама знаю, что есть такое слово «колдун». Как ни назови, все равно он ведьма. Я сама видела, на что он способен.
На прямой вопрос, совершал ли ее муж по отношению к ней какое-либо зло, жена Кортланда сказала (совершенно незнакомому человеку), что нет, в этом она признается, он не делал ей зла. Зато он другим прощал зло, мирился с ним и верил в него. Тут она расплакалась и начала причитать, что скучает по мужу и не хочет больше об этом говорить.
– Но вот что я вам скажу, – произнесла она, когда немного пришла в себя, – если бы я захотела, чтобы мой муж пришел ко мне сегодня, он бы сделал это. Как это у него получилось бы, не знаю, но он сумел бы материализоваться в этой самой комнате. Вся его семья умеет проделывать такие трюки. От этого с ума можно сойти. И все равно он бы оказался в этой самой комнате. Иногда он появляется рядом со мной, когда я вовсе этого не хочу. И я не могу прогнать его.
В этот момент даму увела племянница Грейди, и следующая беседа состоялась только спустя несколько лет.
В пользу того, что между Кортландом и Стеллой существовала тесная связь, говорит еще одно обстоятельство: после смерти Джулиена Кортланд увез Стеллу и ее брата Лайонела в Англию, а затем в Азию; их путешествие затянулось надолго. К моменту его начала у Кортланда уже было пятеро детей, и всех их он оставил на попечение жены. И все-таки именно он явился инициатором этой поездки, сам ее организовал и все время продлевал, так что в Новый Орлеан они вернулись лишь спустя полтора года.
После Первой мировой войны Кортланд снова покинул жену и детей и на год уехал путешествовать вместе со Стеллой. Во время семейных споров он всегда принимал сторону Стеллы.
Все эти факты, разумеется, не являются неопровержимыми доказательствами, но все-таки указывают на то, что Кортланд вполне мог быть отцом Стеллы. А с другой стороны, Джулиен, несмотря на свой преклонный возраст, также мог быть ее отцом. Истины мы не знаем.
Как бы там ни было, с самого рождения Стелла была всеобщей любимицей. Дэниел Макинтайр, несомненно, любил ее как родную дочь, хотя, быть может, он не знал правды.
О раннем детстве всех троих детей нам мало что известно, да и то только со слов Ричарда Ллуэллина.
Дети взрослели, и все чаще и чаще возникали толки о семейных раздорах; а когда четырнадцатилетняя Карлотта уехала учиться в пансион ордена Святого Сердца, все знали, что она поступила против воли Мэри-Бет и что у Дэниела разбито сердце и он сожалел, что дочь приезжала домой так редко. Ни один человек не назвал Карлотту счастливым ребенком. Но до сегодняшнего дня очень сложно собирать о ней информацию, потому что она все еще жива, и даже те, кто знал Карлотту пятьдесят лет тому назад, боятся ее как огня и с огромной неохотой говорят о ней.
А большинство из тех, кто готов говорить, – ее недруги. Возможно, если бы остальные не так боялись, мы могли бы услышать нечто, что уравновесило бы картину.
В любом случае, еще совсем маленькой девочкой Карлотта вызывала всеобщее восхищение своим блестящим умом. Монашки, обучавшие Карлотту, даже называли ее гением. После окончания школы при монастыре Святого Сердца она поступила на юридический факультет университета Лойолы еще совсем юной.
Между тем Лайонел начал посещать дневную школу с восьми лет. Он был, видимо, тихим, воспитанным мальчиком, не причинявшим особых хлопот, поэтому его все любили. Ему наняли специального учителя, чтобы тот помогал мальчику с домашними заданиями, и со временем Лайонел превратился в блестящего ученика. Но он не дружил с посторонними. Вне школы он общался только с собственными кузенами.
История Стеллы сильно отличается с самого начала. По всем свидетельствам, Стелла была исключительно хорошеньким ребенком, с мягкими черными волнистыми волосами и огромными черными глазами. Когда начинаешь рассматривать ее многочисленные фотографии с 1901 года по 1929-й, год ее смерти, невольно кажется, что невозможно представить Стеллу в другой эпохе, настолько подходила она к тому времени со своей стройной мальчишеской фигуркой, пухлым красным ротиком и стрижкой.
На первых фотографиях она настоящая сладкая малышка с рекламы грушевого мыла, этакая маленькая искусительница с мудрым и в то же время игривым взглядом. К восемнадцати годам она превратилась в настоящую Клару Боу.
В ночь своей гибели Стелла, как утверждают многочисленные свидетели, была femme fatale незабываемого очарования, лихо отплясывала чарльстон в короткой юбочке с оборками и блестящих чулках, сверкая по сторонам своими огромными глазами; ни одна другая женщина в зале не могла похвастаться, что приковывает к себе взоры абсолютно всех мужчин.
Когда Лайонела отослали в школу, Стелла умоляла родных позволить ей тоже ходить в школу, так, во всяком случае, она рассказывала монашкам Святого Сердца. Ее приняли в пансион как приходящую ученицу, но через три месяца тихо и неофициально исключили. Поговаривали, что Стелла пугала пансионерок. Она читала их мысли и с удовольствием демонстрировала этот свой дар, а также могла толкать людей, не дотрагиваясь до них, а еще у нее было своеобразное чувство юмора, и она открыто смеялась над словами монашек, когда считала их явной ложью. Ее поведение приводило в ужас Карлотту, которая была бессильна что-либо изменить в поведении сестры, хотя все утверждали, что Карлотта любила Стеллу и всячески старалась уговорить ее не выделяться.
Удивительно в свете всего сказанного, что монашки и пансионерки Святого Сердца на самом деле полюбили Стеллу. Многочисленные соученицы вспоминают ее с симпатией и даже с восторгом.
Когда она забывала о своих шалостях и трюках, то превращалась в «очаровательную», «милую», абсолютно «восхитительную» и «дорогую малышку». Но никто не мог оставаться подле нее подолгу.
Следующее учебное заведение, куда поступила Стелла, была Академия урсулинок. Она продержалась там только до первого причастия, после чего ее сразу исключили, так же тихо и неофициально и главным образом по тем же причинам. На этот раз, видимо, она была убита необходимостью вернуться домой, потому что в школе отлично развлекалась, а дома ее ждала только скука – ведь мать и дядя Джулиен постоянно отмахивались от девочки, ссылаясь на занятость. Ей хотелось играть с другими детьми. Гувернантки раздражали Стеллу. Она все время стремилась бывать вне дома.
Затем Стелла училась еще в четырех разных частных школах, везде задерживаясь не больше чем на три-четыре месяца, и наконец оказалась в приходской школе при церкви Святого Альфонса, среди детей ирландских рабочих, где она была единственной, кто приезжал в школу каждый день на лимузине с шофером. Сестра Бриджет-Мэри – монашка-ирландка, прожившая при благотворительной больнице Нового Орлеана до девяноста лет, – прекрасно помнила Стеллу даже спустя пятьдесят лет и сказала автору этих строк в 1969 году, что Стелла Мэйфейр, несомненно, была ведьмой.
Сестра Бриджет-Мэри еще раз подтвердила то, в чем обвиняли Стеллу: девочка читала чужие мысли, смеялась над людьми, когда те лгали, мысленно заставляла вещи летать по комнате, разговаривала с невидимым другом, «знакомым», как выразилась старая монахиня, который исполнял все поручения Стеллы – находил потерянные вещи и заставлял предметы летать по воздуху.
Но нельзя сказать, что Стелла без конца демонстрировала свои способности. Очень часто она подолгу старалась вести себя хорошо; она любила читать, с удовольствием занималась историей и английским; ей нравилось играть с другими девочками в школьном дворе на Сент-Эндрю-стрит, а еще она очень любила монахинь.
Монахини невольно поддались очарованию Стеллы. Они позволяли девочке приходить в сад монастыря и срезать цветы, они учили ее после школы вышиванию, к которому у нее был талант.
– Вы знаете, как она завоевывала людей? Я вам скажу. Каждая монахиня этого монастыря считала Стеллу своей юной подружкой. Стелла заставляла вас поверить в это. Она делилась своими маленькими секретами, словно не могла рассказать о них ни одной другой живой душе. И ей все было о вас известно, все. Она знала о вас такое, о чем вы никогда ни с кем не говорили, она принималась обсуждать с вами ваши секреты и страхи и то, чем вам всегда хотелось поделиться с другими людьми, и после этих разговоров у вас становилось легче на душе. А позже, спустя несколько часов, а может быть, даже дней, вы вспоминали, каково это было сидеть в саду и шептаться с ребенком, и понимали, что она ведьма! Ее прислал дьявол. Добра от такой не жди.
Впрочем, отдам ей должное: она не была подлой. Нет, подлости в ней не было. Иначе это был бы не ребенок, а настоящий монстр. Бог знает, каких только злых дел она тогда бы не натворила. Но я думаю, на самом деле ей не хотелось причинять людям зло. Просто Стелле доставляло тайное удовольствие выставлять свои способности, если вы понимаете, что я имею в виду. Ей нравилось догадываться о ваших тайнах. Ей нравилось видеть ваше изумление, когда она рассказывала вам о ваших снах предыдущей ночью.
А с каким увлечением она принималась за разные дела! Неделями рисовала картинки с утра до ночи, а потом отшвыривала карандаши и больше за них не бралась. Или, например, вышивание: она научилась вышивать, и у нее получались совершенно изумительные вещицы, а потом вдруг она сердилась на себя за малейшую оплошность, бросала иголки и подолгу не бралась за вышивание. В жизни не встречала такого переменчивого ребенка. Похоже, она искала что-то, чему могла посвятить всю себя, но так и не нашла. По крайней мере, когда была маленькой девочкой.
Одно она любила делать, от чего никогда не уставала, – рассказывать истории другим девочкам. Бывало, они соберутся вокруг нее во время большой перемены и буквально ловят каждое слово, пока не прозвенит звонок. И какие только истории она не рассказывала: о привидениях в старых домах, где скрыты ужасные тайны, о подлых убийствах, о колдовстве на островах в давние времена. Она знала истории о пиратах, да, хуже всего, когда она принималась рассказывать о пиратах. С ума сойти можно было. Послушать ее – так все звучало очень правдоподобно. Хотя ты понимала, что девочка все это выдумала, иначе быть не могло. Что могла она знать о мыслях и чувствах тех бедолаг на захваченном судне за несколько часов до того, как свирепые пираты ставили их на доску?
Но, уверяю вас, некоторые подробности из ее рассказов были весьма интересны, и мне всегда хотелось расспросить о них кого-то знающего, сами понимаете, кого-то, кто читал исторические книги и разбирался во всем этом.
Хотя после таких рассказов девочкам снились кошмары, и, что бы вы думали, их родители приходили к нам и возмущались: «Позвольте, сестра, где моя малышка могла наслушаться подобных ужасов?»
Нам приходилось всякий раз обращаться к мисс Мэри-Бет. «Подержите ее дома несколько дней», – просили мы. Вот так обстояли дела со Стеллой. Изо дня в день такое не вытерпишь. Никто бы не вытерпел.
Слава богу, девочка уставала от школы и пропадала тогда на несколько месяцев.
Иногда она отсутствовала очень долго, и мы начинали надеяться, что она больше не вернется. Мы слышали, что девочка бегает без присмотра по соседним улицам, играет с детьми прислуги и заставляет сына кухарки изображать из себя идола (мальчишка был черен как сапог, можете не сомневаться), и тогда мы думали: пора бы кому-нибудь пойти и поговорить с мисс Мэри-Бет.
Затем однажды утром, как гром среди ясного неба, часов эдак в десять – этот ребенок никогда не заботился о том, чтобы прийти в школу вовремя, – к школе подкатывал лимузин, из него, представьте только, появлялась Стелла в своем маленьком форменном платьице и с огромным бантом в волосах, настоящая куколка. И привозила она с собой целый мешок ярко упакованных подарков для каждой из сестер, кого знала по имени. Всех нас обнимет, со всеми поздоровается – можете не сомневаться. «Сестра Бриджет Мари, – прошепчет мне на ухо, – я так по вас соскучилась». Ну и конечно, я тут же открою свой подарочек, и, можете мне поверить, это случалось не раз, найду в коробочке какой-нибудь милый пустячок, о котором давно мечтала в глубине души. Помню, однажды она подарила мне крошечную фигурку младенца Христа в шелках и атласе, а в другой раз очень красивые четки из хрусталя с серебряным замочком. Что за ребенок. Очень странный ребенок.
Но такова воля Божья: прошло несколько лет – и Стелла перестала появляться в школе. Ей наняли гувернантку, которая и учила ее всему. Мне кажется, девочке просто надоела школа, к тому же она могла разъезжать с шофером куда только вздумается. Насколько я помню, Лайонел тоже не посещал старшие классы. Он сопровождал Стеллу в поездках, и, кажется, именно в это время, а может быть, чуть позже умер старый мистер Джулиен.
Боже, как плакал этот ребенок на похоронах. Мы не пошли на кладбище, – разумеется, в те дни никто из сестер не ходил на кладбище, но мы посетили мессу и увидели в церкви Стеллу: она сидела, перегнувшись через скамью, и всхлипывала, а Карлотта обнимала ее за плечи. Знаете, после смерти Стеллы говорили, будто Карлотта не любила сестру. Нет, Карлотта никогда не делала плохо этому ребенку. Никогда. И я помню, как Карлотта обнимала сестру, а та все плакала, плакала и плакала.
Мисс Мэри-Бет – та вообще была в каком-то трансе. Когда она шла за гробом по церковному проходу, то в глазах у нее я увидела глубокое горе. Вокруг мисс Мэри-Бет толклись дети, но взгляд у нее был отсутствующий. Разумеется, мужа рядом не оказалось – кто-кто, а он не пришел. Судья Макинтайр ни разу не поддержал жену, когда она нуждалась в нем, по крайней мере я так слышала. Он был мертвецки пьян, когда мистер Джулиен скончался; судью даже не смогли разбудить, хотя трясли его, лили на него холодную воду и силком поднимали с кровати. А в день похорон судьи нигде не было видно. Позже я слышала, что его привезли домой, выудив из какого-то кабака на Мэгазин-стрит. Удивительно, что этот человек прожил так долго.
Мнение сестры Бриджет-Мэри о том, что Карлотта любила Стеллу, подтверждают и другие свидетели, хотя Ричард Ллуэллин, разумеется, с этим не согласился бы. У нас имеется несколько рассказов о похоронах Джулиена, и во всех упоминается, что Карлотта поддерживала сестру и даже утирала ей слезы.
Через несколько месяцев после смерти Джулиена Лайонел вообще перестал ходить в школу и вместе со Стеллой отправился в Европу; их сопровождали Кортланд и Баркли. Они пересекли Атлантический океан на огромном роскошном лайнере всего за несколько месяцев до начала Первой мировой войны.
Так как путешествие по континентальной Европе стало почти невозможным, компания провела несколько недель в Шотландии и посетила замок Доннелейт, а затем отправилась в более экзотические страны. С большим риском они добрались до Африки, прожили какое-то время в Каире и Александрии, а затем поехали в Индию, по пути отсылая домой несметное количество ковров, скульптур и сувениров.
В 1915 году Баркли, не выдержав разлуки с семьей и очень устав от переездов, покинул компанию и совершил опасное плавание в Нью-Йорк. В то время немецкая подводная лодка как раз потопила «Лузитанию», и вся семья молилась о благополучном возвращении Баркли. Вскоре он объявился в особняке на Первой улице с целым ворохом невероятных историй.
Обстановка не улучшилась и через полгода, когда Кортланд, Стелла и Лайонел решили вернуться домой. Однако роскошные лайнеры, несмотря на все опасности, совершали обычные рейсы, и троице удалось пересечь океан без каких-либо неприятностей в пути и прибыть в Новый Орлеан незадолго до Рождества 1916 года.
В ту пору Стелле исполнилось пятнадцать.
На фотографии того года на Стелле изумруд Мэйфейров. Все знали, что она выбрана наследницей легата. Мэри-Бет, видимо, очень гордилась дочерью, называла Стеллу бесстрашной по причине ее скитаний по миру, и хотя Лайонел не обрадовал мать, отказавшись вернуться в школу (Мэри-Бет очень надеялась, что он будет учиться в Гарварде), она принимала всех своих детей такими, какими они были. Карлотта поселилась отдельно в одном из флигелей, и каждый день шофер отвозил ее в университет Лойолы.
Любой прохожий, оказавшийся на Честнат-стрит вечером, мог видеть в окнах большую семью за обеденным столом в окружении многочисленных слуг. Эти семейные трапезы продолжались до позднего часа.
Круговая семейная порука не дает нам возможности определить, что на самом деле родственники думали о Стелле или что они знали о ее неприятностях в школе.
В настоящее время у нас имеется множество свидетельств о том, что Мэри-Бет в присутствии слуг называла Стеллу наследницей, говорила, что «именно Стелла унаследует все», и даже два раза отпустила совершенно удивительное замечание – одно из самых важных во всем нашем архиве, – мы его записали дважды, причем без всякого комментария: «Стелла его видела».
У нас нет записи о том, что Мэри-Бет как-то объяснила свои странные слова. Нам известно лишь то, что она произнесла их в разговоре с прачкой по имени Милдред Коллинз, и второй раз они были обращены к ирландской горничной, Патриции Девлин, а до нас эти истории дошли из третьих рук. Нам дали понять, что потомки этих двух женщин так и не пришли к одному мнению, кого имела в виду знаменитая мисс Мэри-Бет. Один считал, что речь шла о дьяволе, а второй – о «призраке», являвшемся семье много сотен лет.
Как бы то ни было, ясно, что Мэри-Бет отпускала подобные замечания небрежно, в минуты откровения со своими слугами, и у нас создалось впечатление, будто она доверила им какой-то секрет, который не могла или не желала доверить людям своего круга.
Вполне возможно, Мэри-Бет говорила нечто подобное и другим, потому что к двадцатым годам все старожилы Ирландского канала знали о «нем». Они говорили о «мужчине». Два источника – это очень мало, чтобы объяснить масштаб так называемого «предрассудка» о мэйфейрских женщинах: якобы у них имелся таинственный «союзник, призрак», который помогал им колдовать или трюкачить.
Естественно, мы усматриваем здесь явный намек на Лэшера, и подтекст этого намека вызывает у нас беспокойство, напоминая нам, как мало мы, в сущности, знаем о Мэйфейрских ведьмах и о том, что между ними происходило, если можно так выразиться.
Уместно ли предположить, например, что главная наследница в каждом поколении должна объявить о своей способности видеть без посторонней помощи некоего мужчину? То есть должна ли она его видеть, когда рядом никого нет, особенно старшей ведьмы, которая могла бы служить проводником? Требовалось ли от нее сделанное по доброй воле признание, что она его видела?
Еще раз мы должны признаться, что не знаем ответа.
Зато мы знаем точно, что люди, судачившие о «мужчине», явно не связывали его с неким темноволосым, похожим на человека существом, которого видели лично. Они даже не связали «мужчину» с таинственным незнакомцем, которого однажды видели в экипаже с Мэри-Бет, потому что рассказы об этом случае мы получили из совершенно разных источников и никто их не сопоставлял, насколько нам известно, кроме нас.
И так обстоит дело с большей частью материалов по истории семейства Мэйфейр. Упоминания о таинственном темноволосом человеке с Первой улицы, которые делались позже, никак не связаны с этими первыми разговорами о «мужчине». Даже те люди, которые знали о «мужчине», а позже сталкивались в доме с темноволосым незнакомцем, не связали одно с другим, полагая, что встретили просто неизвестного им родственника.
Вот, например, что сказала сестра Бриджет-Мэри в 1969 году, когда я нарочно спросил ее о «мужчине».
– Вот вы о чем. Это был невидимый друг, который не отходил от ребенка день и ночь. Я могла бы добавить, что это тот же самый демон, который позже не отступал ни на шаг от ее дочери Анты, готовый каждую секунду исполнить любое желание девочки. А позже болтался вокруг бедняжки Дейрдре, самой милой и самой невинной из них. Не спрашивайте меня, видела ли я его сама когда-нибудь. Бог свидетель, я не знаю – может, видела, может, нет, но я скажу вам, как много раз говорила священнику: я чувствовала, когда он был рядом!
Вполне вероятно, что в то время Лэшер не стремился показываться другим людям, помимо семьи Мэйфейр. У нас нет ни одного свидетельства, что он специально явился кому-то на глаза, хотя в более поздние годы, как я уже упоминал, он проделывал это не раз.
Но вернемся к нашей хронологии. Когда умер Джулиен, Мэри-Бет находилась в зените своих финансовых достижений и могущества. Казалось, потеря Джулиена сломила ее: какое-то время ходили сплетни, что она очень несчастна. Но это не продлилось долго. Мэри-Бет вновь обрела свое хладнокровное спокойствие задолго до того, как дети вернулись из-за границы.
Нам известно, что у нее была короткая и бурная стычка с Карлоттой, когда та поступила в юридическую фирму «Бернс, Браун и Блейк», где и работает до сегодняшнего дня. Но в конце концов Мэри-Бет смирилась с решением дочери работать «не на семью». Скромные апартаменты Карлотты над конюшней полностью отремонтировали, и она жила там много лет и могла отправляться на работу и возвращаться домой, не заходя в особняк.
Мы также знаем, что Карлотта каждый день разделяла трапезу со своей матерью – утром завтракала на задней террасе, когда погода позволяла, и ужинала в столовой в семь часов.
Если у нее спрашивали, почему она отказалась работать в фирме «Мэйфейр и Мэйфейр» вместе с сыновьями Джулиена, она обычно сухо и кратко отвечала примерно одно и то же: что, мол, стремилась к самостоятельности.
С самого начала своей карьеры она зарекомендовала себя как блестящий юрист, но не испытывала ни малейшего желания входить в зал суда, поэтому и по сей день она работает в тени своих коллег-мужчин.
Клеветники говорили, что она не более чем добросовестный клерк, умело подшивающий документы. Но доброжелательные свидетели указывают, что она стала главным стержнем фирмы «Бернс, Браун и Блейк», что она единственная знает свое дело досконально и что с ее уходом фирма вряд ли найдет достойного кандидата на ее место.
Многие юристы Нового Орлеана отдавали должное Карлотте за то, что научились у нее гораздо большему, чем в университетах. Можно сказать, она начала как блестящий юрист по гражданским делам и продолжала им оставаться, присовокупив огромные и твердые знания законов ведения бизнеса.
Если не принимать во внимание конфликт с Карлоттой, жизнь Мэри-Бет текла по проторенной дороге почти до самого конца. Даже пристрастие к алкоголю Дэниела Макинтайра, видимо, не очень сказалось на ней.
Семейные предания гласят, что Мэри-Бет была чрезвычайно добра по отношению к Дэниелу в последние годы их жизни.
С этого момента и далее история Мэйфейрских ведьм переходит в историю Стеллы, но мы еще вернемся в свое время к смертельному заболеванию Мэри-Бет и ее кончине.

Продолжение истории Стеллы и Мэри-Бет 

Мэри-Бет продолжала наслаждаться тремя главными занятиями в жизни и получать огромное удовольствие от проделок дочери Стеллы, которая в шестнадцать лет приобрела скандальную известность в новоорлеанском обществе тем, что гоняла на автомобилях с головокружительной скоростью, выпивала в «тихих» барах и танцевала до рассвета.
Восемь лет Стелла вела жизнь молодой беспечной южной красотки, которую совершенно не волнуют ни интересы бизнеса, ни мысли о замужестве или будущем. И если Мэри-Бет была самой тихой и таинственной ведьмой из всех, что появились в семье, Стелла кажется нам самой беззаботной, бойкой и смелой, единственной Мэйфейрской ведьмой, стремившейся только к развлечениям.
По семейным преданиям, Стеллу то и дело арестовывали то за превышение скорости, то за нарушение общественного порядка пением и танцами на улице, но «мисс Карлотта каждый раз все улаживала», отправлялась за Стеллой и привозила ее домой. Поговаривали, будто Кортланд иногда терял терпение и требовал от племянницы, чтобы та образумилась и больше уделяла внимания своим «обязанностям», но Стелла ничуть не интересовалась деньгами или бизнесом.
Секретарь фирмы «Мэйфейр и Мэйфейр» детально описывает один из приездов Стеллы в контору: она появилась в сногсшибательном меховом манто, на высоченных каблуках, с бутылкой контрабандного виски, спрятанной в коричневый бумажный пакет. Во время совещания она то и дело прикладывалась к бутылке, а когда зачитывали вслух документы, она принималась дико хохотать, если какой-то юридический термин казался ей забавным.
Кортланд, видимо, находил это очаровательным, но несколько утомительным. Наконец он добродушно велел Стелле пойти пообедать, пообещав, что сам завершит дело.
Если и был в то время такой человек, кто не считал Стеллу обворожительной и привлекательной, кроме Карлотты Мэйфейр, то мы о нем не слышали.
В 1921 году Стелла забеременела, но от кого, никто так и не узнал. Вполне возможно, это был Лайонел: семейная легенда указывает, что все подозревали его в то время.
Как бы там ни было, Стелла объявила, что муж ей не нужен, что брак вообще ее не интересует, но ребенка она выносит и родит как положено, ибо перспектива стать матерью приводит ее в полный восторг. Если родится мальчик, она назовет его Джулиеном, а если девочка – Антой.
В ноябре 1921 года родилась Анта, здоровый младенец восьми фунтов весу. Анализ крови показывает, что Лайонел вполне мог быть ее отцом. Но Анта не имела никакого сходства с Лайонелом, да и представить его в роли отца довольно трудно. Впрочем, мы вернемся к этому чуть позже.
В 1922 году, когда война уже окончилась, Стелла объявила о своем намерении совершить большое турне по Европе, что было неосуществимо раньше. Прихватив с собой младенца с няней и Лайонела, который упирался изо всех сил (он как раз изучал юриспруденцию с Кортландом и не хотел ехать), а также Кортланда, с радостью оставившего фирму, хотя его жене это очень не понравилось, она отправилась со всей компанией в Европу первым классом, где провела в разъездах целый год.
Стелла к этому времени превратилась в исключительную красавицу, которая делала только то, что хотела. Кортланд с возрастом все больше становился похож на своего отца Джулиена, разве что волосы у него оставались черными до конца его долгой жизни. На фотографиях того периода Кортланд строен и красив. Многие отмечали сходство между ним и Стеллой.
Потомки Кортланда называют то европейское турне пьяным кутежом от начала до конца. Стелла и Лайонел неделями просаживали деньги в Монте-Карло, меняли роскошные отели по всей Европе, обошли все музеи и древние развалины, не забывая прихватывать с собой бутылки виски в бумажных мешочках. И по сей день внуки Кортланда вспоминают его письма домой, полные смешных описаний их похождений. Во время путешествий Кортланд не забывал Аманду и сыновей и буквально осыпал их подарками.
Семейная история рассказывает об одной трагедии, происшедшей за границей. С няней, заботившейся о малышке Анте, случилось что-то вроде удара в Риме. Она упала, скатившись со ступенек Испанской лестницы, и через несколько часов после падения умерла в больнице.
Только недавно наши исследователи сумели пролить хоть какой-то свет на это происшествие, обнаружив простую запись (на итальянском) в архивах римской больницы Святого семейства.
Полное имя этой женщины – Берта Мария Бекер. Мы раскопали, что она была наполовину ирландка, наполовину немка, родилась в 1905 году в Новом Орлеане, в районе Ирландского канала. В больницу ее приняли с серьезными ранами на голове, примерно через два часа она впала в кому и умерла, так и не придя в сознание.
Но до этого она успела многое рассказать доктору, говорившему по-английски, которого позвали к ней на помощь, а также английскому священнику, который прибыл позже.
Она рассказала врачам, что Стелла, Лайонел и Кортланд – «ведьмы», причем «злые», что они ее заколдовали и что с ними путешествует «призрак», темноволосый зловещий мужчина, который появляется у колыбельки Анты в любое время дня и ночи. По ее словам, младенец умел призывать к себе это существо, и, когда оно оказывалось рядом, девочка восторженно смеялась; «призрак» не хотел, чтобы Берта его видела, поэтому и навлек на нее смерть, столкнув в толпе с Испанской лестницы.
Врач и священник пришли к выводу, что Берта, малограмотная служанка, сошла с ума. Архивная запись заканчивается комментарием врача, что хозяева девушки, очень воспитанные, обеспеченные люди, не жалевшие средств на ее лечение, тяжело переживали ухудшение в ее состоянии и позаботились о том, чтобы тело умершей отправили на родину.
Насколько нам известно, никто в Новом Орлеане об этой истории не слышал. В то время из ближайших родственников девушки была жива только мать, и она, видимо, ничего не заподозрила, когда узнала, что дочь умерла от падения. Мать Берты получила от Стеллы огромную денежную компенсацию за потерю дочери, а потомки семьи Бекер вспоминали это происшествие вплоть до 1955 года.
Нас в этой истории интересует то, что темноволосый мужчина – это явно Лэшер. И если не считать рассказа о таинственном незнакомце в экипаже Мэри-Бет, других упоминаний о нем в двадцатом веке у нас нет.
Самое примечательное в рассказе няни то, что младенец мог вызывать мужчину. Невольно напрашивается вопрос, контролировала ли ситуацию Стелла? И как бы ко всему этому отнеслась Мэри-Бет? И снова у нас нет ответа. Бедная Берта Мария Бекер в одиночку столкнулась с этой проблемой, – во всяком случае, так вытекает из записи.
Несмотря на происшедшую трагедию, компания не вернулась домой. Кортланд написал жене и сыновьям «печальное письмо» обо всем случившемся и прибавил, что они наняли «чудесную итальянку», которая заботится об Анте лучше, чем это когда-либо удавалось бедняжке Берте.
Итальянка по имени Мария Магдалина Габриелли, которой в ту пору было за тридцать, приехала вместе с семьей в Америку и служила няней при Анте, пока девочке не исполнилось девять лет.
Видела ли она когда-нибудь Лэшера, мы не знаем. Она жила в особняке на Первой улице до самой смерти и, насколько нам известно, никогда ни с кем не общалась, помимо членов семьи. Семейное предание гласит, что она была высокообразованной женщиной, умела читать и писать не только по-итальянски, но и по-английски и по-французски и что у нее было «скандальное прошлое».
Кортланд наконец отделился от компании в 1923 году, когда трио появилось в Нью-Йорке. Стелла и Лайонел вместе с Антой и ее няней поселились в Гринвич-Виллидже, где Стелла познакомилась с множеством интеллектуалов и художников и даже сама нарисовала несколько картин, которые потом всегда называла «совершенно гнусными», кое-что написала – «отвратительную муть» – и изваяла несколько скульптур – «полное безобразие». Наконец она успокоилась и просто наслаждалась компанией воистину творческих личностей.
Все нью-йоркские источники утверждают, что Стелла была очень щедрой, платила огромные «пособия» различным художникам и поэтам. Одному другу, сидевшему без гроша, она купила пишущую машинку, другому – мольберт, третьему, старичку-поэту, даже подарила машину.
В этот период Лайонел возобновил занятия, принялся изучать конституционные законы с помощью одного из нью-йоркских Мэйфейров (потомка Клэя Мэйфейра, который пошел работать в нью-йоркскую фирму к потомкам Лестана Мэйфейра). Кроме того, Лайонел проводил много времени в музеях Нью-Йорка и часто таскал Стеллу то в оперу, которая начинала ей надоедать, то в филармонию, которая нравилась ей чуть больше, то на балет, который она по-настоящему любила.
Семейная молва среди нью-йоркских Мэйфейров (мы узнали о ней только теперь, так как в то время никто из семьи не стал бы с нами разговаривать) рисовала Лайонела и Стеллу как бесшабашных и очаровательных людей неистощимой энергии, которые развлекались напропалую и часто будили своих родственников на заре стуком в дверь.
На двух снимках, сделанных в Нью-Йорке, Стелла и Лайонел предстают перед нами как счастливый, улыбающийся дуэт. Лайонел всю жизнь был стройным мужчиной, унаследовавшим, как мы уже писали, удивительно зеленые глаза судьи Макинтайра и светлые волосы. Со Стеллой у него не было никакого сходства, и знакомые не раз отмечали, что те, кто впервые оказывался в их доме, поражались, узнав, что Лайонел и Стелла брат и сестра, чего никак нельзя было заподозрить, глядя на них.
Нам ничего не известно о том, был ли у Стеллы любовник. И вообще, имя Стеллы никогда не упоминалось в связи с кем-то еще, кроме Лайонела, хотя молва приписывала Стелле отсутствие какого-либо постоянства в отношении молодых людей, пользовавшихся ее благосклонностью. Нам известно о двух молодых художниках, страстно полюбивших Стеллу, но она «отказалась связывать себя».
Наши сведения о Лайонеле снова и снова подтверждают, что это был тихий и несколько замкнутый человек. Видимо, ему доставляло удовольствие наблюдать, как Стелла танцует, смеется и общается с друзьями. Он и сам любил танцевать, не упуская случая продемонстрировать свое мастерство, но тем не менее определенно держался в тени Стеллы. Такое впечатление, что он черпал жизненные силы от сестры и, если ее не было рядом, напоминал «воздушный шарик, из которого выпустили воздух», становясь почти незаметным.
Ходили слухи, что во время пребывания в Нью-Йорке он писал роман и очень болезненно воспринимал всякое упоминание об этой работе, но потом какой-то пожилой писатель окончательно убил в нем всякую уверенность, назвав отрывки из его произведения «полной ерундой».
Но больше всего у нас рассказов о том, что Лайонел любил искусство, обладал спокойным нравом и, если никто не вставал между ним и Стеллой, «с ним вполне можно было общаться».
Наконец в 1924 году Стелла, Лайонел, маленькая Анта и ее няня Мария вернулись домой. Мэри-Бет устроила грандиозный семейный праздник на Первой улице, и потомки Мэйфейров до сих пор с грустью вспоминают, что это был последний званый вечер перед ее болезнью.
В это время произошел очень странный инцидент.
Как мы говорили, на Таламаску в Новом Орлеане работала целая команда специально обученных людей, частных детективов, которые никогда не интересовались, почему им поручают собирать информацию об определенной семье или каком-то доме. Один из таких детективов, специалист по разводам, пустил слух среди модных фотографов Нового Орлеана, что он готов хорошо заплатить за любые отбракованные снимки представителей семьи Мэйфейр, особенно тех, кто живет на Первой улице.
Как раз одного такого фотографа, Натана Бранда, у которого была модная студия на Сент-Чарльз-авеню, пригласили в особняк на Первой улице на этот большой семейный праздник, и там он сделал целую серию снимков Мэри-Бет, Стеллы и Анты, а также других Мэйфейров, работая весь день, как на свадьбе.
Через неделю он принес фотографии, чтобы Мэри-Бет и Стелла выбрали, что им понравится. Женщины отобрали довольно много снимков, а остальные отложили в сторону.
Но потом вдруг Стелла взяла из отбракованных экземпляров общий снимок, где была она с дочерью и Мэри-Бет, которая придерживала тяжелый изумруд на маленькой шейке Анты. На обороте фотографии Стелла написала: «Таламаске с любовью, Стелла! P. S. Другие тоже наблюдают». А затем отдала ее фотографу и с хохотом прибавила: мол, его друг-детектив поймет, что эта надпись означает.
Фотограф смутился, принялся отнекиваться, потом начал извиняться за свою договоренность с детективом, но, что бы он ни говорил, Стелла только смеялась. Через несколько минут она заявила ему, совершенно очаровательно, словно стараясь его успокоить: «Мистер Бранд, вы доведете себя до приступа. Просто отдайте фотографию детективу». Так мистер Бранд и поступил.
Фотография дошла до нас примерно через месяц и решительно изменила наш подход к семье Мэйфейр.
В то время в Таламаске никто специально не занимался расследованием истории семьи Мэйфейр, поступавшие сведения просто подшивались в собранный архив. Артур Лангтри – выдающийся ученый и блестящий знаток ведовства – был знаком со всей хроникой, но полностью отдавал себя изучению трех других дел, остававшихся главными для него вплоть до последнего дня.
Тем не менее вся семейная история не раз обсуждалась большим советом, но решение не вступать в прямой контакт с Мэйфейрами так и не было отменено. Кроме того, вряд ли кто из нас в то время был знаком со всей историей семьи.
Фотография с недвусмысленным посланием вызвала большое волнение. Молодой агент ордена, американец из Техаса, по имени Стюарт Таунсенд (годы, прожитые в Лондоне, сделали из него настоящего англичанина) попросил разрешения изучить историю Мэйфейрских ведьм с целью перехода к прямому расследованию, и после тщательных раздумий досье передали в его руки.
Артур Лангтри согласился перечитать дело, однако помешали неотложные дела. Тем не менее благодаря ему число исследователей в Новом Орлеане увеличилось на одного человека – вместо прежних трех профессиональных наблюдателей там теперь работали четверо; кроме того, ему удалось отыскать поистине великолепного осведомителя, некоего Ирвина Дандрича, выходца из весьма богатой семьи, не имевшего при этом ни гроша за душой, который вращался в высших кругах общества и продавал информацию всем, кто готов был за нее платить, будь то частные детективы, адвокаты по бракоразводным делам, страховые агенты и даже репортеры из бульварных газетенок.
Позволю себе напомнить читателям, что в то время досье семейства Мэйфейр не включало в себя данное повествование, поскольку сравнительный анализ и обобщение материалов еще не были произведены. В досье содержались газетные публикации, фотографии, письма-отчеты Петира ван Абеля, а также огромное количество свидетельств очевидцев и другие записи. Архивариусы составили и периодически обновляли хронологические таблицы, однако, следует признать, эти таблицы оставались весьма схематичными и, мягко говоря, неполными.
Стюарт тогда был занят другими важными исследованиями, и ему понадобилось три года, чтобы как следует изучить все материалы, касавшиеся Мэйфейров. Рассказ о нем и об Артуре Лангтри еще впереди.
После возвращения из Европы Стелла вела еще более бурную жизнь, чем до путешествия за океан: закатывала вечеринки для друзей, не пропускала ни одного бала во время празднования Марди-Гра, причем своим поведением шокировала там буквально всех; более того, ее все чаще и чаще можно было встретить в сомнительной славы заведениях, где бойко торговали спиртным из-под полы. Иными словами, Стелла в полной мере оправдывала свою репутацию роковой женщины.
Наши наблюдатели не испытывали никаких затруднений в получении информации относительно Стеллы, поскольку она постоянно была у всех на виду, а сплетни и слухи о ней в изобилии передавались из уст в уста по всему городу. В одном из сообщений, посланных Ирвином Дандричем в наше детективное агентство в Лондоне (замечу, что он даже не подозревал, для кого предназначена передаваемая им информация), он писал, что достаточно лишь переступить порог любой бальной залы, чтобы немедленно и во всех подробностях узнать, что еще успела натворить Стелла. А несколько телефонных звонков знакомым, сделанных субботним утром, могли послужить поистине кладезем интереснейших сведений.
(Надо сказать, что Дандрича ни в коей мере нельзя обвинить в недоброжелательности. Достоверность его сообщений не подлежала сомнению. Во всем, что касалось Стеллы, лучшего наблюдателя, пожалуй, не было, и, хотя он никогда не упоминал об этом впрямую, из его отчетов можно было с уверенностью сделать вывод, что он не раз переспал со своей подопечной. Однако, судя по записям, даже в самых драматических и, можно сказать, трагических обстоятельствах между ними существовала некая дистанция, Стелла всегда держала Дандрича на расстоянии, так что ему так и не удалось узнать ее по-настоящему.)
Итак, благодаря Дандричу и другим наблюдателям портрет Стеллы после ее возвращения из Европы обрастает все большим числом деталей.
Семейное предание гласит, что Карлотта в то время решительно не одобряла поведение Стеллы и требовала, чтобы та наконец образумилась, – она часто ссорилась по этому поводу с Мэри-Бет. Рассказы слуг (и доклады Дандрича) подтверждают достоверность этих сведений, однако все свидетели в один голос заявляют, что Мэри-Бет не обращала внимания на недовольство Карлотты и считала, что такую жизнерадостную и беззаботную личность, как Стелла, нельзя ограничивать и связывать по рукам и ногам.
Более того, Мэри-Бет как-то призналась одной из своих светских приятельниц (а та рассказала об этом Дандричу): «Если бы мне довелось заново прожить жизнь, я вела бы себя точно так же, как Стелла. Слишком малое вознаграждение получила я за свой тяжкий труд. Так пусть хоть девочка развлечется как следует».
Следует отметить, что в тот момент, когда Мэри-Бет сделала это признание, она уже находилась во власти смертельного недуга и силы ее были на исходе. К тому же проницательный ум позволил ей по достоинству оценить те поистине революционные перемены в культурной жизни, которые происходили в 1920-х годах и которые читатели этого повествования, возможно, не сочтут столь уж важным достижением двадцатого столетия.
Настоящая сексуальная революция пришлась на бурные тридцатые годы и в первую очередь коснулась женской одежды. Однако представительницы слабого пола категорически отказались не только от корсетов и длинных юбок, но и от многих, по их мнению, старомодных привычек и правил. Они стали посещать различные заведения, зачастую весьма сомнительной репутации, где пили, танцевали и развлекались – словом, делали все то, о чем и помыслить не могли всего каких-нибудь десять лет назад. Появление и повсеместное распространение крытых автомобилей обеспечивало конфиденциальность и свободу передвижения. Радиоприемники стали неотъемлемой частью интерьера частных домов не только в городах, но и в самых отдаленных сельских уголках Америки. Движущиеся картинки, то бишь кино, демонстрировали жителям всего мира образцы «хорошего вкуса, роскоши и порока». Пресса, литература и театр проявляли чудеса терпимости к любым откровениям – свобода самовыражения была поистине невероятной.
Мэри-Бет, конечно же, осознавала все эти перемены. Однако у нас нет никаких свидетельств ее отрицательного отношения к происходящему. Несмотря на то что сама она так и не остригла волосы и по-прежнему предпочитала носить длинные юбки (за исключением тех случаев, когда переодевалась в мужской костюм), дочери не было сказано ни слова упрека, хотя из всех членов семьи именно Стелла была, пожалуй, наиболее полным олицетворением времени великих перемен.
В 1925 году у Мэри-Бет обнаружили неизлечимый рак. После постановки диагноза она прожила всего пять месяцев и практически все это время не покидала дома – ее мучили страшные боли.
Переселившись в спальню, расположенную в северном крыле дома, над библиотекой, она провела остаток дней за чтением романов, восполняя то, что не удалось сделать в юности. Многочисленные родственники, часто навещавшие ее в то время, пачками приносили издания классических произведений. Мэри-Бет особенно нравились романы сестер Бронте и Диккенса, которого Джулиен часто читал ей, когда она была маленькой девочкой. Интересовали ее и другие английские авторы – такое впечатление, что перед смертью она задалась целью познакомиться со всей классической литературой.
Мысль о том, что жена покидает его навсегда, приводила Дэниела Макинтайра в неописуемый ужас. В тот день, когда он узнал, что Мэри-Бет не суждено оправиться от болезни, Дэниел напился в стельку, и, по слухам, с тех самых пор его ни разу не видели трезвым.
По свидетельству Ричарда Ллуэллина, подтвержденному многими другими, в последние дни жизни Мэри-Бет Дэниел то и дело будил ее, дабы убедиться, что она еще жива. Семейное же предание говорит о бесконечном терпении, которое проявляла по отношению к мужу сама Мэри-Бет: она часто просила его полежать рядом и часами ласкала и утешала несчастного.
Как раз в то время Карлотта вернулась домой, чтобы быть рядом с матерью, и провела возле ее постели много бессонных ночей. Когда боль становилась настолько нестерпимой, что Мэри-Бет не в силах была даже читать, она просила делать это Карлотту, и та, по воспоминаниям членов семьи, полностью прочла матери «Грозовой перевал» и некоторые главы из «Джен Эйр».
Стелла тоже проявляла постоянную заботу: она перестала посещать вечеринки и старательно готовила еду для больной – хотя та, надо сказать, зачастую была настолько слаба, что не могла проглотить ни кусочка, – а в оставшееся время писала и звонила докторам по всему миру, прося у них совета и консультации относительно возможных методов лечения.
Внимательное прочтение скудного числа сохранившихся врачебных записей, касающихся болезни Мэри-Бет, показало, что еще до того, как был поставлен диагноз, рак успел дать обширные метастазы, однако она чувствовала себя хорошо и только в последние несколько месяцев испытывала поистине невыносимые страдания.
В полдень одиннадцатого сентября 1925 года Мэри-Бет потеряла сознание. Присутствовавший при этом священник вспоминал, что в тот же момент раздался очень сильный удар грома и дождь полил как из ведра. Стелла выбежала из комнаты матери, спустилась в библиотеку и стала обзванивать всех Мэйфейров, живших в Луизиане, и даже родственников в Нью-Йорке.
По свидетельствам священника, домашних слуг и соседей, первые члены семейного клана появились в особняке около четырех часов дня и еще в течение полусуток родня все прибывала и прибывала. Машины выстроились вдоль всей Первой улицы – от Сент-Чарльз-авеню до Честнат-стрит и от Вашингтон-стрит до Джексон-авеню.
Ливень не прекращался – он то слегка затихал на несколько часов, то вновь усиливался до проливного дождя. Следует упомянуть один весьма странный факт, который тем не менее для большинства прошел незамеченным: так поливало только в Садовом квартале, в то время как в других районах города было совершенно сухо.
Удивительно, но почти все новоорлеанские Мэйфейры приехали в плащах и с зонтиками, как будто ожидали, что будет буря.
Родственники заполонили весь дом – они расположились в гостиных и библиотеке, в холле и столовой, а некоторые даже сидели на ступенях лестницы, и слуги буквально сбились с ног, разнося кофе и бокалы с контрабандными европейскими винами.
В полночь завыл ветер. Огромные вековые дубы перед фасадом дома раскачивались так, что, казалось, еще немного, и начнут ломаться даже толстые, крепкие ветви. Листья густым дождем сыпались на землю.
В спальне Мэри-Бет яблоку негде было упасть – там собрались ее дети, а также многочисленные дальние и близкие родственники. Однако в комнате царила торжественная тишина. Карлотта и Стелла сидели на дальнем от двери конце кровати, а остальные посетители, передвигаясь бесшумно, на цыпочках, сменяли друг друга.
Дэниела Макинтайра нигде не было видно. Согласно семейной истории, еще до приезда родственников он «упал в обморок» и теперь отлеживался в комнате Карлотты, располагавшейся во флигеле над конюшнями.
В час ночи дождь и ветер еще продолжали бушевать, но многие Мэйфейры с приличествующим случаю торжественно-траурным выражением на лице еще толпились на галереях, а некоторые даже стояли под зонтиками на дорожке, ведущей к входу. Некоторые друзья семьи вынуждены были удовольствоваться лишь тем, что, подняв воротники и прикрыв головы газетами, постояли под сенью вековых дубов возле дома. А кое-кто так и остался сидеть в машинах, припаркованных в два ряда вдоль Честнат-стрит и Первой улицы.
По признанию лечащего врача, доктора Линдона Харта, примерно в тридцать пять минут второго он неожиданно испытал приступ головокружения, а в комнате в тот момент происходило «нечто странное».
Вот что он рассказал Ирвину Дандричу в 1929 году:
– Я понимал, что она уже почти мертва, и перестал щупать ей пульс. Мне казалось таким унизительным снова и снова подниматься в ее комнату только лишь затем, чтобы в который уже раз сообщить собравшимся, что Мэри-Бет еще не умерла. Как только родственники видели, что я направляюсь к ее постели, по дому пробегал взволнованный шепоток.
Вот почему я в конце концов отказался от этих походов и примерно около часа не двинулся с места – только наблюдал и ждал. Возле одра умирающей оставались только самые близкие, за исключением Кортланда и его сына Пирса. Она лежала, повернувшись лицом к Карлотте и Стелле, глаза были полуприкрыты. Карлотта держала мать за руку. Дышала Мэри-Бет тяжело, прерывисто. В последний раз я рискнул ввести ей очень большую дозу морфия.
И тут все это произошло. Возможно, я неожиданно уснул и дальнейшее мне лишь привиделось, однако в тот момент происходящее казалось вполне реальным. Рядом с кроватью возникли какие-то люди: немолодая женщина, которую я знал и в то же время понятия не имел, кто она, склонилась над Мэри-Бет; неподалеку стоял высокий пожилой джентльмен, чья внешность показалась мне смутно знакомой. Поверьте, эти люди действительно были там, и каждый из них обладал своей индивидуальностью.
А потом молодой человек, очень бледный, в строгом, элегантном, но старомодном костюме, поцеловал Мэри-Бет в губы и закрыл ей глаза.
Я резко вскочил на ноги. Родственники в холле плакали, кто-то рыдал в голос, кто-то тихо всхлипывал. Кортланд тоже не мог сдержать слезы. А дождь за окном припустил с новой силой, и удары грома буквально оглушали. В свете ярко вспыхнувшей молнии я увидел лицо Стеллы: она смотрела прямо на меня и казалась такой несчастной, такой потерянной. Карлотта плакала. У меня не осталось никаких сомнений в том, что моя пациентка мертва. Обернувшись, я увидел, что глаза ее плотно закрыты.
Как объяснить случившееся, я до сих пор не знаю. Осмотрев Мэри-Бет, я подтвердил факт ее смерти всем присутствующим. Но они уже знали это и без моих слов. Все знали. Изо всех сил стараясь скрыть свое недоумение и смущение, я огляделся и только тут заметил маленькую Анту – она стояла в уголке, чуть позади матери, а рядом находился тот самый молодой человек. Не успел я и глазом моргнуть, как он исчез, причем столь неожиданно и внезапно, что я засомневался, действительно ли его видел.
Тем не менее он там был, и вот на чем основывается моя уверенность: кроме меня, его видел еще один человек – Пирс Мэйфейр, сын Кортланда. Сразу после исчезновения таинственного незнакомца я повернулся к Пирсу и обратил внимание, что его глаза устремлены в одну точку – именно туда, где только что стоял странный молодой человек, а теперь осталась в одиночестве маленькая Анта. Пирс перевел взгляд на меня и поспешил сделать вид, что ничего необычного не произошло. Однако я точно знал, что он видел этого посетителя.
Исчезли и немолодая женщина, и высокий пожилой джентльмен. А знаете, кем, по моему мнению, он был? Это был Джулиен Мэйфейр, вот кто! Мне не довелось с ним когда-либо встречаться, но на стене холла, прямо напротив двери в библиотеку, висел его портрет.
Откровенно говоря, присутствовавшие в комнате покойницы уже перестали обращать на меня внимание. У них появились иные заботы. Горничные готовили Мэри-Бет к последнему прощанию, умывали и причесывали ее; кто-то зажигал свечи… А ливень за стенами особняка не утихал, и потоки воды струились по оконным стеклам…
Следующий момент, оставшийся у меня в памяти, это длинная очередь родственников на ступенях лестницы – мне стоило большого труда пробиться сквозь них, чтобы спуститься вниз и встретиться в библиотеке с отцом Маккензи. Пока я заполнял бланк свидетельства о смерти, отец Маккензи сидел на кожаной кушетке и пытался успокоить маленькую Белл, рассказывая ей обычные в таких случаях сказки о том, что мамочка отправилась на небеса, где когда-нибудь встретится с ней и Белл. Но бедняжка никак не желала согласиться с такой несправедливостью и без конца повторяла, что хочет встретиться с мамочкой прямо сейчас, а не на небесах. Ну как объяснить такому созданию, что есть смерть?
Вот тогда-то, выходя из библиотеки, я увидел на стене холла портрет Джулиена Мэйфейра и вдруг осознал, что именно он стоял возле смертного одра Мэри-Бет. Я был настолько потрясен своим открытием, что не сдержался и воскликнул: «Да это же тот самый человек!»
И неожиданно услышал в ответ: «Нет, это не тот самый человек, – это Джулиен».
Эти слова произнес прежде не замеченный мной мужчина, куривший в холле. По-видимому, услышав вырвавшийся у меня возглас, он проследил за моим взглядом и понял, что я смотрю на портрет.
Естественно, я не стал спорить, ибо он, конечно же, не мог знать, о чем я в тот момент думал. Я же, в свою очередь, не понял, что имел в виду он, а потому просто промолчал. Даже не знаю, кто это был. Один из Мэйфейров, несомненно, но одному богу известно, кто именно.
Прошло достаточно много времени, прежде чем я рассказал о случившемся Кортланду. Он не казался ни удивленным, ни встревоженным. Внимательно выслушав меня, Кортланд сказал лишь, что благодарен за информацию, однако сам он никого и ничего особенного тогда в комнате не видел.
Мне бы хотелось, чтобы эта история осталась между нами, и потому прошу вас: никому ни слова. Появление призраков – обычное дело в Новом Орлеане, но доктора, которые их видят… едва ли. К тому же, насколько я понимаю, Кортланд отнюдь не поблагодарит меня за разглашение семейных тайн. Надо ли говорить, что с Пирсом я никогда не обсуждал странное происшествие. Что же касается Стеллы… полагаю, ее совершенно не заботят такого рода события. Хотелось бы мне знать, что ее вообще заботит в этой жизни…
Описанные видения, безусловно, связаны с очередным появлением Лэшера, однако мы не можем оставить без внимания одну существенную деталь, упомянутую в эмоциональном и подробном рассказе доктора: разговор возле двери в библиотеку. Что же имел в виду неизвестный представитель семейства Мэйфейр, говоря: «Нет, это не тот самый человек, – это Джулиен»? Неужели он ошибочно подумал, будто восклицание доктора связано с Лэшером, и слова сорвались у него с языка, прежде чем он осознал, что рядом стоит посторонний? А если так, значит ли это, что все Мэйфейры знали о существовании «того человека» и обсуждали его в кругу семьи? Вполне возможно.
Обряд погребения Мэри-Бет отличался не меньшей пышностью и торжественностью, чем двадцать шесть лет назад ее свадьба. Полной информацией о нем мы обязаны владельцу похоронной конторы Дэвиду О’Брайену, который через год после тех похорон отошел от дел, передав контору в руки своего племянника Рэда Лонигана. Члены семьи последнего позднее рассказали нам немало интересного.
Мы располагаем также записями воспоминаний членов семьи и рассказов прихожанок местной церкви, которые присутствовали на похоронах и после без зазрения совести перемывали косточки Мэйфейрам.
Все в один голос утверждают, что Дэниел Макинтайр не смог до конца вынести столь тяжкое испытание и еще во время траурной мессы Карлотта проводила его домой, а после вновь присоединилась к процессии, как раз в тот момент покидавшей церковь.
Перед самым погребением на Лафайеттском кладбище было произнесено несколько приличествующих случаю кратких речей. Пирс Мэйфейр вспоминал о Мэри-Бет как о великолепной наставнице, Кортланд говорил о ее великой любви к семье, о щедрости и великодушии по отношению ко всем без исключения окружающим. Баркли Мэйфейр сказал, что Мэри-Бет незаменима и все, кто знал и любил эту замечательную женщину, никогда ее не забудут. Лайонел по мере сил старался утешить окаменевшую от потрясения Белл и непрестанно плачущую Дорогушу Милли.
Малышки Анты на погребении не было, не взяли на церемонию и крошку Нэнси (мы уже упоминали, что ее приняли в семью Мэйфейров и Мэри-Бет представляла ее всем как дочь Стеллы).
Стелла выглядела подавленной, однако не до такой степени убитой горем, чтобы упустить возможность шокировать своим поведением многочисленных родственников, друзей семьи, а вместе с ними и владельца похоронной конторы: пока произносились прощальные речи, она, удобно усевшись на соседней могильной плите и болтая ногами, потягивала из бутылки ликер. Более того, когда Баркли уже заканчивал говорить, она прервала его, громко заявив:
– Слушай, Баркли, прекрати нести ерунду. Она терпеть не могла всю эту чушь. И если ты немедленно не замолчишь, она поднимется из могилы и сама заткнет тебе рот.
Владелец похоронной конторы позднее вспоминал, что реплика Стеллы у многих вызвала смех, хотя кое-кто все же изо всех сил старался сдержаться. Смеялся и Баркли, а Кортланд и Пирс только улыбнулись. Если уж на то пошло, реакция на слова Стеллы четко поделила членов семьи на два лагеря, причем строго по этническому признаку: французская родня сочла их оскорбительными, в то время как у ирландской части клана они вызвали лишь приступ веселья.
В конце концов Баркли всхлипнул, поцеловал гроб и со словами: «Прощай, моя любимая!» – рыдая, упал на руки стоявших сзади Кортланда и Гарланда.
Стелла соскочила с могильной плиты, приблизилась к гробу и тоже поцеловала его.
– Продолжайте, святой отец, – сказала она, повернувшись к священнику.
При последних словах погребальной молитвы Стелла выдернула из похоронного венка розу, обломила покороче стебель и воткнула цветок себе в волосы.
После церемонии ближайшие родственники вернулись в особняк на Первой улице, и, к ужасу и недоумению соседей, оттуда до самого утра доносились звуки фортепьяно и громкое пение.
Когда умер судья Макинтайр, похороны были намного скромнее, однако весьма печальными. Мэйфейры его очень любили и не сдерживали слез.
Прежде чем продолжить повествование, хотелось бы напомнить, что, насколько нам известно, Мэри-Бет была последней по-настоящему могущественной ведьмой в этой семье. Остается только предполагать, что могла совершить обладавшая такой силой женщина, если бы не ее преданность семье, удивительное здравомыслие и полное отсутствие в характере малейших признаков зависти и тщеславия. Как бы то ни было, все, что она делала, было направлено исключительно во благо семьи. Даже ее любовь к развлечениям выражалась в организации вечеринок, на которые приглашались все члены клана Мэйфейров и которые помогали родственникам лучше узнать друг друга и укрепить семейные связи в столь непростые времена социальных перемен.
Что до Стеллы, то любовь к родственникам не входила в число ее добродетелей; ее интересовали только развлечения и собственное положение в обществе, – точнее говоря, Стелла всегда мечтала о славе, пусть даже и дурной. Однако справедливости ради следует отметить, что амбициозной Стелла никогда не была – и в этом, возможно, состоит ключ к пониманию ее противоречивой натуры. На самом деле у нее едва ли вообще была в жизни какая-то серьезная цель.
«Живи и радуйся!» – вот каким был девиз Стеллы.
С этого момента и вплоть до 1929 года главными действующими лицами семейной истории были Стелла и ее дочь Анта – бледное маленькое создание с нежным голоском.

Продолжение истории жизни Стеллы 

Семейное предание, равно как и сплетни соседей, сходятся в одном: после смерти родителей Стелла точно с цепи сорвалась.
В то время как Кортланд и Карлотта спорили по поводу семейного наследия и того, как именно следует им распоряжаться, она закатывала в доме на Первой улице умопомрачительные вечеринки для своих друзей, и даже те несколько семейных праздников, которые она удосужилась организовать, не вызвали у приглашенных ничего, кроме шока, ибо добытые из-под полы пиво и бурбон лились на них рекой, а танцы под диксиленд продолжались до самого утра. Большинство родственников спешили покинуть шумное сборище, а некоторые с тех пор навсегда забыли дорогу на Первую улицу.
Да и сама Стелла приглашала далеко не всех членов семейного клана. За три года – с 1926-го по 1929-й – она постепенно, но упорно и последовательно разрушала то, что с такой любовью создавала ее мать: семейную империю. Вернее, наверное, будет сказать, что она просто не заботилась о ее сохранении, и в результате обширные родственные связи угасали и в конце концов рвались. Многие члены семейства перестали встречаться и утратили всякие контакты между собой, а их дети и внуки вообще мало что знали о доме на Первой улице. Именно они-то и стали впоследствии источником большинства домыслов, слухов и легенд.
Кое-кто, правда, несмотря на отлучение от семьи, не терял с нею постоянной связи. В первую очередь это относится к потомкам Джулиена. Причина проста: все они по условиям наследования оставались финансово зависимыми от Карлотты, и у той не было иного выхода, кроме как оказывать им постоянную поддержку.
«Это начало конца», – заявляли одни члены семейного клана.
«Стелла просто не желает забивать себе голову чужими проблемами», – вторили им другие.
«Мы слишком много знаем о ее похождениях, вот почему она предпочитает порвать с нами», – утверждали третьи.
В то время Стелла вела весьма бурный образ жизни и производила впечатление совершенно счастливого человека. Она практически не уделяла внимания тому, что так ценила когда-то ее мать, – благосостоянию семьи. Ее гораздо больше интересовало другое – общение с молодыми писателями и художниками, которые толпами стекались в дом на Первой улице; некоторые приезжали даже из Нью-Йорка. Ходили слухи, что она пыталась вернуть на писательскую стезю Лайонела и даже выделила и велела отремонтировать для него помещение в одном из отдельно стоящих флигелей. Никто, однако, не мог с уверенностью утверждать, что Лайонел все же сумел создать хоть одно новое произведение.
В доме на Первой улице собиралось великое множество интеллектуалов, в основном тех, кто не боялся рисковать и эпатировать публику своими взглядами, – именно такими посетителями в первую очередь славились вечеринки Стеллы. Представители «старой гвардии», в кругу которых вращался Джулиен, не относили их к числу желанных гостей. Так, во всяком случае, утверждает Ирвин Дандрич. Впрочем, сомнительно, что Стелла вообще об этом задумывалась.
1920-е годы стали, если можно так выразиться, периодом возрождения популярности Французского квартала в Новом Орлеане. В разное время там жили многие знаменитые писатели: Уильям Фолкнер, Шервуд Андерсон, Эдмунд Уилсон…
Достоверных свидетельств о личном знакомстве Стеллы с кем-либо из них у нас нет, однако в ее тесных связях с представителями богемы Французского квартала сомневаться не приходится. Она была завсегдатаем кафетериев и картинных галерей, часто приглашала к себе разного рода музыкантов, а двери дома на Первой улице, как когда-то двери ее дома в Нью-Йорке, всегда были широко распахнуты для всех без исключения поэтов и художников, не имевших за душой ни пенни.
Прислуга пребывала в ужасе. Соседи устали от бесконечного шума и скандалов. Однако справедливости ради следует сказать, что в отличие от отца Стеллу отнюдь нельзя было обвинить в распутстве, никто и никогда не видел ее пьяной. По мнению большинства ее знавших, причиной тому присущее ей от природы чувство вкуса и незаурядный ум.
В те же годы Стелла вплотную занялась ремонтом дома и многое в нем изменила. Она потратила целое состояние на алебастр, краску, новые ткани для драпировки и изысканную мебель в стиле ар-деко. По воспоминаниям Ричарда Ллуэллина, в зале установили великое множество пальм в кадках и рояль фирмы «Бёзендорф». А чуть позже, в 1927 году, в доме соорудили лифт. Кроме того, в дальнем конце участка построили бассейн и раздевалки вдоль южной его стороны, чтобы гостям, желающим переодеться и принять душ, не приходилось возвращаться в дом.
Все это – новые друзья, вечеринки, переоборудование дома – шокировало наиболее консервативно настроенных родственников, но тот факт, что уже через год после смерти Мэри-Бет Стелла напрочь отказалась от общесемейных собраний, восстановил против нее буквально всех.
После 1926 года все попытки Кортланда убедить Стеллу в необходимости соблюдать давнюю традицию оказались тщетными. Сам он вместе со своим сыном Пирсом время от времени бывал на пирушках и балах – впрочем, называть их можно по-разному – в доме на Первой улице. Однако остальные члены семейного клана не удостаивали их своим присутствием и упорно игнорировали посланные им приглашения.
Сплетен и разговоров о бале, данном Стеллой в дни празднования Марди-Гра в 1927 году, хватило жителям Нового Орлеана на полгода. Приглашенные на этот бал принадлежали к самым разным слоям общества. Особняк на Первой улице сиял огнями, контрабандное шампанское в изобилии подавалось всем желающим, а на боковой террасе расположился джаз-оркестр. (Эта терраса оставалась открытой еще многие годы; ее затянули сеткой, лишь когда заболела и превратилась в беспомощного инвалида Дейрдре Мэйфейр.) Многие гости плавали в бассейне нагишом, и к утру, как впоследствии говорили ошеломленные соседи, бал превратился в настоящую оргию. Те родственники, которых исключили из списка приглашенных, пришли в ярость и, по словам Ирвина Дандрича, потребовали у Карлотты объяснений, хотя все было ясно и так: Стелла не желала видеть на своем празднике мрачные физиономии Мэйфейров и слышать от них слова осуждения.
Прислуга в доме сбилась с ног, а впоследствии сплетничала, что Карлотта Мэйфейр была буквально вне себя от царившего вокруг шума и чрезмерной продолжительности пиршества, не говоря уже о том, что оно обошлось весьма и весьма недешево. Незадолго до полуночи она вообще покинула дом, забрав с собой крошку Анту и маленькую Нэнси (приемного ребенка), и вернулась лишь на следующий день после ланча.
В ту ночь произошла первая публичная ссора между Карлоттой и Стеллой, однако вскоре стало известно, что они помирились. Посредником между сестрами выступил Лайонел, и Стелла пообещала больше времени проводить дома с дочерью, сократить расходы на развлечения и вести себя по возможности тише. Похоже, больше всего Карлотту волновали именно деньги – она считала, что бассейн, доверху наполненный шампанским, слишком уж дорогое и «греховное» удовольствие.
(Интересно отметить, что состояние Стеллы в то время оценивалось в сотни миллионов долларов. Карлотта лично управляла вверенными ее попечению четырьмя баснословно большими суммами, вложенными в различные фонды. Возможно, именно это чрезмерное богатство и вызывало ее раздражение в первую очередь. Таково, во всяком случае, мнение многих.)
Позднее в тот же год произошло несколько событий весьма таинственного характера – они стали первыми в цепи подобных. Семейное предание гласит, что Стелла собрала вместе кое-кого из членов семьи, пообещав им «интересный вечер». Темой для обсуждения должны были послужить некоторые факты семейной истории и уникальные «экстрасенсорные способности», присущие избранным членам клана Мэйфейров. По одним свидетельствам, в доме на Первой улице состоялся спиритический сеанс, по другим – дело не обошлось без магии и колдовства.
(Слуги в особняке шептались между собой, пересказывая друг другу слухи о том, что Стелла хорошо знакома с ритуалами вуду. Слухи эти имели под собой основание: Стелла и сама говорила кое-кому из друзей, что знает все колдовские обряды, что у нее много знакомых среди цветного населения квартала и что эти знакомые обучили ее всему, что необходимо.)
Стоит ли упоминать, что большинство из приглашенных Стеллой родственников так и не поняли, с какой целью было устроено это сборище, не говоря уже о том, что никто из них не принял всерьез ее болтовню о колдовстве. Более того, они восприняли все это как насмешку и издевательство над собой.
Организованная Стеллой встреча имела и другие последствия: все семейство было взбудоражено и неприятно удивлено тем, что Стелле вздумалось вдруг копаться в генеалогии и выискивать родственников, которых вот уже много лет никто не видел и не слышал, в то время как ей даже не пришло в голову вспомнить о тех, кто хорошо знал и любил Мэри-Бет. Двери особняка на Первой улице испокон веков были открыты для всех, однако теперь Стелла брала на себя смелость выбирать и принимать решение, кого пускать в дом, а кого нет. Мало того, она не удосуживалась хотя бы присутствовать на выпускных церемониях своих молодых родственников и не утруждала себя поздравлениями и выбором подарков по случаю Рождества или бракосочетания кого-то из них. «В общем, вела она себя как… ну-у… как вы сами знаете кто».
Все в один голос утверждали, что Лайонел был полностью согласен с остальными Мэйфейрами и тоже осуждал поведение Стеллы. Он считал семейные встречи чрезвычайно важными для укрепления внутриклановых связей и, по свидетельству одного из потомков, горько сетовал в разговоре с дядей Баркли на то, что после смерти матери все пошло наперекосяк и едва ли удастся когда-нибудь исправить положение.
Несмотря на обилие сплетен, нам, к сожалению, так и не удалось выяснить досконально, кто именно участвовал в пресловутом тайном сборище. Точно известно лишь о присутствии там Лайонела и Кортланда с сыном. (Пирсу тогда едва исполнилось семнадцать, он учился в колледже иезуитов и уже успел поступить в Гарвард.)
Согласно сохранившимся в семье сведениям, сборище продолжалось всю ночь, однако Лайонел покинул его раньше времени, заявив, что все происходящее «отвратительно». Те, кто был там, но не пожелал поведать о том, что же происходило на самом деле, подверглись суровой родственной критике. Если верить Дандричу, общество пребывало в убеждении, что все это не более чем очередное развлечение Стеллы, вознамерившейся «поиграть в черную магию».
Таких собраний состоялось еще несколько, однако все они были окутаны глубочайшей тайной, а их участники торжественно клялись, что никому и никогда не обмолвятся ни словом о том, что там происходило.
Ходили слухи, будто Карлотта Мэйфейр неоднократно обсуждала с Кортландом возникшие в семье проблемы, и в первую очередь тревожившие ее таинственные сборища. Она хотела даже увезти куда-нибудь подальше от дома малышек – Анту и Нэнси. Однако, «по общему мнению», Стелла никогда не согласится отправить Анту в пансион.
Тем временем Лайонел без конца ссорился со Стеллой. Однажды в офисе некоего частного детектива, собиравшего сведения о семействе, раздался телефонный звонок. Человек, не пожелавший назвать свое имя, сообщил, что в одном из ресторанов, расположенных в центре города, между Лайонелом и Стеллой разразился шумный скандал, в результате которого Лайонел в бешенстве вылетел из зала.
Несколько подобных ситуаций описал и Дандрич. Что же послужило причиной столь явного ухудшения взаимоотношений между братом и сестрой? Неужели появился «кто-то третий»?
Наш агент попытался прояснить ситуацию и узнал, что, оказывается, соседям давно уже известна истинная подоплека этой распри: все дело было в судьбе маленькой Анты. Стелла грозилась уехать с дочерью в Европу и умоляла Лайонела сопровождать их, в то время как Карлотта категорически запрещала ему делать это.
Лайонел, в свою очередь, начал посещать мессу в соборе Святого Людовика, причем не один, а в сопровождении одной из дальних родственниц – внучатой племянницы Сюзетты Мэйфейр по имени Клэр, которая вместе со своей семьей жила в шикарном особняке на Эспланейд-авеню – потомки этой семьи владеют им по сию пору. Дандрич сообщал, что появление этой парочки вместе породило множество слухов и домыслов.
О ссорах и скандалах в особняке Мэйфейров в то время толковали практически все соседи: одни слышали, как с грохотом хлопают там двери, до других доносились громкие крики.
Карлотта запретила проводить в доме «колдовские» сборища, а Стелла в ответ велела ей убираться вон из дома.
«После маминой смерти ничто уже не будет как прежде, – твердил Лайонел. – Все начало разваливаться еще тогда, когда умер Джулиен, но без мамы вернуться к старой жизни совершенно невозможно. Карлотта и Стелла не могут существовать под одной крышей – они словно лед и пламень».
Судя по всему, тот факт, что Анта и Нэнси все-таки пошли в школу, – заслуга исключительно Карлотты Мэйфейр. Немногочисленные документы, относящиеся к этому периоду жизни Анты, которые нам удалось раздобыть, свидетельствуют, что именно Карлотта подписала все необходимые для зачисления в школу бумаги, а впоследствии ее несколько раз вызывали туда и просили забрать девочку.
Откровенно говоря, Анта совершенно не вписывалась в распорядок и уклад школьной жизни.
Уже к началу 1928 года ее исключили из школы Святого Альфонса.
Сестра Бриджет-Мэри, которая помнит Анту так же хорошо, как и Стеллу, рассказывает о матери и дочери приблизительно одно и то же. Ее воспоминания о том времени и о более поздних событиях заслуживают полного и подробного пересказа. Вот что я услышал от нее в 1969 году.
– Анту всегда сопровождал какой-то невидимый друг. Она то и дело оборачивалась к нему и подолгу беседовала шепотом, причем вела себя так, будто, кроме них, никого вокруг не было. Конечно, он отвечал на все ее вопросы и подсказывал, если она не выучила урок. Все сестры знали об этом.
Самое ужасное во всей этой истории, что кое-кто из детей видел этого человека своими глазами. Мне было трудно в это поверить, но таких свидетельств оказалось слишком много. Посудите сами: четверо детей почти слово в слово повторяют вам одну и ту же историю и при этом все они очень взволнованы и явно испуганы, равно как и их родители… Что я, по-вашему, должна думать в такой ситуации – верить или не верить?
Как правило, они видели его на школьном дворе. Надо признаться, девочка эта была очень застенчивой и бо́льшую часть времени проводила в дальнем конце школьной территории, возле самой кирпичной стены. Отыскав укромное местечко, освещенное проникавшими сквозь листву деревьев лучами солнца, она устраивалась там с какой-нибудь книгой. Однако проходило немного времени, и рядом с ней оказывался вдруг этот незнакомец – «мужчина», как называли его дети. Скажите на милость, как следовало мне воспринимать такое их определение?
Можете себе представить наше удивление, точнее, даже шок, когда выяснилось, что странный человек и вправду вполне зрелый мужчина. Поймите меня правильно, ведь мы всегда полагали, что речь идет о таком же ребенке, как и наши воспитанницы. И вдруг узнаем, что это взрослый мужчина, высокий, с темными волосами. Сколько же разговоров было по этому поводу!
Нет, сама я никогда его не видела. Никто из сестер с ним не сталкивался. Видели его только дети. И они рассказали отцу Лафферти. Я тоже поставила отца Лафферти в известность о том, что происходит. Именно он пригласил Карлотту Мэйфейр и настоятельно попросил ее забрать Анту из школы.
Я никогда не обсуждала и не обсуждаю поступки священников. Скажу лишь одно: отец Лафферти не относился к числу тех, кого можно было подкупить щедрыми пожертвованиями на церковные нужды. Вот почему он вызвал Карлотту Мэйфейр и решительно заявил, что она просто обязана избавить школу от присутствия девочки.
Разговаривать на эту тему со Стеллой было бесполезно. Все знали о ее пристрастии к черной магии. Она купила во Французском квартале черные свечи для обрядов вуду. Мало того, вам, наверное, известно, что в свои колдовские занятия она втянула и других Мэйфейров. Да-да, все это правда. Уже много позже мне рассказали, что она отправилась на поиски родственников, обладавших таким же даром колдовства, как она сама, и пригласила их всех в особняк.
Они провели там сеанс, на котором зажигали черные свечи, воскуривали всякие благовония, пели гимны в честь дьявола и призывали предков явиться перед ними. Так, во всяком случае, мне рассказывали. Не помню, от кого именно, но я точно слышала обо всем этом. И знаете, я верю, что все так и было.
Летом 1928 года Пирс Мэйфейр заявил об изменении своих планов на будущее – о том, что вместо Гарварда он отправляется в университет Тулейна, хотя его отец, Кортланд, категорически возражал против такого решения. Дандрич сообщал, что Пирс не пропустил ни одного сборища Стеллы и что ходили упорные слухи о том, что между ними существуют некие отнюдь не платонические отношения. А ведь в ту пору Пирсу не исполнилось еще и восемнадцати.
На исходе 1928 года Карлотта заявила, что Стелла не выполняет свой материнский долг и что следует через суд лишить ее права на дальнейшее воспитание дочери. В беседах с друзьями семьи Кортланд отрицал достоверность подобных слухов, однако все знали, что, как выразился Дандрич, «к этому идет». Если верить молве, Карлотта неоднократно приглашала к себе братьев и требовала, чтобы они ее поддержали.
Стелла и Пирс, несмотря ни на что, сутками не расставались, повсюду появлялись вместе и часто брали с собой маленькую Анту. Стелла буквально завалила дочь подарками – куклами и разными игрушками, а по утрам водила ее завтракать в самые дорогие отели Французского квартала. Когда Стелла отправилась на Декейтер-стрит, чтобы приобрести дом, который она планировала переоборудовать и устроить там нечто вроде собственного салона, ее сопровождал Пирс.
«Пусть Дорогуша Милли и Белл вместе с Карлоттой забирают себе особняк», – заявила Стелла агенту по недвижимости. Пирс только смеялся – он готов был смеяться над всем, что бы ни сказала Стелла. Анта, худенькое семилетнее создание с фарфоровой кожей и кротким взглядом голубых глаз, стояла рядом, крепко прижимая к себе огромного плюшевого медведя. Чуть позже они все вместе отправились на ланч, прихватив с собой и агента, который впоследствии рассказал об этом Дандричу, от себя добавив: «Поверьте, это очаровательная, просто восхитительная женщина. Мне кажется, что все они там, в этом доме, чересчур суровы по отношению к ней».
Что же до Нэнси Мэйфейр, пухленькой, вечно унылой малышки, которую с рождения удочерила Мэри-Бет и которую она неизменно представляла всем как сестру Анты, то Стелла вообще не обращала на нее внимания, словно не замечала ее присутствия. Кто-то из потомков, горько усмехнувшись, заметил, что для Стеллы Нэнси представляла не больший интерес, чем «любое домашнее животное». Справедливости ради следует, однако, сказать, что Стелла ни разу не обидела Нэнси и была щедра по отношению к ней, в изобилии покупая для девочки горы одежды и игрушек. Тем не менее та никак не проявляла свою благодарность и оставалась очень замкнутым и угрюмым ребенком.
Карлотта исправно водила малышек к воскресной мессе, и только благодаря ей Нэнси в конце концов поступила в весьма привилегированное учебное заведение – школу при монастыре Святого Сердца.
В 1928 году Карлотта предприняла шокировавшую всех попытку оформить официальное опекунство над Антой – конечно же, чтобы иметь возможность отправить девочку в какую-нибудь школу подальше от дома. Были заполнены и подписаны необходимые для этого бумаги.
Даже Кортланд, всегда принимавший сторону Карлотты, пришел в ужас от ее поступка и заявил, что на этот раз она зашла слишком далеко и что, если она немедленно не откажется от своей безумной идеи, он решительно выступит против и не позволит ей выполнить задуманное. Его поддержали Баркли, Гарланд, молодой Шеффилд и другие члены семьи. Все были уверены, что, пока Кортланд жив, никому не удастся поставить Стеллу перед судом и отобрать у нее ребенка.
Лайонел тоже был согласен с Кортландом. По свидетельству современников, он мучительно переживал все происходящее и даже предложил Стелле уехать с ним на время в Европу, оставив Анту на попечении Карлотты.
Кончилось тем, что Карлотта отозвала свой иск об опекунстве.
Однако отношения между нею и потомками Джулиена с тех пор окончательно испортились, начались споры из-за денег, которые продолжаются и по сей день.
В 1927 году Карлотта убедила Стеллу подписать доверенность, согласно которой Карлотта получала право действовать от имени сестры в решении некоторых вопросов, не слишком интересовавших последнюю.
И вот теперь Карлотта решила воспользоваться этим правом, чтобы добиться коренных изменений в правилах наследования огромного состояния Мэйфейров, которым с момента смерти Мэри-Бет единолично распоряжался Кортланд.
Семейное предание, равно как и светские сплетни того времени, судя по воспоминаниям современников, сходятся в одном: братья Мэйфейр – Кортланд, Гарланд и Баркли, а позднее Пирс, Шеффилд и другие – отказались признать законность этого документа. Они не пожелали выполнить требование Карлотты об аннулировании весьма выгодных инвестиционных договоров, вот уже много лет приносивших огромную прибыль и позволявших многократно умножать и без того немалое состояние рода Мэйфейров. Более того, они заставили Стеллу появиться наконец в офисе, дабы отозвать доверенность и подтвердить их безоговорочное право распоряжаться всем состоянием.
Тем не менее бесконечные распри и перепалки между братьями и Карлоттой не прекращаются до сих пор. Такое впечатление, что после истории с неудачной попыткой оформления опеки Карлотта утратила всякое доверие к братьям и даже перестала испытывать к ним какие-либо добрые родственные чувства. Она требует от них регулярных и самых подробных отчетов обо всем, что они делают, и постоянно угрожает, что в случае отказа в предоставлении детальной информации немедленно подаст на них в суд. (Когда-то она говорила, что действует от имени Стеллы, затем – Анты, а позднее и по сей день – от имени Дейрдре.)
Подобное недоверие обескураживало и больно ранило братьев. К 1928 году они сумели заработать огромные суммы денег, в первую очередь для Стеллы, хотя, конечно, с ее благосостоянием всегда было тесно связано и их собственное. А потому столь странное отношение к их усилиям со стороны Карлотты казалось им непонятным и необъяснимым, однако, несмотря ни на что, они на протяжении многих и многих лет выполняли все ее требования.
Они терпеливо вновь и вновь старались объяснить, чем именно занимаются, в то время как Карлотта, конечно же, задавала все больше и больше вопросов, требовала все более подробных ответов, выискивала все новые и новые темы для проверки, все чаще требовала встреч с братьями, без конца звонила им с завуалированными, но при этом вполне явными угрозами.
Надо отметить, что любому клерку, когда-либо работавшему на «Мэйфейр и Мэйфейр», эта игра была вполне понятна, однако сыновья Джулиена по-прежнему переживали и горько сокрушались по поводу создавшегося положения дел и, казалось, не видели его истинной подоплеки.
С большой неохотой и, конечно же, против своей воли они в конце концов покинули особняк на Первой улице, в котором когда-то родились.
На самом деле изгнание произошло еще в 1928 году, однако сами они тогда этого еще не поняли и даже представить себе не могли, что такое возможно. Однако, когда через двадцать пять лет Пирс и Кортланд Мэйфейры попросили разрешения осмотреть кое-какие вещи Джулиена, хранившиеся в мансарде, их не пустили даже на порог.
Кортланду и в голову не приходило, что битва за малышку Анту оказалась последней, в которой ему удалось победить Карлотту.
Между тем осенью 1928 года Пирс практически постоянно жил на Первой улице, а к весне 1929-го сделался верным и неизменным спутником Стеллы, ее «личным секретарем, шофером, мальчиком для битья и подушкой для слез». Кортланд был крайне недоволен, однако в конце концов махнул на это рукой и смирился. Друзьям и знакомым он говорил, что Пирс «хороший мальчик» и что рано или поздно он устанет от всего этого и, как все другие юноши, уедет учиться на Восток.
Случилось так, что Пирс не получил возможности устать от Стеллы. Однако мы в своем повествовании вплотную подошли к 1929 году и должны прервать рассказ, дабы сделать небольшое отступление и поведать о весьма загадочной истории, случившейся летом этого года со Стюартом Таунсендом – нашим соратником по Таламаске, страстно желавшим поближе познакомиться со Стеллой.

20

ДОСЬЕ МЭЙФЕЙРСКИХ ВЕДЬМ
Часть VII
ИСЧЕЗНОВЕНИЕ СТЮАРТА ТАУНСЕНДА

В 1929 году один из наших агентов, Стюарт Таунсенд, в течение многих лет изучавший материалы, связанные с семейством Мэйфейр, обратился в Лондонское отделение совета ордена с просьбой разрешить ему попытаться войти в непосредственный контакт с объектом наблюдения.
Желание Таунсенда основывалось на твердой уверенности в том, что таинственное послание Стеллы, оставленное для нас на обороте фотографии, свидетельствует о ее стремлении к такому контакту.
Стюарт был совершенно убежден, что последних троих из Мэйфейров, обладавших колдовским даром, – Джулиена, Мэри-Бет и Стеллу – отнюдь нельзя назвать убийцами или обвинить в стремлении творить зло, а посему встреча с ними не представляет никакой опасности, в то время как результаты ее могут быть «поистине поразительными».
Такая просьба заставила совет тщательно изучить вопрос, еще раз пересмотреть – как уже неоднократно делалось прежде – цели и задачи Таламаски, а также действующие внутри ордена законы и правила.
Несмотря на существование в наших архивах великого множества документов, касающихся целей и задач ордена, равно как и тех правил, которыми он руководствуется в своих действиях, а также приемлемых или неприемлемых методов в его работе, несмотря на то что каждый из этих аспектов является постоянным предметом обсуждения на заседаниях всех отделений совета, позвольте мне еще раз напомнить о тех из них, которые имеют самое непосредственное отношение к этому повествованию и помогут лучше разобраться в том, что же произошло со Стюартом Таунсендом в 1929 году.
Первое и самое главное. Мы собрали огромное досье на Мэйфейрских ведьм, которое включает потрясающие и поистине бесценные сведения о семействе экстрасенсов. Нам удалось неоспоримо доказать – и прежде всего себе самим, – что Мэйфейры теснейшим образом связаны с миром невидимого и способны манипулировать им в своих интересах. Однако слишком многое оставалось для нас по-прежнему неясным.
А что, если удастся уговорить их поделиться с нами своими семейными секретами? Какие тайны нам откроются?
Стелла по натуре своей не отличалась ни чрезмерной осторожностью, ни скрытностью и замкнутостью, свойственными Мэри-Бет. Вполне возможно, она, убедившись в том, что действуем мы всегда крайне осмотрительно и преследуем исключительно научные цели, согласится на разговор с нами. Быть может, Кортланд Мэйфейр тоже не откажет нам в беседе.
Второе и, пожалуй, чуть менее важное. Конечно, в течение многих лет наблюдая за семейством Мэйфейр, мы тем самым злостно нарушали их право на неприкосновенность личной жизни. Как выразился Стюарт, мы «вечно совали нос» в их дела. В его словах есть доля истины: фактически мы изучали каждого члена семьи, словно подопытное животное, однако старались постоянно себя контролировать, вновь и вновь обсуждая между собой вопрос о том, как в стремлении выяснить как можно больше подробностей не перейти предел дозволенного и следует ли знакомить сам объект нашего исследования с собранными о нем материалами.
Признаться, собранное на Мэйфейров досье мы никому из них прежде не показывали. Возможно, нам следовало хотя бы теперь предпринять такую попытку.
Третье. Между нами и Мэйфейрами существовала особая связь: ведь в их жилах текла кровь одного из наших братьев – Петира ван Абеля. Если можно так выразиться, мы в определенном смысле были «родственниками». Возможно, уже одно только это предписывало нам войти с ними в контакт и рассказать об одном из их предков. Кто знает, что за этим могло последовать.
Четвертое. Какую пользу может принести непосредственный контакт и принесет ли вообще? Да, именно этот вопрос отражает нашу самую главную цель. Способна ли безрассудная и беспечная Стелла извлечь из информации о себе подобных хоть какую-то пользу? Что, если Стелла вовсе не придет в восторг, узнав, что кто-то интересуется такими необычными личностями, как она, и тем невидимым миром, доступ в который открыт только им? Иными словами, захочет ли она вообще разговаривать с нами и захочет ли выяснить, что именно нам известно?
Стюарт спорил до хрипоты, доказывая, что мы просто обязаны дать согласие на контакт с Мэйфейрами. Одним из его главных козырей была необходимость узнать, что именно уже известно самой Стелле. Кроме того, он твердил, что она нуждается в нас, что все семейство нуждается в нас и что в первую очередь мы нужны малышке Анте, а потому настало время раскрыть карты и поделиться с ними собранной информацией.
Совет тщательно рассмотрел все изложенные Стюартом доводы, еще раз внимательно изучил досье Мэйфейрских ведьм и пришел к выводу, что аргументы «за» осуществление контакта значительно весомее, чем аргументы «против». Однако при этом не был учтен фактор риска!  Как бы то ни было, Стюарт получил разрешение поехать в Америку и встретиться со Стеллой.
Охваченный волнением в предвкушении столь необыкновенной встречи, Стюарт отправился в путь на следующий же день. В Таламаске получили от него два письма с нью-йоркским штемпелем на конвертах и еще одно – уже из Нового Орлеана. Последнее было написано на бумаге с символикой отеля «Сент-Чарльз». В этом послании Стюарт сообщал, что уже успел встретиться со Стеллой, что она очень восприимчива и легко идет на контакт и что они договорились еще раз встретиться на следующий день за ланчем.
С тех пор Стюарта Таунсенда никто не видел. Мы так и не узнали, что с ним произошло, а если он погиб, то где и каким образом. Достоверно известно лишь одно: в июне 1929 года Стюарт Таунсенд бесследно исчез.

Если сейчас, по прошествии времени, внимательно перечитать протоколы заседаний совета и еще раз их проанализировать, то становится ясно: руководство Таламаски допустило трагическую ошибку. Стюарт не был в достаточной степени подготовлен для выполнения такого задания. Кроме того, следовало подготовить единое изложение досье Мэйфейрских ведьм с учетом всех нюансов и деталей, с тем чтобы картина сделалась как можно более ясной. И конечно же, необходимо было уделить самое пристальное внимание фактору риска. Ведь среди упомянутых в досье фактов, касающихся самых разных аспектов жизни Мэйфейров, были и такие, которые свидетельствовали о проявлениях жестокости и насилия по отношению к тем, кого сочли врагами семейства или просто опасными для него людьми.
Справедливости ради надо признать, что ни со стороны Стеллы, ни со стороны кого-либо из представителей ее поколения подобных проявлений не отмечено. Равно как в досье нет ни единого упоминания о такого рода действиях других обитателей особняка на Первой улице. (Исключение составляют лишь рассказы о проделках Стеллы и Анты на площадке для игр. Речь идет об обвинениях в том, что с помощью своего невидимого друга они причиняли зло другим детям. Однако нет ни единого упрека в чем-либо похожем в адрес взрослой Стеллы.)
В то время Таламаске не были известны и подробности смерти няни Анты – она умерла в Риме в результате падения. Вполне вероятно, что Стюарт ничего не знал об этом случае.
Как бы то ни было, Стюарт не был готов к выполнению своей миссии. Если внимательно прочесть его отчеты, присланные в совет, то становится совершенно очевидным, что он влюбился в Стеллу Мэйфейр. Причем влюбился, что называется, в самом наихудшем варианте: в ее образ, запечатленный на фотографиях и созданный в рассказах и описаниях тех, кто ее знал. Она стала для него чем-то вроде мифической героини, и он отправился на встречу со своей мечтой, исполненный восторга и любовного пыла, опьяненный не только ее необыкновенными способностями, но и ее пресловутыми женскими чарами.
Любому, кто сумеет беспристрастно оценить ситуацию, ясно, что по целому ряду причин Стюарт отнюдь не был подходящим исполнителем такого сложного задания.
Вот почему, прежде чем мы последуем за ним в Новый Орлеан, позвольте несколько подробнее остановиться на рассказе о том, что же за человек был Стюарт Таунсенд.
В архивах Таламаски имеется его полное досье, которое, безусловно, стоит внимательно прочесть тем, кого заинтересует эта личность. В течение двадцати пяти лет он был преданным и добросовестным агентом ордена, а его записи, касающиеся наблюдений и исследования случаев одержимости, хранятся в ста четырнадцати папках.

История жизни Стюарта Таунсенда 

Трудно сказать, в какой степени история жизни Стюарта Таунсенда связана с тем, что с ним произошло, или с историей Мэйфейрских ведьм. Отмечу лишь, что я рассказываю о нем значительно больше, чем это в данном случае необходимо, и должен объяснить почему, тем более что Артуру Лангтри в моем повествовании отведено значительно более скромное место.
Дело в том, что излагаемые далее сведения я рассматриваю как своего рода памятник Стюарту и в то же время как предупреждение и назидание другим. Как бы то ни было…
В поле зрения ордена Стюарт попал, когда ему было двадцать два года. В лондонский офис Таламаски одним из наших многочисленных осведомителей в Америке была прислана газетная вырезка с краткой заметкой о Стюарте Таунсенде, озаглавленной: «Мальчик, который в течение десяти лет не был самим собой».
Стюарт родился в 1895 году в маленьком техасском городке. Его отец был провинциальным врачом, весьма образованным и уважаемым всеми человеком. Мать происходила из состоятельной семьи и, как и подобало женщине ее положения и воспитания, занималась благотворительностью, время от времени оставляя своих семерых детей, из которых Стюарт был старшим, на попечение двух нянек. Семья жила на единственной фешенебельной улице городка в просторном белом доме, построенном в викторианском стиле, с «вдовьей дорожкой» на крыше.
В шестилетнем возрасте Стюарта определили в пансион в Новой Англии. С самых первых дней он проявил незаурядные способности в учебе и вообще был поистине необыкновенным мальчиком, а приезжая на каникулы домой, вел почти затворническую жизнь в своей расположенной в мансарде комнате и читал до глубокой ночи. Тем не менее у него было немало друзей и приятелей из немногочисленных, но весьма влиятельных семей местной аристократии – главным образом это были дети городских чиновников высшего разряда, юристов, богатых землевладельцев. Казалось, Стюарта любили все, кто его знал.
Когда Стюарту было десять лет, его свалила жесточайшая лихорадка, причем никто не мог поставить точный диагноз. В конце концов отец мальчика пришел к выводу, что причиной столь сильного жара послужила какая-то инфекция, но опять же не сумел определить, какая именно. В период кризиса Стюарт двое суток бредил.
Он оправился от болезни, однако это уже был не Стюарт, а совсем другой человек. Новая личность считала себя молодой женщиной по имени Антуанетта Филдинг, говорила с французским акцентом, прекрасно играла на фортепьяно, однако не могла сказать, сколько ей лет, где она живет, как и почему попала в этот дом.
Стюарт немного знал французский, но никогда не играл на фортепьяно. И когда он сел к большому, покрытому пылью роялю, стоявшему в гостиной, и заиграл Шопена, родственники решили, что они сходят с ума.
Стюарт был настолько уверен, что он действительно женщина, что, увидев собственное отражение в зеркале, горько разрыдался. Не в силах вынести такое зрелище, его мать в слезах выбежала из комнаты. После примерно недели истерик и меланхолии Стюарта-Антуанетту уговорили отказаться от требования нарядить его в платье, каким-то образом удалось убедить его в том, что отныне он обладает мужским телом, что его имя Стюарт Таунсенд и что ему следует вести себя соответствующим образом.
Однако о возвращении в школу не могло быть и речи. Стюарт-Антуанетта, или Тони, как для простоты стали называть его в семье, остался дома и все дни проводил (проводила, если вам будет угодно) за фортепьяно или над страницами дневника, в который он (она) старательно записывал (ла) все воспоминания, пытаясь разрешить неразрешимую загадку собственной личности.
Когда эти заметки попались на глаза доктору Таунсенду, он обнаружил, что они написаны великолепным французским языком, выходящим далеко за пределы того уровня, на котором мог изъясняться десятилетний Стюарт. Мало того, мальчик вспоминал Париж, причем Париж 1840-х годов, подробно описывая оперные и театральные постановки, одежду и средства передвижения того времени.
Если верить сделанным в дневнике записям, Антуанетта Филдинг была наполовину англичанкой, наполовину француженкой, отец-француз так и не женился на матери девочки, англичанке по имени Луиза Филдинг, и ребенок был обречен на весьма странную и замкнутую жизнь в Париже. Высокооплачиваемая проститутка баловала и нежила свою единственную дочь и всеми силами старалась уберечь ее от тлетворного влияния улицы. Для одаренной девочки единственной отрадой и утешением стала музыка.
Доктор Таунсенд был потрясен и заинтригован. Успокоив, насколько это было возможно, жену и пообещав ей до конца разобраться в столь таинственной истории, он принялся наводить справки и прежде всего отправил несколько запросов в Париж, решив для начала выяснить, действительно ли там жила некая Антуанетта Филдинг.
На поиски истины ему потребовалось пять лет.
Тем временем Антуанетта по-прежнему оставалась в теле Стюарта, самозабвенно играла на рояле, а когда отваживалась переступить порог особняка и оказывалась на улице, то непременно терялась или попадала в какие-нибудь переделки с местными хулиганами. В конце концов она вообще перестала выходить из дома и превратилась в склонное к истерикам создание. Она категорически потребовала, чтобы еду для нее оставляли возле двери в комнату, которую покидала только по ночам, чтобы спуститься в гостиную и поиграть на рояле.
В конце концов с помощью специально нанятого для поисков частного детектива доктору Таунсенду удалось установить, что в Париже действительно жила когда-то особа по имени Луиза Филдинг и что эта особа была убита в 1865 году. Она и в самом деле была проституткой, однако ни единого упоминания о существовании ребенка этой женщины найти не смогли. Расследование доктора зашло в тупик, а сам он к тому времени до такой степени устал от бесплодных попыток разгадать таинственную загадку, что принял решение смириться с создавшимся положением дел и по возможности приспособиться к ситуации.
Что ж, его прекрасный мальчик, его Стюарт, исчез навсегда, а вместо него в доме появился никчемный уродливый калека – белолицее создание с горящими глазами и бесполым голосом, способное жить только за плотно закрытыми ставнями. Они с женой постепенно привыкли к ночным концертам. Время от времени доктор поднимался в мансарду, чтобы поговорить с обитавшим там бледнолицым женоподобным созданием, и каждый раз отмечал у него явные признаки умственной деградации. В частности, Антуанетта могла вспомнить все меньше и меньше деталей своей прошлой жизни. Тем не менее они, как правило, мило беседовали по-английски или по-французски, однако каждый раз это длилось недолго, ибо в какой-то момент разговор вдруг угасал, потерявшее к нему всякий интерес юное существо возвращалось к своим книгам, как будто доктора вовсе и не было рядом, и несчастному отцу не оставалось ничего другого, кроме как вернуться к себе.
Как ни странно, никому и в голову не пришло допустить, что Стюарт «одержим». Сам доктор был атеистом, дети посещали методистскую церковь. В семье ничего не знали о католических обрядах и ритуалах – ни об изгнании дьявола, ни о вере католиков в существование демонов и возможность одержимости дьяволом. Насколько нам известно, Таунсенды не обращались тогда за помощью к местному священнику, которого в семье недолюбливали.
Так продолжалось много лет. Стюарту уже исполнилось двадцать. Однажды ночью он упал с лестницы и сильно расшибся. Доктор по обыкновению не спал в ожидании уже привычного ночного концерта, однако из гостиной не доносилось ни звука. Сына он обнаружил лежащим без сознания на полу и, не медля, отвез его в городскую больницу, где Стюарт провел две недели в коме.
А когда очнулся… снова стал Стюартом. И ровным счетом ничего не помнил о том, что долгое время был кем-то другим. Он пребывал в полной уверенности, что ему по-прежнему десять лет, и звук собственного уже вполне взрослого голоса в первый момент поверг его в ужас, а вид принадлежащего ему теперь сформировавшегося мужского тела потряс настолько, что он буквально лишился дара речи.
После он долго сидел в больничной кровати, ошарашенно слушая рассказы о том, что происходило с ним за прошедшее десятилетие. Конечно же, он плохо понимал по-французски – этот предмет был одним из самых нелюбимых в школе. И уж тем более не умел играть на рояле. Да ведь всем известно, что он напрочь лишен музыкальных способностей! Проще говоря, ему медведь на ухо наступил.
В последующие несколько недель он постепенно приходил в себя и, сидя за обеденным столом, во все глаза рассматривал своих «огромных» братьев и сестер, поседевшего отца и мать, которая при каждом взгляде на него никак не могла удержаться от слез. Телефоны и автомобили несказанно удивили его – ведь в 1905 году, когда он перестал быть Стюартом, ничего подобного не было и в помине, – а электричество откровенно пугало. И все-таки самым сильным потрясением оставалось его собственное взрослое тело. Трудно было свыкнуться с мыслью, что детство и отрочество остались позади и уже никогда не вернутся.
Вскоре ему пришлось столкнуться с неизбежными трудностями, а у двадцатилетнего юноши с эмоциональным и психическим развитием десятилетнего ребенка их оказалось немало. Постепенно он набрал в весе, цвет лица улучшился. Стюарт проводил много времени со старыми друзьями, посещал расположенные по соседству ранчо, ездил верхом. Были наняты преподаватели, в чью задачу входило как можно быстрее восполнить пробелы в образовании юноши, а в свободное время он успевал прочитывать массу газет и журналов и совершать длительные пешие прогулки, во время которых учился думать и двигаться как взрослый.
И все же его не покидало беспокойство. Женщины… Они привлекали его, он страстно стремился к ним, но не имел ни малейшего представления, что следует делать и как себя вести в их обществе. Неуверенность в себе, ощущение собственной неполноценности как мужчины причиняли ему боль. Кончилось тем, что он перессорился со всеми и, однажды открыв для себя «прелесть алкоголя», «ударился в беспробудное пьянство» и стал завсегдатаем местных баров.
В самое короткое время весь городок узнал историю Стюарта Таунсенда. Некоторые еще помнили его первое появление в качестве Антуанетты. Другие только слышали воспоминания очевидцев тех событий. Так или иначе, но разговоры на эту тему долго не стихали. Из уважения к доктору местные газеты не упоминали на своих страницах имя его сына и не обсуждали загадочный случай, однако какой-то репортер из далласской газеты узнал о нем из своих источников и без ведома семьи, даже не встретившись ни с кем из ее членов, опубликовал в одном из воскресных номеров за 1915 год большую статью с изложением всех подробностей. Позднее появились публикации и в других газетах. А примерно через два месяца после появления первой статьи историю Стюарта Таунсенда узнали в лондонской резиденции нашего ордена.
Между тем охотники до сенсаций начали повсюду преследовать Стюарта. Какой-то местный литератор вознамерился написать о нем роман. У дверей дома толпились корреспонденты разного рода журналов. Семья жила словно в осаде. Стюарт почти перестал выходить из дома и почти все время проводил в своей комнате в мансарде, рассматривая вещи, оставшиеся после таинственной Антуанетты, и предаваясь горьким размышлениям об украденных у него десяти годах жизни и о том, что отныне он превратился в безнадежного неудачника, обреченного на вечные споры с близкими и непонимание окружающих.
Излишне, наверное, упоминать, что семья получала множество писем отнюдь не доброжелательного характера. К счастью, в то время возможности почты были гораздо скромнее, чем сейчас. И все же на исходе 1916 года до Стюарта наконец дошел и пакет из Таламаски. В нем были две широко известные книги, рассказывающие о похожих случаях «одержимости», и письмо, в котором мы сообщали, что обладаем обширными познаниями о такого рода вещах и готовы встретиться с ним, чтобы обсудить ситуацию и поделиться информацией о тех, кому доводилось переживать нечто подобное.
Ответ от Стюарта не заставил себя долго ждать. Летом 1917 года он встретился в Далласе с нашим агентом Луи Дали и с радостью согласился поехать в Лондон. Доктор Таунсенд поначалу воспротивился этой поездке, однако заверения Луи в том, что наш подход к исследованию подобных случаев носит исключительно научный характер, возымели свое действие: доктор в конце концов сдался и 1 сентября 1917 года Стюарт появился в резиденции Таламаски.
В следующем году Стюарта приняли в орден в качестве стажера, и с тех пор он оставался его преданным служителем.
Первая тема, над которой ему было поручено работать, была, конечно же, тесно связана с тем, что произошло с ним самим, – ему предстояло тщательно изучить все аналогичные случаи. Сделанные Стюартом выводы совпали с заключениями других наших исследователей в этой области и состояли в том, что он действительно был одержим духом давно умершей женщины.
Стюарт был также уверен, что, обратись тогда кто-то из семьи за помощью к знающим людям или хотя бы к католическому священнику, и дух Антуанетты Филдинг был бы изгнан из него. Ибо, несмотря на то что католическая церковь в отличие от нас считает одержимость деянием исключительно дьявольским, их методы экзорцизма весьма действенны.
На протяжении пяти лет Стюарт занимался изучением исключительно случаев одержимости. Он путешествовал по всему миру, опрашивал десятки тех, кому довелось пережить столь тяжкое испытание, и подробно записывал все свидетельства.
Он пришел к тому же заключению, что и сделанное когда-то нами: человек может быть одержим самыми разными существами. Иногда это призраки, иногда – некие организмы, по сути своей совершенно чуждые человеческой природе, иногда – иные личности, проникающие в тело «хозяина». Еще один вывод, в правильности которого он был абсолютно уверен, состоял в том, что Антуанетта Филдинг принадлежала к числу реально живших людей и, как многие подобные ей призраки, не сознавала, что давно мертва.
В 1920 году Стюарт отправился в Париж в надежде найти там какие-либо сведения об Антуанетте Филдинг, однако все его усилия оказались напрасными. Никаких ее следов обнаружить не удалось. И все же те немногие факты, которые он смог выявить относительно покойной Луизы Филдинг, полностью совпадали с записанными в дневнике воспоминаниями Антуанетты о своей матери. К сожалению, время стерло многое, информация оказалась весьма скудной и никакого удовлетворения Стюарту не принесла.
К концу 1920 года он смирился с тем, что тайна Антуанетты никогда не будет раскрыта, и полностью переключился на практическую работу в Таламаске – сбор данных в самых различных областях.
Вместе с Луи Дали он исследовал еще несколько случаев одержимости и даже участвовал в очень успешно проводимых Дали процедурах изгнания из людей чуждых им существ.
Дали был просто в восторге от Таунсенда. Он стал наставником Стюарта и высоко ценил своего ученика за склонность к состраданию, терпеливость и выдержку, столь необходимые для работы в такой области исследований. Никто, даже сам Луи, не мог так успокоить и утешить жертву одержимости после процедуры изгнания, как это делал Стюарт. Стоит ли удивляться – ведь он сам прошел через это.
Так продолжалось вплоть до 1929 года. Все свое свободное время – а его было не слишком много – Стюарт посвящал изучению досье Мэйфейрских ведьм. А затем последовало его обращение в совет.
Таунсенду исполнилось тридцать пять. Он был достаточно высок – около шести футов ростом, строен и весьма привлекателен: белая кожа, светлые, пепельного оттенка волосы и темно-серые глаза. Одевался он всегда очень элегантно и принадлежал к числу тех американцев, кто не только высоко ценит английские манеры и стиль поведения, но и успешно их усваивает. Однако самыми привлекательными для окружающих были, пожалуй, удивительным образом сохранившиеся в Стюарте детская непосредственность и невинность. Возможно, причиной тому – безвозвратно потерянное десятилетие жизни.
Порою он действовал импульсивно, а если встречал хоть малейшее препятствие на своем пути к цели, в порыве ярости мог, что называется, соскочить с катушек, однако во время работы всегда жестко контролировал эмоции и умел держать себя в руках. Вспышки раздражения случались у него и в Обители, однако его быстро приводили в чувство.
Однажды Таунсенд влюбился – глубокое и страстное чувство к Хелен Крейс, тоже агенту Таламаски, едва не погубило его. После того как в 1924 году Хелен погибла в автомобильной катастрофе, Стюарт два года ходил просто сам не свой. Его горе было столь безысходным, а тоска и страдание столь сильными, что мы опасались за его жизнь.
Возможно, мы никогда не узнаем, что на самом деле произошло между ним и Стеллой Мэйфейр. Не исключено, однако, и даже вполне вероятно, что Стелла стала второй и последней любовью в его жизни.

Позволю здесь высказать собственную точку зрения. На мой взгляд, Стюарта Таунсенда ни в коем случае нельзя было посылать в Новый Орлеан. И дело не только в его чрезмерной эмоциональности. И не только в его явном увлечении Стеллой. Проблема в другом: в этой сфере деятельности Стюарту недоставало опыта.
В период ученичества и стажировки ему приходилось иметь дело с различными проявлениями нестандартной психики, в том числе и с экстрасенсорными способностями людей. Да, он, безусловно, прочел горы литературы по оккультизму и не раз обсуждал эту тему с другими агентами ордена. Некоторое время ему довелось поработать вместе с Артуром Лангтри. Все так, но…
Но о ведьмах как таковых он знал слишком мало, а точнее говоря, совсем ничего. Равно как и другие агенты нашего ордена, кому доводилось работать только с призраками, случаями одержимости или реинкарнации, Стюарт не имел представления о силе ведьм и о том, на что они способны.
Он не знал, например, что именно смертные ведьмы обеспечивают наиболее мощные и отчетливые проявления существ, которые лишены телесной оболочки. Более того, есть основания полагать, что сама традиция называть этих женщин ведьмами – которой всегда и по сию пору следуют и в Таламаске – казалась ему устаревшей и неразумной.
Весьма вероятно, что такая терминология не смущала его, когда речь шла о Деборе Мэйфейр или ее дочери Шарлотте, которые жили в семнадцатом столетии, однако казалась неприемлемой для характеристики веселой, остроумной, одетой по последней моде и вполне современной женщины, истинной «дочери двадцатого века», какой была Стелла, словно лукаво подмигивавшая ему и с улыбкой манившая к себе через океан.
Таламаска, безусловно, с определенной долей настороженности относится ко всем, кто еще только начинает исследования в сфере колдовства. То же самое относится к новичкам в области изучения вампиризма. Многие агенты ордена вообще не верили в реальность существования подобных явлений до тех пор, пока собственными глазами не увидели, как действуют вампиры и ведьмы. Оптимальный выход из положения в данном случае – работа стажеров под непременным и постоянным присмотром и руководством более опытных агентов и по возможности исключение прямых контактов между исследователем и предметом его наблюдения.
Послать столь неискушенного в такого рода делах человека, как Таунсенд, на встречу с одной из Мэйфейрских ведьм – это все равно что отправить ребенка прямиком в ад и приказать ему взять интервью у самого дьявола.
Итак, вывод напрашивается сам собой: Стюарт Таунсенд поехал в Новый Орлеан совершенно неподготовленным к выполнению задания и даже не был в достаточной мере проинструктирован и предупрежден об опасности. При всем моем уважении к старшинам, руководившим орденом в 1929 году, уверен, что в наши дни подобная оплошность не может быть допущена.
В заключение хочу упомянуть о еще одном обстоятельстве: насколько нам известно, Стюарт Таунсенд не обладал какими-либо сверхъестественными способностями. Иными словами, он не был экстрасенсом. А потому, столкнувшись с дьявольскими силами, он не только не понял, с чем именно имеет дело, но и не имел возможности им противостоять, ибо не обладал никакими средствами защиты.

Заявление об исчезновении Стюарта Таунсенда поступило в полицию Нового Орлеана двадцать пятого июля 1929 года, ровно через месяц после его приезда в этот город. Агенты Таламаски безуспешно пытались связаться с ним по телефону; посланные телеграммы тоже остались без ответа. Поиски, предпринятые Ирвином Дандричем, ни к чему не привели. В отеле «Сент-Чарльз», где, судя по бумаге, Стюартом было написано единственное письмо, полученное нами от него из Нового Орлеана, заявили, что человек с таким именем у них не зарегистрирован. Никто из служащих отеля не мог вспомнить, чтобы он когда-либо там останавливался.
В результате предпринятого нами частного расследования не было найдено ни единого подтверждения того факта, что Стюарт вообще добрался до Нового Орлеана. К такому же выводу вскоре пришла и полиция.
Двадцать восьмого июля власти города сообщили нашим агентам, что все возможности для поисков исчерпаны. Однако под давлением Ирвина Дандрича и руководства Таламаски полиция в конце концов согласилась послать своих людей в особняк Мэйфейров, дабы задать несколько вопросов Стелле и выяснить, приходилось ли ей когда-либо встречаться или разговаривать с разыскиваемым человеком. Откровенно говоря, в Таламаске не надеялись на положительный результат, однако Стелла несказанно удивила всех, без промедления заявив, что отлично помнит Стюарта.
Она рассказала, что действительно встречалась со Стюартом – высоким техасцем, приехавшим из Англии, и что он показался ей личностью весьма интересной, из тех, что не забываются. Они встретились за ланчем, потом вместе поужинали, а после проболтали всю ночь напролет.
Стелла недоумевала, что же могло с ним приключиться. Надо отдать ей должное, предположение о возможном несчастье, и даже убийстве, ее явно огорчило.
Да, действительно, он упоминал отель «Сент-Чарльз», сказал, что там остановился. Зачем бы он стал ей врать? В конце концов Стелла расплакалась и сквозь слезы все время твердила, что очень надеется, что со Стюартом не случилось ничего плохого. Она казалась такой расстроенной, что полицейские хотели прекратить расспросы, однако она сама удержала их. Быть может, им стоит поговорить с людьми в ресторане «У двух сестер»? Она водила туда Стюарта, и ему понравилось это место. Быть может, он вернулся туда еще раз? А еще маленький бар на Бурбон-стрит, где торгуют контрабандным спиртным. После того как рано утром их выставили из другого, более респектабельного, заведения – на самом деле ужасная дыра! – они перебрались в эту забегаловку.
Полицейские отправились по указанным адресам. Как выяснилось, Стеллу везде хорошо знали и не исключали возможности, что она появлялась там с мужчиной – она всегда приходила с мужчиной. Однако был ли это Стюарт Таунсенд, никто с уверенностью утверждать не мог.
Проверка других отелей в городе результатов не принесла: ни вещей Стюарта, ни каких-либо иных его следов не нашли. Опрос таксистов тоже ничего не дал.
В конце концов руководство Таламаски приняло решение самостоятельно проводить дальнейшее расследование. Дабы выяснить, что же все-таки случилось, из Лондона в Новый Орлеан отплыл на теплоходе Артур Лангтри, которого нестерпимо мучила совесть за то, что он позволил Стюарту в одиночку отправиться на такое задание.

Продолжение рассказа о Стелле 
Отчет Артура Лангтри

Из всех агентов Таламаски Артур Лангтри был, пожалуй, одним из самых способных. На протяжении многих лет он занимался изучением нескольких семейств ведьм. Хранящаяся в наших архивах история его пятидесятилетнего служения в Таламаске относится к числу наиболее интересных и удивительных, а его подробные отчеты об исследованиях и наблюдениях за семействами ведьм можно назвать едва ли не ценнейшим достоянием ордена.
К величайшему сожалению тех из нас, кто всю свою жизнь посвятил Мэйфейрским ведьмам, Артур Лангтри не имел ни времени, ни возможности ознакомиться с документами, касавшимися именно их. Лангтри и сам сокрушался по этому поводу и незадолго до того, как их историей занялся Стюарт Таунсенд, даже извинялся перед коллегами. Впрочем, о каких извинениях с его стороны могла идти речь – ведь не мог же он лично заниматься каждой такой семьей, попадавшей в поле зрения ордена.
Тем не менее Лангтри чувствовал себя ответственным за исчезновение Стюарта, а потому никто не в силах был его удержать, и вопреки всем возражениям в августе 1929 года он отправился в Луизиану. Как я уже говорил, его мучила вина за судьбу Стюарта, за то, что он не возражал против данного тому разрешения, хотя в глубине души чувствовал: Таунсенда нельзя посылать в Америку.
– Мне так хотелось, чтобы кто-нибудь туда поехал, – признался Лангтри перед своим отъездом из Лондона. – Мне так хотелось, чтобы хоть что-то наконец прояснилось. И я подумал, что, быть может, этому странному техасцу удастся все-таки пробиться сквозь глухую стену.
К тому времени Лангтри было уже без малого семьдесят четыре. Высокий, сухопарый, с жесткими чертами резко очерченного лица, со стального отлива седыми волосами и глубоко посаженными глазами, он обладал удивительно приятным тембром голоса и безукоризненными манерами. Конечно, в каких-то мелочах возраст уже давал о себе знать, однако ни у кого не возникало сомнений, что Артур Лангтри по-прежнему здоров и крепок.
За годы службы ему довелось повидать многое, точнее, «абсолютно все». Он был очень сильным экстрасенсом, медиумом, и при встрече с любого рода проявлениями сверхъестественного совершенно не испытывал страха. Однако никогда не действовал поспешно или неосмотрительно. Беспечность не входила в число отличительных качеств его характера, и его ни в коей мере нельзя было обвинить в недооценке опасности того, с чем приходилось сталкиваться. Иными словами, если судить по отчетам Артура Лангтри, это был исключительно уверенный в себе и сильный человек.
Узнав об исчезновении Стюарта Таунсенда, он ни минуты не сомневался в том, что тот мертв. Быстро перечитав материалы, касавшиеся Мэйфейрских ведьм, он тут же увидел, какую именно ошибку допустил орден.
28 августа 1929 года Лангтри прибыл в Новый Орлеан, поселился в отеле «Сент-Чарльз» и незамедлительно написал домой, как когда-то и Стюарт Таунсенд.
Дабы впоследствии ни у кого не возникло сомнений в том, что он действительно останавливался в этом отеле, Лангтри оставил свои данные – имя и фамилию, а также лондонский адрес и номер телефона – сразу нескольким людям из числа обслуживающего персонала. Затем он позвонил в Обитель и сообщил номер своей комнаты в отеле и ряд деталей, отмеченных им по прибытии.
После этого в баре отеля он встретился с одним из агентов ордена – самым компетентным из наших частных детективов – и попросил бармена подать выбранные напитки им в номер.
Лангтри лично убедился в достоверности всей полученной орденом информации. Он также узнал, что Стелла больше не испытывает желания помогать в каком бы то ни было дальнейшем расследовании. Теперь она наотрез отказывалась от встреч с детективами, заявив, что ничего не знает, помочь ничем не может и вообще устала от расспросов.
«Едва расставшись с этим человеком, – писал в отчете Лангтри, – я почувствовал, что за мной следят. Это было не более чем ощущение, однако совершенно определенное. И я был уверен, что слежка каким-то образом связана с исчезновением Стюарта, хотя в разговорах со служащими отеля я ни словом о нем не обмолвился.
Вот почему я счел необходимым тщательно обследовать все помещения отеля в поисках хоть каких-нибудь следов пребывания Стюарта. Однако, по моему глубокому убеждению, убит он был отнюдь не в этом отеле. А те люди, которые пристально наблюдали за каждым моим шагом, явно действовали по чьему-то поручению – кто-то им заплатил. Я принял решение без промедления войти в контакт со Стеллой».
Из своего номера Лангтри позвонил Стелле Мэйфейр. Она взяла трубку в своей комнате и, судя по всему, только что проснулась, несмотря на то что шел уже пятый час дня. Стелла крайне неохотно согласилась вновь вернуться к интересующей Лангтри теме. Вскоре Лангтри стало ясно, что ее переживания вполне подлинны.
– Поверьте, я действительно не имею ни малейшего представления о том, что могло с ним случиться, – уверяла она сквозь слезы. – Мне он понравился, правда понравился. Он был такой странный, такой загадочный. Знаете, ведь мы с ним переспали.
Лангтри даже не нашелся что сказать в ответ на столь откровенное признание. Голос Стеллы звучал поистине завораживающе. Сомневаться в искренности ее слез не приходилось.
– Да-да, это правда, – продолжала Стелла. Несмотря ни на что, она не утратила присутствия духа. – Я уже говорила полиции, что затащила его в одно ужасное местечко. Он мне понравился. Очень понравился. Я просила его не приближаться к нашему семейству. Просила! У него в голове бродили какие-то странные идеи. Но он же ничего не знал. Я уговаривала его уехать. Может быть, он все-таки именно это и сделал? Во всяком случае, я так подумала – решила, что он меня послушался и уехал.
Лангтри объяснил Стелле, что Таунсенд был его коллегой по работе, что они знали друг друга много лет, и умолял ее помочь выяснить, что произошло на самом деле.
– Коллега? – удивилась Стелла. – Так, значит, вы тоже из этой компании?
– Да, если вы имеете в виду Таламаску…
– Ш-ш-ш-ш, тише, послушайте, что я вам скажу. Кем бы вы ни были, двери этого дома для вас открыты. Но лучше, если вы придете сюда завтра вечером. Я организую вечеринку. И вам будет несложно… ну, скажем так, смешаться с остальными гостями. А если кто-либо спросит, кто вы такой и что вы здесь делаете, – хотя я в этом очень сомневаюсь, – то достаточно сказать, что вас пригласила Стелла и что вам нужно со мной поговорить. Только ради всего святого заклинаю вас даже не заикаться о Таунсенде и не упоминать название этой вашей… как ее?.. ну, вы меня понимаете…
– Таламаски…
– Да. А теперь слушайте. Там будут сотни людей – от аристократов до бедняков. Будьте осмотрительны. Когда подойдете ко мне с приветственным поцелуем, просто шепните свое имя. Кстати, как вас зовут?
– Лангтри. Артур Лангтри.
– Гмм… Что ж, хорошо. Запомнить нетрудно. Еще раз прошу вас соблюдать осторожность. А сейчас мне пора. Обещайте мне, что придете. Вы просто обязаны прийти.
Лангтри заверил ее, что придет непременно, что бы ни случилось. А в завершение разговора спросил, помнит ли она фотографию, на обороте которой написала: «Таламаске с любовью. Стелла. P. S. Другие тоже наблюдают».
– Ну конечно помню, – ответила Стелла. – Послушайте, сейчас я не могу об этом говорить. Эти слова написаны мною много-много лет назад. Когда еще была жива мама. Вы даже представить себе не можете, в каком трудном положении я сейчас нахожусь. В худшую переделку мне попадать не приходилось. И поверьте, я действительно не знаю, что случилось со Стюартом. Пожалуйста, приходите завтра вечером.
– Обязательно, – снова заверил ее Лангтри, пытаясь понять, не заманивают ли его таким образом в ловушку. – Однако я не совсем понимаю, к чему столько предосторожностей, какова причина…
– Послушайте, дорогой мой, – Стелла понизила голос почти до шепота, – все это очень мило – эта ваша организация, ваша библиотека и все эти ваши потрясающие исследования сверхъестественного… Но не будьте глупцом. Мы не имеем ничего общего со спиритическими сеансами, медиумами, покойными родственниками, советующими перелистать страницы Библии в поисках документа на право владения домом на Восьмой улице, и тому подобными штучками. Что же касается колдовства, так это и вовсе такая ерунда, что можно умереть со смеху. И кстати, в нашем роду нет шотландских предков. У нас исключительно французские корни. А история с покупкой шотландского замка во время поездки в Европу не более чем выдумка моего дяди Джулиена. Так что, прошу вас, забудьте, выкиньте всю эту ерунду из головы. Однако есть вещи, о которых я могу вам кое-что рассказать. В них-то и дело. Знаете что? Приезжайте пораньше, часов примерно в восемь. Только учтите, вы ни в коем случае не должны оказаться первым гостем. А теперь извините, но мне действительно пора. Поверьте, все так ужасно складывается… Вы даже вообразить не можете, до какой степени ужасно. Скажу откровенно, я не виновата, что родилась в такой сумасшедшей семейке. Правда. Я никого об этом не просила. У меня три сотни приглашенных на завтрашний вечер гостей – и ни единого друга во всем мире.
Стелла повесила трубку.
Лангтри, застенографировавший весь их разговор, быстро расшифровал записи в нескольких экземплярах под копирку и поспешил послать одну из копий в Лондон. Он сам пошел на почту, чтобы отправить пакет, потому что не доверял служащим отеля.
Затем он взял напрокат фрак и накрахмаленную белую рубашку для предстоящего вечера у Стеллы.
«Я в полной растерянности, – писал Лангтри. – До того я был совершенно уверен, что Стелла замешана в деле исчезновения нашего бедного Стюарта, что именно она решила от него избавиться. А теперь, откровенно говоря, не знаю, что и думать. Уверен, она мне не лгала. Но почему она так напугана? Полагаю, личная встреча со Стеллой поможет мне правильно оценить обстановку и сделать более обоснованные выводы».
Чуть позже в тот же день он позвонил Ирвину Дандричу, нашему платному осведомителю, и пригласил его на ужин в один из шикарных ресторанов Французского квартала, расположенный неподалеку от отеля.
Хотя Дандрич не мог сообщить никаких сведений, касающихся исчезновения Таунсенда, он с радостью принял приглашение и в течение всего ужина без умолку пересказывал сплетни о Стелле. По общему мнению, она в самом прямом смысле слова «прожигает свою жизнь».
– Посудите сами: ну можно ли каждый день выпивать по бутылке французского коньяка и при этом надеяться жить вечно? – разглагольствовал Дандрич, всем своим видом демонстрируя пренебрежительное отношение к предмету разговора, хотя в глубине души явно получал от него наслаждение. – Не говоря уже о скандальной истории с Пирсом. Ужасно! Молодому человеку едва ли исполнилось восемнадцать! Кроме того, это просто глупо со стороны Стеллы. Ведь Кортланд всегда был ее самым преданным и надежным союзником в борьбе против Карлотты. А она вдруг безумно влюбилась и соблазнила его любимого сына. Полагаю, Баркли и Гарланд тоже не в восторге от этого. А уж как переживает Лайонел, одному только богу известно. Лайонел маньяк и однолюб. И его мания, конечно же, носит имя Стелла.
Лангтри поинтересовался, собирается ли Дандрич на прием к Стелле.
– Ни за что на свете не пропущу, – ответил тот. – Уверен, без грандиозного скандала там не обойдется. Стелла категорически запретила Карлотте в такие вечера уводить из дома Анту. Карлотта просто кипит от гнева и грозится вызвать полицию, если поведение гостей выйдет за рамки приличия.
– Расскажите поподробнее, что представляет собой Карлотта, – попросил Лангтри.
– Это Мэри-Бет, у которой, если можно так выразиться, вместо марочного вина в жилах текут желчь и уксус. Она поистине выдающаяся личность, однако напрочь лишена воображения. Она богата, но не испытывает никаких желаний. Карлотта невероятно практична, осмотрительна, трудолюбива – и при всем том страшная зануда. Надо отдать ей должное, она неустанно заботится обо всех, кто в этом нуждается: о Дорогуше Милли, о Белл, о малышках Нэнси и Анте. Кроме того, в доме по-прежнему живут двое престарелых слуг, впавших в полнейший маразм, – Карлотта опекает их наравне с остальными. Стелле и правда есть в чем себя винить, ибо она отстранилась от повседневных дел и все свалилось на сестру: слуги, счета, ведение дома и бог знает что еще. А если Кортланд и Лайонел ополчились на Карлотту, то это их дело, и Стелла здесь ни при чем. Нет, на вашем месте я ни за что не пропустил бы этот вечер. Возможно, таких приемов потом долго не будет.
Весь следующий день Лангтри прочесывал окрестные бары, о которых упоминала Стелла. Побывал он и в том маленьком отеле (сущей дыре), куда она водила Стюарта. В результате он пришел к твердому убеждению, что Стелла его не обманула и Стюарт действительно побывал во всех этих местах.
Около семи вечера, уже одетый и полностью готовый к предстоящему приему, он написал еще один краткий отчет для Обители и по пути к Стелле заглянул в почтовое отделение на Лафайетт-сквер, чтобы лично отправить пакет.
«Чем больше я размышляю над нашим телефонным разговором, – писал он, – тем сильнее беспокоюсь. Чего же все-таки боится эта женщина? Откровенно говоря, мне не верится, что сестра действительно способна причинить ей зло. И что плохого в том, что у ребенка будет няня? Поверьте, у меня просто голова идет кругом. Уверен, что Стюарт чувствовал себя примерно так же».
Лангтри остановил кеб в нескольких кварталах от нужного дома, решив прогуляться пешком и подойти к дому сзади.
«Все окрестные улицы, – вспоминал он впоследствии, – были забиты автомобилями. Толпы гостей вливались через ворота в сад, а все окна дома ярко сияли огнями. Еще издалека я услышал пронзительные звуки саксофона.
У парадного входа никого не было, поэтому я беспрепятственно вошел в холл и стал потихоньку проталкиваться сквозь скопление молодых людей, которые собирались группами, курили, смеялись и шумно приветствовали друг друга, не обращая на меня никакого внимания».
Как и обещала Стелла, публика была самой разношерстной. На пути Лангтри встретились даже несколько человек весьма преклонного возраста. Он не привлекал к себе внимания и чувствовал себя вполне комфортно. В баре, устроенном прямо в зале, ему подали бокал очень хорошего шампанского.
«С каждой минутой гостей становилось все больше, некоторые уже танцевали, – продолжал он свой рассказ. – Сквозь плавающий в воздухе голубоватый дым от сигарет я с трудом различал лица, а скопление множества людей не позволяло толком разглядеть обстановку зала. Как мне показалось, однако, она была роскошной и в определенной мере напоминала интерьер салона какого-нибудь фешенебельного лайнера: пальмы в кадках, причудливой формы светильники, изящные кресла в греческом стиле…
Все окна, выходившие на боковую террасу, были открыты, и в комнату врывались оглушительные звуки оркестра. Даже не представляю, каким образом собеседникам удавалось услышать друг друга. Шум стоял такой, что я не в силах был даже собраться с мыслями.
Я уже намеревался было покинуть зал, когда взгляд мой случайно упал на танцующих возле самых окон людей, и я вдруг догадался, что смотрю прямо на Стеллу. Она выглядела так восхитительно и эффектно, что никакими словами передать это невозможно, равно как и любое ее изображение не в силах передать истинное обаяние этой женщины. На ней было платье из золотистого шелка, столь обтягивающее и короткое – оно едва прикрывало красивой формы колени, – что больше походило на отделанную бахромой нижнюю сорочку. И платье, и тончайшие чулки были усеяны крошечными золотистыми блестками, а в коротко подстриженных черных вьющихся волосах блестели сделанные из шелка золотисто-желтые цветы. На изящных запястьях сверкали золотые браслеты, а обнаженную шею украшал фамильный изумруд Мэйфейров. В сочетании со всем остальным он выглядел старомодно, и в то же время, глядя на это поистине неповторимое произведение ювелирного искусства, нельзя было не прийти в восторг от филигранной работы мастеров.
Стройная, с маленькой грудью, что, впрочем, не мешало ей казаться удивительно женственной, с багрово-красной помадой на губах и огромными темными, почти черными глазами, которые время от времени вспыхивали, словно драгоценные камни, эта женщина-дитя приковывала к себе всеобщее внимание окружающих – они ловили каждый ее взгляд, следили за каждым жестом, каждым движением в танце. А она, задорно смеясь, то нещадно била высокими тонкими каблучками изящных туфелек по отполированному до блеска полу, то, откинув назад голову и широко разведя в стороны руки, стремительно кружилась на месте.
– Отлично, Стелла! – слышались отовсюду голоса восхищенных почитателей. – Еще! Еще! Великолепно, Стелла!
И Стелла, продолжая свой потрясающий танец, самозабвенно следуя его безумному ритму, каким-то образом ухитрялась мило откликаться на реплики поклонников.
За всю свою жизнь мне еще не приходилось встречать человека, столь искренне наслаждающегося звучанием музыки и одновременно столь ценящего всеобщее внимание к себе. При этом в ее поведении не было и тени цинизма или тщеславия. Боже упаси! Создавалось впечатление, что она просто игнорирует подобные глупости, не позволяет им даже на миг проникнуть в свое сознание, обращенное лишь на нее саму и на тех, кто ее окружает.
Что касается ее партнера, то я далеко не сразу обратил на него внимание, хотя, уверен, при иных обстоятельствах этот юноша немедленно вызвал бы мой интерес, особенно если учесть, что он был удивительно похож на Стеллу: те же темные глаза и волосы, такая же, как у нее, белая кожа. Однако он был еще очень молод, почти мальчик – высокий, слишком худой для своего роста, с фарфорово-чистым, без следа пробивающейся бороды или усов лицом.
И все-таки он в не меньшей степени, чем Стелла, излучал беззаботность и жизненную силу. И когда танец закончился, она вскинула вверх руки и со всего размаха упала спиной в его объятия, явно уверенная в том, что партнер сумеет удержать. Он обнял ее, ничуть не смущаясь, провел ладонями по стройному телу, а потом нежно поцеловал в губы. В его поведении не было и намека на театральность. По правде говоря, мне показалось, что он вообще никого и ничего не видел, кроме Стеллы, как будто в зале были лишь двое – он и она.
Гости окружили их тесным кольцом. Кто-то уже поил Стеллу шампанским, в то время как она по-прежнему оставалась в объятиях юноши, буквально висела на его руках. Опять заиграла музыка. Несколько пар – молодые, веселые, модно одетые – начали новый танец.
Было только десять минут девятого, и я решил, что у меня еще есть время, чтобы как следует осмотреться, прежде чем подойти к Стелле. К тому же эта женщина поразила меня настолько, что я чувствовал себя перед ней совершенно безоружным. Зиявшее прежде огромное белое пятно перестало существовать. Моя уверенность в том, что она не могла причинить Стюарту даже малейший вред, стала абсолютной. А потому я продолжил свой путь к выходу из зала, где оркестр заиграл с новой силой. Однако даже сквозь его яростный грохот до меня еще долго доносился мелодичный смех.
Надо отметить, что в этом доме на редкость просторный и длинный холл и удивительно длинная и прямая лестница – ступеней, наверное, тридцать. – (Уточним сразу: двадцать семь.) – На площадке утопавшего во тьме второго этажа никого не было. Все проходили мимо ведущего туда лестничного марша и устремлялись в конец холла, к ярко освещенной гостиной.
Я хотел было последовать общему примеру, но едва достиг лестницы и коснулся балясины перил, как мое внимание привлекла какая-то фигура, стоявшая на самой верхней ступеньке. И я вдруг увидел, что это Стюарт. Потрясенный, я едва не окликнул его по имени. Однако в следующий момент осознал, что происходит нечто странное.
Поймите меня правильно: на первый взгляд он казался совершенно реальным; это впечатление усиливал и падавший на него снизу свет. Однако меня насторожило выражение его лица – оно было очень странным: такое лицо не могло принадлежать реальному человеку из плоти и крови. Он смотрел прямо на меня и явно узнал, однако в его взгляде не было и намека на радость от встречи, – напротив, он выражал лишь бесконечную печаль, усталость и невыносимое страдание.
Мне показалось, что он специально задержался там на мгновение, дабы убедиться в том, что я увидел и узнал его, а затем горестно качнул головой, словно запрещая мне приближаться. Я буквально застыл на месте, едва ли замечая, как десятки проходящих мимо людей толкают меня со всех сторон, и словно сквозь вату слыша гул голосов. Он вновь сделал тот же запрещающий жест, а потом медленно поднял руку и махнул ею, явно приказывая мне уйти.
Однако я по-прежнему стоял, не смея пошевелиться. Как и всегда в подобных ситуациях, я оставался совершенно спокойным, мобилизовав все силы, дабы не потерять самообладания, стараясь сконцентрировать внимание на царящих вокруг суете, шуме, грохоте музыки, и в то же время тщательно запоминал все детали возникшего передо мной видения. Одежда на Стюарте была грязна и во многих местах разорвана. На правой стороне лица темнел не то кровоподтек, не то что-то еще.
С трудом заставив себя наконец обойти угол лестницы, я начал медленно подниматься по ступеням. И в тот же момент призрак словно очнулся от апатии и вновь отрицательно помотал головой, одновременно подавая мне рукой знак немедленно уйти.
– Стюарт, – прошептал я, продолжая свой путь наверх и не сводя с него глаз. – Пожалуйста, друг мой, поговорите со мной, если можете.
В ответ он продолжал лишь молча смотреть прямо на меня. Теперь я отчетливо видел застывшее на его лице выражение беспредельного страха, заметил, что он с ног до головы покрыт слоем пыли, и даже сумел различить на теле следы начавшегося разложения. Более того, я почувствовал исходящий от него запах тлена. И вот неизбежное случилось: видение начало тускнеть.
– Стюарт! – в отчаянии взывал я к нему.
Напрасно! Призрачная фигура постепенно темнела и растворялась в воздухе. И вдруг сквозь нее и явно ее не видя навстречу мне вышла женщина потрясающей красоты. Одетая в персикового цвета шелковое платье, сверкая драгоценностями, она быстро сбежала по ступеням и проскользнула мимо, окутав меня сладковатым ароматом каких-то духов.
Стюарт исчез. А с ним вместе испарился и запах тлена. Женщина, слегка задев меня на ходу, пробормотала какие-то извинения и что-то крикнула тем, кто находился в зале первого этажа. А потом вновь обернулась в мою сторону.
Я продолжал стоять как вкопанный, не обращая на нее никакого внимания и тупо уставясь в темноту, где не осталось ничего, кроме пустоты и игры теней, пока не почувствовал на своем запястье женские пальцы.
– Все собрались там, внизу. – Женщина слегка подтолкнула меня в нужном направлении.
– Я ищу туалет. – Ничего другого в тот момент в голову мне не пришло.
– Это тоже внизу, голубчик, – сказала она. – За библиотекой. Нужно зайти за лестницу. Пойдем, я тебе покажу.
Словно во сне, я последовал за ней. Мы обошли лестницу и в конце концов оказались в просторном, но тускло освещенном помещении северного крыла дома. Высокие – от пола до потолка – стеллажи с книгами и обитая темной кожей мебель свидетельствовали о том, что это библиотека. В дальнем конце возле кроваво-красной портьеры горела одна-единственная лампа. Ее свет отражался в большом, потемневшем от времени зеркале, висевшем над мраморным камином, и создавалось впечатление, что мы попали в некое необычное святилище.
– Тебе туда, – указала она на запертую дверь и тут же исчезла.
Только тогда я обратил внимание на парочку, обнимавшуюся на одном из кожаных диванов. Они торопливо вскочили и вышли. Казалось, всеобщее веселье, царившее в доме, никоим образом не затрагивало эту комнату, где властвовала тишина и повсюду лежал толстый слой пыли. В воздухе витал запах старой бумаги и кожи. Оставшись в одиночестве, я неожиданно почувствовал невероятное облегчение.
Я тяжело опустился в большое кресло с подголовником, лицом к камину и спиной к двери в холл, по которому непрерывным потоком двигались люди. Я видел их отражение в старинном зеркале и радовался, что хотя бы на время смог оказаться в стороне от суеты. Только бы еще какой-нибудь парочке влюбленных не вздумалось искать здесь уединенного убежища.
Почувствовав, что лицо мое влажно от пота, я промокнул его носовым платком и попытался как можно более подробно припомнить все детали увиденного.
Не секрет, что у нас существует целый ряд теорий, касающихся призраков и, в частности, того, почему они появляются в том или ином обличье, почему поступают так или иначе. Мои собственные теории и выводы зачастую в корне отличаются от остальных. И теперь, сидя в этом кресле, я был совершенно уверен в одном: Стюарт предстал передо мной именно в таком виде – полуразложившимся, в порванной одежде – только потому, что его останки находятся в этом самом доме. И в то же время он умолял меня как можно скорее уйти отсюда. Он предупреждал меня об опасности.
Обращено его предостережение к Таламаске в целом или только ко мне – Артуру Лангтри? Размышляя над этой загадкой, я чувствовал, как постепенно мой пульс возвращается к нормальному, и одновременно ощущал – как всегда после такого рода встреч – приток адреналина в крови и страстную жажду выяснить все до конца, сделать явным то, что скрывалось за слабым свечением сверхъестественного существа, которое возникло перед моими глазами всего лишь на несколько мгновений.
Конечно же, меня переполняло глубочайшее и искреннее горе, а в душе бушевала свирепая ярость против тех, кто осмелился лишить Стюарта жизни.
Что следует предпринять? Пожалуй, этот вопрос был на тот момент самым главным. Естественно, поговорить со Стеллой. Но, прежде чем я встречусь с ней, необходимо провести дальнейшее обследование дома. В какой мере мне удастся это сделать? И как быть с предостережением Стюарта? Иными словами, какова степень опасности и к чему мне готовиться?
Так я сидел, погруженный в размышления, краем глаза следя в зеркале за происходящим в холле, где в вихре удовольствий и развлечений по-прежнему сновали десятки, если не сотни, людей. И вдруг до меня дошло, что в непосредственной близости от меня что-то радикальным образом изменилось. Медленно подняв взгляд, я увидел в зеркале чье-то отражение – высокого роста фигуру. Вздрогнув от неожиданности, я резко обернулся. Никого. Однако отражение в потемневшем и помутневшем стекле не исчезло.
Из призрачного мира зазеркалья на меня внимательно смотрел мужчина. По мере того как я вглядывался в него, чувствуя, как вскипает в крови адреналин и обостряются все ощущения, образ незнакомца проступал все явственнее. Теперь я мог отчетливо видеть, что это бледный как смерть молодой человек с темно-карими глазами, взгляд которых, исполненный гнева и угрозы, был обращен прямо на меня.
Наконец образ проступил в полную силу. И показался мне таким реальным, живым, как будто действительно принадлежал обыкновенному смертному человеку, которому вздумалось спрятаться в расположенной за зеркалом нише, а потом вынуть стекло и наблюдать за мной сквозь пустую раму.
За все долгие годы службы в Таламаске никогда еще мне не приходилось сталкиваться с призраком, способным столь отчетливо проявиться. На вид мужчине можно было дать лет тридцать. Чистое, без изъяна лицо с румянцем на щеках и голубоватыми тенями под глазами, мягкие линии красиво очерченного, чуть ярковатого рта… Мне были видны даже микроскопически тонкие черточки на губах и следы от недавней щетины на гладко выбритом подбородке. Покрой одежды в целом на редкость старомодный, и это впечатление еще более усиливали белоснежный стоячий воротник сорочки и нарядный шелковый галстук. Волнистые волосы лежали в некотором беспорядке, как будто он только что провел по ним рукой и слегка взъерошил.
И тем не менее картина в целом выглядела поистине ужасающе, ибо передо мной было не человеческое существо и не отражение в зеркале или нарисованный художником портрет. Это было нечто гораздо более удивительное и, несмотря на свое безмолвие, живое.
Карие глаза пылали ненавистью. Поймав на себе мой взгляд, мужчина гневно скривил губы, а через мгновение рот его исказила гримаса ярости.
Намеренно медленно я поднял руку и прижал ко рту носовой платок.
– Это ты убил моего друга, бесплотный дух? – прошептал я, испытывая необычайно сильное воодушевление и возбуждение перед лицом опасности. – Ну же, отвечай мне!
И тут я увидел, что он начал слабеть, становясь все более прозрачным, постепенно лишаясь способности двигаться. Его прекрасно вылепленное и выразительное лицо медленно превращалось в лишенную каких-либо эмоций маску…
– Ну уж нет, призрак, от меня ты так легко не отделаешься и не избавишься, – прошептал я. – На твоем счету уже двое, не так ли? Петир ван Абель и Стюарт Таунсенд. Или скажешь, что я не прав?
У него, насколько я мог судить, уже не было сил, чтобы ответить. И вдруг за моей спиной с шумом захлопнулась дверь, ведущая в холл, а старинное зеркало задрожало, потемнело и в конце концов приняло свой обычный вид.
Я отчетливо услышал позади чьи-то шаги, не заглушаемые китайским ковром, который закрывал лишь часть пола. Потом они зазвучали тише. В висевшем передо мной зеркале теперь отражались только полки с книгами и часть обстановки библиотеки.
Обернувшись, я увидел идущую по ковру женщину. Взгляд ее, исполненный гнева, был прикован к зеркалу. Чувствовалось, что она крайне смущена и расстроена. Это была Стелла. Она на несколько мгновений задержалась перед зеркалом, пристально вглядываясь в мутное стекло, потом обратилась ко мне:
– Что ж, вы можете рассказать об этом своим друзьям в Лондоне. Ведь вы намерены это сделать? – В ее голосе звучали истерические нотки. – Опишите им все, что видели!
Ее трясло как в ознобе, так сильно, что дрожала даже бахрома на платье. Рукой Стелла крепко сжимала у самой шеи огромный изумруд.
Я хотел было встать, но Стелла велела мне оставаться на месте. Она села слева от меня на диван и буквально вцепилась в мое колено. А потом склонилась ко мне так близко, что я чувствовал запах туши на ее длинных ресницах и пудры на щеках. В своем полупрозрачном маленьком платье она походила на большую куклу-голыша, на обнаженную богиню из фильма-сказки.
– Послушайте, – вновь заговорила она, – вы можете увезти меня отсюда, взять с собой в Лондон, к своим друзьям, в Таламаску? Стюарт уверял, что можете!
– Как только вы расскажете мне, что случилось со Стюартом, я увезу вас куда угодно.
– Но я не знаю, – ответила она, и глаза ее заблестели от непролитых слез. – Поймите, мне необходимо выбраться отсюда. Я не сделала ему ничего плохого. Не в моих привычках причинять людям зло. Ну почему вы не хотите мне верить?! Неужели это так трудно? Ведь я говорю правду!
– Ну хорошо. Что я должен для вас сделать?
– Помогите мне! Возьмите меня с собой в Лондон! Паспорт у меня есть. Денег более чем достаточно. – Она отстранилась от меня, выдвинула ящик стоящего рядом с диваном столика и достала оттуда внушительную пачку двадцатидолларовых банкнот. – Вот, возьмите. Вы купите билеты, и сегодня же вечером мы с вами встретимся снова… – Стелла резко вздрогнула и замолчала.
Прежде чем я успел ответить, дверь распахнулась и на пороге, раскрасневшийся от возбуждения, появился тот самый юноша, с которым она танцевала в зале.
– Стелла! Я повсюду тебя ищу! – с упреком произнес он.
– Уже иду, солнышко! – Она вскочила с дивана и через плечо бросила на меня многозначительный взгляд. – А сейчас найди и принеси мне что-нибудь выпить. Договорились, дорогой? – Говоря это, она поправила на нем галстук, а потом развернула его лицом к двери и нежно, но решительно подтолкнула к выходу.
Взгляд юноши оставался недоверчивым. Его подозрения явно не рассеялись, однако воспитание не позволило ему воспротивиться просьбе. Едва дверь за ним закрылась, Стелла вернулась ко мне. Щеки ее пылали лихорадочным румянцем. Ее поведение казалось мне вполне убедительным. Должен признаться, она производила впечатление человека по-своему даже наивного, искренне верящего в пресловутые бунтарские идеалы, модные среди золотой молодежи. Если можно так выразиться, Стелла выглядела вполне «настоящей».
– Поезжайте на вокзал, – умоляющим тоном сказала она. – Купите билеты. Я встречусь с вами прямо в поезде.
– Но на какой именно поезд я должен взять билеты? В котором часу он отправляется?
– Понятия не имею на какой! – сжав пальцы, воскликнула Стелла. – Понятия не имею, когда он отправляется! Знаю только, что я должна уехать отсюда! Ну вот что. Я иду с вами.
– Пожалуй, так будет лучше. Вы можете подождать в такси, а я быстро заберу свои вещи из отеля.
– Прекрасно! – почти шепотом ответила она. – Мы уедем первым же поездом, куда бы он ни направлялся. А потом всегда можно будет изменить маршрут.
– А как быть с ним?
– С кем – с ним? – резко переспросила Стелла. – Вы имеете в виду Пирса? Пирс не доставит нам хлопот. Он просто очаровашка. Я сумею с ним справиться.
– Вы прекрасно понимаете, что я говорю не о Пирсе, – сказал я. – Речь о мужчине, которого я всего несколько минут тому назад видел в зеркале и которого вы заставили исчезнуть.
Казалось, Стеллу охватило отчаяние. В тот момент она походила на загнанного в угол зверька. Вот только в угол ее загнал отнюдь не я. Ибо сам я никак не мог понять, что же все-таки происходит.
– Послушайте, это не я заставила его исчезнуть, – Стелла понизила голос до едва слышного шепота. – Это сделали вы. – Прижав руку к вздымавшейся груди, она старалась успокоиться. – Он не сможет нас остановить, – наконец произнесла она. – Пожалуйста, доверьтесь мне. Я ему не позволю.
В это мгновение дверь, как и прежде, резко распахнулась и в библиотеку ворвался шум продолжавшегося за ее стенами веселья. Вернулся Пирс с бокалом шампанского, который Стелла с благодарностью взяла из его рук и одним глотком выпила половину.
– Мы продолжим разговор через несколько минут, – с наигранной сладостью в голосе обратилась она ко мне. – Совсем скоро. Вы ведь подождете меня здесь, не так ли? Или нет. Лучше пойдите и подышите воздухом. Лапушка, отправляйтесь на переднюю террасу, а я присоединюсь к вам чуть позже.
Пирс догадался, что она что-то задумала. Он переводил взгляд то на нее, то на меня, но чувствовал себя в этой ситуации совершенно беспомощным. Подхватив Пирса под руку, Стелла потащила его прочь. Я бросил взгляд на ковер, усыпанный двадцатидолларовыми банкнотами, и принялся торопливо их собирать, потом засунул их обратно в ящик и вышел из библиотеки.
В холле прямо напротив двери висел портрет Джулиена Мэйфейра, великолепно написанный маслом в стиле Рембрандта. К сожалению, у меня не было времени рассмотреть его получше.
Стараясь как можно деликатнее проталкиваться через толпу гостей, я обогнул лестницу и стал пробираться к выходу из дома.
Однако не успел я отойти и пары шагов от нижней балясины перил, как вновь увидел его. А быть может, мне это только показалось – темноволосый мужчина возник буквально на мгновение. На этот раз он выглядывал из-за чьего-то плеча в дальнем от меня конце холла, куда я как раз и направлялся.
Сколько я ни осматривался вокруг в надежде отыскать его вновь, мне это не удалось. Гости толкали и пихали меня со всех сторон, словно намеренно, как мне казалось, мешая мне продвигаться вперед, хотя, конечно же, на самом деле никто не собирался препятствовать моему уходу.
Я был уже буквально в метре от входной двери, когда заметил, что кто-то из присутствующих указывает в сторону лестницы. Обернувшись, я увидел на ступенях ребенка – очаровательную светловолосую девочку. Хотя она выглядела слишком маленькой для восьми лет, сомневаться в том, что это Анта, не приходилось. Она стояла босиком, в одной лишь фланелевой ночной рубашке и с плачем, перегнувшись через перила, заглядывала в распахнутые двери зала.
Я тоже посмотрел в ту сторону и как раз в этот момент услышал, как кто-то охнул от изумления, после чего толпа в страхе стала быстро разделяться надвое, выстраиваясь по обе стороны от двери. В проеме двери, чуть левее того места, где я оказался, возникла фигура рыжеволосого мужчины, лица которого я не видел, ибо оно было обращено в сторону зала. Чувствуя, как у меня от ужаса буквально подкашиваются ноги, я словно в жутком сне наблюдал, как он медленно поднял правую руку с зажатым в ней пистолетом. Раздался выстрел, оглушительным эхом прокатившийся по всему дому. Присутствующих охватила паника, со всех сторон послышались крики. Люди бросились прочь. Кто-то упал, но остальные даже не пытались помочь несчастному. Они просто перешагивали через него, стремясь как можно скорее покинуть дом.
Стелла лежала на полу посреди зала, голова ее была повернута в сторону холла, глаза широко открыты. Я бросился к ней, но не успел: рыжеволосый мужчина опередил меня и выстрелил еще раз практически в упор. Тело Стеллы конвульсивно дернулось, из головы хлынула кровь.
Мне все же удалось наконец схватить мерзавца за руку, и следующая пуля вонзилась в пол. Крики гостей возобновились с новой силой. Послышался звон разбитых оконных стекол. Кто-то попытался обхватить убийцу сзади, а я тем временем вырвал у него оружие, правда при этом споткнулся о ногу Стеллы и едва не наступил на распростертое на полу тело.
Я рухнул на колени и, осознав, что все еще сжимаю в кулаке пистолет, отшвырнул его как можно дальше от себя и от убийцы, который в этот момент безуспешно вырывался из рук полудюжины державших его мужчин. Осколки оконного стекла вновь полетели в комнату и осыпали дождем не только нас, но и Стеллу. Кровь текла по ее шее и заливала съехавший набок на ее груди изумруд Мэйфейров.
В следующее мгновение мощный удар грома заглушил доносившиеся со всех сторон вопли и женский визг. Струи дождя потоком хлынули в дом, заливая окружавшие его террасы. А потом погас свет.
В ярких вспышках молний я успел увидеть, как несколько мужчин выволакивают убийцу из зала, а возле Стеллы опустилась на колени какая-то женщина. Она слегка приподняла ее руку, и, когда та безжизненно упала обратно на пол, из груди женщины вырвался мучительный, исполненный боли и страдания крик.
Тем временем девочка неслышно проскользнула в комнату и, по-прежнему босая, застыла на месте, не сводя взгляда с мертвой матери. Внезапно обе они – и стоявшая на коленях женщина, и Анта – зарыдали в голос. «Мама! Мама! Мама!!!» – все громче и громче пронзительно звал ребенок, перекрикивая все остальные голоса, словно с каждым криком все глубже и отчетливее сознавая, что случилось непоправимое.
– Да уведите же ее, хоть кто-нибудь! – не выдержав, вскрикнул я. Но малышку уже окружили сразу несколько человек и принялись успокаивать ее и уговаривать уйти из зала. Я отполз в сторону, чтобы дать им пройти, и поднялся на ноги только возле окна, выходившего на боковую террасу. При ослепительно-белой вспышке следующей молнии я успел заметить, как кто-то поднял пистолет. Затем оружие передали кому-то еще, от него – следующему, причем каждый из тех, кому оно попадало в руки, держал его, словно пистолет был живым существом. Отпечатки пальцев – если они и были – не имели в данном случае никакого значения, ибо свидетелей преступления оказалось предостаточно. По той же причине я решил, что нет смысла оставаться там долее, и воспользовался первой же возможностью покинуть дом. Выйдя на боковую террасу, я спустился вниз, на лужайку.
Дождь лил как из ведра. Несмотря на это, здесь столпились несколько десятков человек. Женщины плакали, мужчины безуспешно старались прикрыть их от падающих с неба водяных струй снятыми с себя пиджаками. Все промокли, дрожали и казались совершенно растерянными. На мгновение вспыхнул свет, однако молнии заполыхали вновь, и огни окончательно погасли. Вдребезги разлетелось еще одно окно, сверкающий град осколков вызвал новый приступ паники.
Я поспешил в дальний конец усадьбы, рассчитывая никем не замеченным покинуть ее через заднюю калитку. Для этого мне пришлось быстро пробежать по выложенной каменными плитами довольно короткой дорожке, подняться на пару ступенек во внутренний дворик, затем обогнуть бассейн. Ну вот наконец и боковая аллея, напрямик ведущая к калитке.
Даже сквозь плотную завесу дождя я сумел разглядеть, что она открыта, и увидел за ней поблескивавшие от воды камни мостовой. Над крышами домов оглушительно гремели раскаты грома, яростно сверкавшие молнии на миг открывали взору поистине пугающую картину пустого сада: мокрые перила балюстрад, высокие камелии, пляжные полотенца, оставленные на спинках металлических стульев, которые сейчас больше походили на черные скелеты. Ветер шумел в листве и безжалостно раскачивал ветви деревьев.
Услышав завывание сирен, я поспешил к спасительной боковой дорожке, и тут передо мной возникла неподвижно стоявшая фигура. Мужчина словно в оцепенении молча замер справа от калитки, под сенью густых зарослей банановых деревьев.
Приблизившись, я заглянул ему в лицо. Это был все тот же призрак. Одному богу известно, по какой причине он вновь появился на моем пути. Никакого разумного объяснения этому у меня не находилось. Сердце мое бешено забилось, тело напряглось, я почувствовал, как закружилась голова, и едва не потерял сознание. Ощущение было такое, как будто кровь застыла в жилах.
Он предстал передо мной в том же облике, что и прежде: мерцающие темные волосы, карие глаза, строгий, даже несколько чопорный костюм – и все это я видел словно сквозь дымку. Лишь капли дождя отчетливо сверкали в его волосах, на плечах, на лацканах пиджака.
Я был не в силах оторвать взгляд от его лица, искаженного мучительным страданием, с мокрыми от безмолвных слез щеками. Он смотрел мне прямо в глаза.
– Ради всего святого, поговори со мной, если можешь, – я почти слово в слово повторил просьбу, с которой еще недавно обращался к призраку несчастного Стюарта. Все произошедшее настолько потрясло меня, что, наверное, полностью лишило самообладания, ибо я стремительно бросился к нему, намереваясь схватить бесплотное видение за плечи и трясти до тех пор, пока не заставлю его ответить.
Призрак растворился в воздухе. Однако на этот раз в момент его исчезновения я ощутил легкое движение воздуха и теплое дуновение на своей коже. Его словно всосало в пустоту, а банановые деревья яростно закачались. Однако возможно, виной тому были нещадно трепавшие их ветер и дождь. Уже через мгновение я не мог с уверенностью сказать, что` именно видел и чувствовал и было ли это вообще. Сердце мое готово было выскочить из груди, голова вновь пошла кругом. Пора было выбираться из ужасного места.
Я торопливо шел по Честнат-стрит мимо множества растерянных, недоумевающих, рыдающих людей, потом свернул на Джексон-авеню и в конце концов обнаружил, что дождя давно нет, что мимо меня проносятся машины и сидящие в них даже не подозревают, сколь ужасная трагедия совсем недавно разыгралась всего лишь в нескольких кварталах отсюда. Минутой позже я поймал такси и назвал водителю адрес отеля.
Быстро собрав вещи, я сам, не дожидаясь коридорного, отнес их вниз и расплатился за номер. Добравшись на такси до вокзала, я успел на ночной нью-йоркский поезд и пишу эти строки в спальном вагоне.
Свой отчет я отправлю при первой же возможности. А до тех пор он останется при мне, ибо так можно быть в большей степени уверенным, что в случае какого-либо происшествия его непременно обнаружат.
Однако я почему-то уверен, что со мной ничего не случится, ибо все позади и эта история со столь кровавым финалом осталась в прошлом. Как и бедняга Стюарт, ставший ее частью. Одному только богу известно, какую роль в этой трагедии сыграл явившийся мне призрак. Но не стану испытывать судьбу и возвращаться к демону даже ради того, чтобы это выяснить. Каждая клеточка моего организма противится этому возвращению, а интуиция подсказывает, что надо как можно скорее бежать оттуда. А если мне вздумается игнорировать эти предостережения, остается еще призрак Стюарта, чей образ преследует меня до сих пор. Стюарта, стоящего на верхней ступеньке лестницы и жестом заклинающего меня уйти…
В случае если нам по той или иной причине не доведется подробно обсудить в Лондоне все произошедшее, пожалуйста, прислушайтесь к моему настоятельному совету: не посылайте туда никого больше. По крайней мере сейчас. Вспомните один из наших девизов: ждать и наблюдать. И самое главное, внимательно изучите все материалы, касающиеся Мэйфейров. Очень внимательно и очень тщательно. Необходимо собрать вместе и систематизировать все разрозненные записи и документы.
Исходя из того, что мне известно на данный момент, я совершенно уверен в том, что ни Лэшер, ни Стелла не имеют отношения к смерти Стюарта. Однако его останки до сих пор находятся в том доме.
Тем не менее совет вправе делать свои выводы из предоставленного ему отчета. Только ни в коем случае не посылайте кого-либо еще.
В деле Стюарта нам не приходится рассчитывать на официальные юридические процедуры и публичный процесс. Даже в ходе неизбежного расследования, связанного с трагедией, которая произошла этим вечером, обыска в доме Мэйфейров не будет. А у нас и подавно нет никаких оснований требовать его проведения.
Стюарт навсегда останется в нашей памяти. И я, несмотря на свой возраст, верю, что доживу до Судного дня, ибо час расплаты непременно настанет – расплаты за обоих: за Стюарта и за Петира. Однако когда именно и кто – или что – ответит за их гибель, сказать пока трудно.
Речь идет не о мести и не о каре за содеянное. Речь идет о том, что тайное должно стать явным, о понимании истоков и, в конечном счете, решении проблемы. Иными словами, речь идет об обретении истины.
Мэйфейры и сами уже не знают, кем являются на самом деле. Уверяю вас, молодая женщина жила в неведении. Но мы-то знаем! И Лэшер знает. Но кто такой Лэшер? Кто он – этот дух, призрак, который открыл мне свою боль и позволил увидеть его слезы?»

Эти записи Артур отправил по почте из Сент-Луиса, штат Миссури. Их копия (довольно плохая) с краткой припиской, сообщавшей, что он возвращается домой и отплывает в конце недели, была послана из Нью-Йорка.
На третий день плавания Артур позвонил судовому врачу и пожаловался на боль в груди, одновременно попросив принести ему какое-нибудь лекарство от несварения желудка. Когда полчаса спустя доктор вошел в его каюту, то обнаружил Артура мертвым. Официальная причина смерти – инфаркт. Это случилось 7 сентября 1929 года в половине седьмого вечера.
За день до смерти Артур написал еще одну короткую записку. Ее обнаружили при осмотре в кармане его халата.
Лангтри жаловался на плохое самочувствие и жесточайшую морскую болезнь. По его словам, ничего подобного он не испытывал уже много лет. Временами он даже опасался, что всерьез заболел и что ему не суждено больше увидеть Обитель.
«В голове моей роится великое множество идей и мыслей относительно Мэйфейров, которые мне так хотелось бы с вами обсудить, – писал Артур. – Возможно, нам следовало бы отдалиться от них, отвлечь внимание этого призрака? А что, если нужно было пригласить его к нам, в Лондон?
Какое бы решение вы ни приняли, как бы ни действовали в дальнейшем, ни в коем случае не посылайте еще кого-либо из агентов в Новый Орлеан – ни сейчас, ни впоследствии. Пока жива эта женщина – Карлотта Мэйфейр!»

21

Он целовал ее, а пальцы нежно гладили ее грудь. Ощущение было столь реальным и сладостным, что она не в силах была даже пошевелиться, даже приподнять голову! Неумолчный гул реактивных двигателей убаюкивал ее. Да, конечно, это сон. И в то же время он казался совершенно реальным, и она с радостью погружалась в него снова. До приземления в международном аэропорту Нового Орлеана остается всего сорок пять минут. Она должна сделать над собой усилие и проснуться. Но он поцеловал ее снова, и его язык нежно, однако настойчиво раздвинул ее губы и проник внутрь, а кончики пальцев гладили и сжимали соски, словно под маленькой шерстяной накидкой на ней не было ничего. О, он действовал очень умело. Она чуть повернулась в сторону иллюминатора и шире раздвинула колени – теперь они упирались в боковые спинки кресла. Ну и что? Салон первого класса почти пуст, и ее никто не видит. Еще… Еще немного…
Он снова сжал ее соски, на этот раз чуть сильнее. «Господи! Как восхитительно! Не бойся, ты не причинишь мне боли. Прижмись крепче губами, и пусть твой язык проникает все дальше, пока не заполнит меня целиком!» Она чуть шире приоткрыла рот навстречу ему, а тем временем он зарылся пальцами в ее волосы, заставив испытать новое, доселе неизведанное ощущение – по всему ее телу словно пронесся заряд электрического тока. Это было похоже на чудо… Смешение эмоций и ощущений… Холод, ознобом пробегавший по спине и рукам, и одновременно нестерпимый жар, бушевавший в самом низу живота, между ног…
«Ну пожалуйста, войди в меня! Наполни меня собою до самых глубин!..» Она ощущала внутри себя нечто огромное и в то же время нежное и гладкое, утопающее в ее собственных соках…
И вот наконец наступила развязка. Она затрепетала всем телом, волосы упали на лицо… Она смутно сознавала, что рядом нет никого, кто мог бы касаться ее и доставить ей столь невыразимое наслаждение. А оно все длилось и длилось – казалось, сердце вот-вот выскочит из груди, лицо раскраснелось от прилива крови, бедра и ягодицы напряглись…
«Еще немного – и ты просто не выдержишь и умрешь от счастья, Роуан».
Он ласково провел рукой по ее щеке и поцеловал опущенные веки.
«Люблю тебя…»
Внезапно глаза ее открылись. В первый момент она ничего не увидела. Потом осознала, что находится в самолете. Шторка иллюминатора была опущена, вокруг царил голубовато-серый полумрак, ровно гудели двигатели. По-прежнему охваченная сладостными ощущениями, она откинулась на спинку кресла и полностью отдалась в их власть. Электрические волны пробегали по всему телу, становились все слабее и слабее, взгляд лениво скользил по потолку, глаза то и дело закрывались, а она изо всех сил старалась не позволить им сделать это.
Господи! Как ужасно, должно быть, она сейчас выглядит, после такого странного сна. И лицо, наверное, горит…
Она медленно выпрямилась в кресле, обеими руками пригладила волосы, стараясь во всех подробностях припомнить свой сон, но не испытанные ощущения, а его, так сказать, фактическую сущность – понять, кто же все-таки это был. Не Майкл, точно. И это самое ужасное.
«Господи, – думала он, – я изменила ему и сама не знаю с кем».
Как странно… Она прижала ладони к щекам. Горячие. Даже сейчас ее не покидало ощущение блаженства.
– Сколько еще нам осталось до Нового Орлеана? – спросила она у проходившей мимо стюардессы.
– Через полчаса будем на месте, – ответила та. – Ремень у вас пристегнут?
Она вновь откинулась в кресле, нащупывая ремень безопасности. Потом защелкнула замок и расслабилась. Как же могло с ней случиться такое во сне? Как могла она зайти так далеко?
Подобные сны мучили ее лет в тринадцать. Потом она узнала, что ничего противоестественного в них нет, и научилась справляться с такого рода эмоциями. Но тогда пробуждение всегда наступало до финала. На этот раз все было по-другому. И теперь она чувствовала себя так, словно ее изнасиловали, словно любовник из сна осквернил ее. Конечно, сама по себе эта мысль совершенно абсурдна. Однако ощущение было неприятным и слишком сильным.
Изнасилована…
Она подняла под одеялом руки и прикрыла ими грудь, словно стараясь защититься от кого-то. Нет, это же сущий абсурд. Никакого изнасилования не было.
– Вам принести что-нибудь выпить перед приземлением?
– Только кофе.
Она снова закрыла глаза. Кем же все-таки он был, ее любовник из сна? Ни лица… Ни имени… Только ощущения… Воспоминание о ком-то, еще более нежном, чем Майкл, поистине неземном… Да, именно это слово пришло ей сейчас в голову. А ведь он говорил с ней… Она точно помнит, что говорил… Нет, ничего, кроме ощущения блаженства, в памяти не осталось.
Только когда принесли кофе и она сделала первый глоток, Роуан почувствовала некоторое неудобство, слабую боль между ног. Возможно, это следствие конвульсивных сокращений мышц. Хорошо еще, что ни рядом, ни в креслах напротив, за проходом, никого нет. Хотя, если бы не прикрывавшее ее одеяло, едва ли она позволила бы себе зайти так далеко… Если… Если… Если бы в тот момент она могла проснуться и контролировать собственные поступки.
Как хочется спать.
Она сделала еще глоток кофе и подняла белую шторку иллюминатора.
Внизу, освещенная ярким послеполуденным солнцем, простиралась зеленая болотистая равнина. Извилистая река с коричневатой водой огибала видневшийся вдали город. Роуан вдруг охватила бурная радость. Она почти на месте! Самолет пошел на снижение, и звук двигателей стал более низким и громким.
Ей больше не хотелось вспоминать странный сон. Он вдруг показался ей почти непристойным и теперь вызывал лишь гнев и едва ли не отвращение. Нет, пора выбросить его из головы. Теперь она будет думать только о матери и мечтать о встрече с Майклом.
Из Далласа она звонила Джерри Лонигану. В зале особняка все было готово для церемонии прощания, родственники начали съезжаться с самого утра. Служба в церкви начнется в три часа, так что у нее нет оснований беспокоиться. Она успеет. В крайнем случае отправится туда прямо из аэропорта, не заезжая в «Поншатрен».
– Где же ты, Майкл, – прошептала она, снова откидываясь в кресле и закрывая глаза.

22

ДОСЬЕ МЭЙФЕЙРСКИХ ВЕДЬМ
Часть VIII
История семьи с 1929 по 1956 год
События, произошедшие вскоре после смерти Стеллы 

В октябре – ноябре 1929 года на Нью-Йоркской бирже произошел крах котировок акций и наступил период Великой депрессии. Всеобщее процветание, царившее в Бурные двадцатые, навсегда кануло в Лету. Многие богатые семьи разорились. Недавние мультимиллионеры выбрасывались из окон своих особняков. Суровые, требующие аскетизма времена неизбежно затронули все области жизни, в том числе и культуру, положив конец беззаботности и веселью предшествующего десятилетия. Короткие юбки, неумеренность в употреблении алкоголя, сексуальная изощренность и эротика в кино и литературе вышли из моды.
После смерти Стеллы огни в особняке Мэйфейров на углу Честнат и Первой улицы потухли, чтобы никогда больше не вспыхнуть с прежней силой. Зал, в котором стоял открытый гроб с телом Стеллы, освещали лишь свечи. А когда вскоре после сестры умер убивший ее на глазах у множества гостей Лайонел, прощание с ним проходило уже не в доме, а в нескольких кварталах от него, в зале похоронного бюро на Мэгазин-стрит.
В течение полугода после смерти Лайонела из комнат особняка постепенно исчезли купленные Стеллой произведения современного искусства, ее изысканная мебель и неимоверное число пластинок с записями блюзов, джазовых композиций и музыки в стиле регтайм. Все, что не поместилось в обширных мансардах и на чердаке дома, было просто выброшено на улицу.
Благообразная обстановка и предметы обихода Викторианской эпохи, бережно хранимые в кладовых со времен потери Ривербенда, заполнили жилые помещения дома. Ставни со стороны Честнат-стрит были заперты, окна больше не открывались.
Однако все эти перемены были вызваны отнюдь не прощанием с бурными двадцатыми и не Великой депрессией.
Фамильная фирма «Мэйфейр и Мэйфейр» давным-давно изъяла свои непомерные капиталы из железных дорог и с биржевого рынка. Еще в 1924 году Мэйфейры избавились от обширных земельных владений во Флориде, чтобы более выгодно поместить свои средства. Земли в Калифорнии, однако, где ожидался значительный рост их стоимости, оставались в собственности семейства. Миллионы долларов были обращены в золото и швейцарские франки, вложены в добычу южноафриканских алмазов и множество других прибыльных предприятий. Таким образом, капиталы Мэйфейров не только не были утрачены, но, напротив, постоянно росли, и семья оказывала финансовую помощь многим друзьям и, конечно же, дальним родственникам, которые потеряли все, что имели.
Тот факт, что Мэйфейры с готовностью одалживали деньги тем, кто в них нуждался, позволил им в свою очередь заметно расширить связи в политических и иных кругах общества и тем самым обеспечить семье более надежную защиту от любого постороннего вмешательства в ее внутренние дела.
Ни один полицейский офицер не получил возможности допросить Лайонела Мэйфейра относительно причин, побудивших его застрелить Стеллу. Через два часа после ее смерти он уже был в числе пациентов частной лечебницы, где вскоре доктора лишь устало кивали головами и клевали носом, слушая его бесконечные стенания и рассказы о том, что по дому на Первой улице разгуливает дьявол и что малышка Анта пускает его в свою постель.
– Да, он был там с Антой, я сам видел. Это повторялось снова и снова, много раз. А мамы рядом не было, понимаете, никого не было. Только Карлотта, постоянно ссорившаяся со Стеллой. Вы даже представить себе не можете, что там творилось! Крики, хлопанье дверей. Наш дом был полон осиротевших без материнского присмотра детей. Моя сестра Белл только плакала, вцепившись в свою куклу. А Дорогуша Милли, бедняжка Милли без конца молилась в темноте на боковой террасе и перебирала четки, качая головой. А Карлотта все старалась занять в доме мамино место, но у нее ничего не получалось. Да в сравнении с мамой она просто безмозглый оловянный солдатик. Стелла впадала в истерику и швыряла в нее чем ни попадя, крича при этом, что сестре не удастся запереть ее в четырех стенах.
Взрослые дети – вот мы кто! Я приходил к ней и заставал там Пирса – и это средь бела дня! А он … Он  был с Антой! Я постоянно встречал его рядом с ней. Я видел их вместе в саду. И она знала об этом, все это время знала, что он с Антой. И позволяла такому происходить!
А Карлотта спрашивала, неужели я допущу, чтобы он завладел ею. Что я мог сделать? Если даже она не в силах была его остановить. Я видел, как они пели в саду, Анта бросала в воздух цветы, а он заставлял их парить над землей. И такое случалось не раз и не два. Ее смех до сих пор звучит у меня в ушах. Она смеялась совсем как Стелла. А что делала мама? Нет, вы не понимаете! Не можете понять! Полный дом великовозрастных детей! А все потому, что мы не знали, что такое зло! А мама знала? А Джулиен знал?
Вам известно, почему Белл умственно неполноценна? Виной всему инбридинг! Да и Дорогуша Милли тоже. Знаете ли вы, что Дорогуша Милли дочь Джулиена? Да-да, я это точно знаю. Бог мне свидетель, она его дочь. И она тоже видит дьявола, но лжет, что это не так. Уверен, она тоже его видит.
«Оставь ее в покое, – твердила мне Стелла. – Это не важно». Я знаю, что Милли могла его видеть. Могла! Для этого приема они ящиками таскали шампанское. Много, много ящиков. А Стелла танцевала наверху под свои пластинки и только просила, чтобы я вел себя пристойно и не портил всем вечер. Святые Небеса! Да разве они не понимали, что происходит?
А вся эта болтовня Карлотты о том, что Стелла должна уехать в Европу! Неужели кому-то по силам заставить Стеллу хоть что-то сделать? Да и что бы изменилось, даже если бы Стелла оказалась в Европе? Я пытался поговорить с Пирсом. Схватил его за горло и сказал, что заставлю выслушать меня. Если бы мне не помешали, я его тоже бы пристрелил. Господи всемогущий! Ну почему они мне помешали?!! «Да как вы не понимаете, теперь Анта в его власти! Неужели же все вы слепы?» – кричал я им. А теперь ответьте мне вы: неужели все они и вправду слепы?
Как мы узнали впоследствии, так продолжалось не день и не два. Однако приведенный выше фрагмент монологов Лайонела – единственный, который был документально зафиксирован доктором в истории болезни. Далее имеются только краткие записи о том, что пациент продолжает твердить нечто невразумительное, употребляя при этом лишь местоимения: она, ее, его, он… Предположительно одна из подразумеваемых им персон – дьявол. Или о том, что пациент вновь бредит и намекает, что кто-то подтолкнул, надоумил его совершить столь ужасный поступок. Но кого именно он имеет в виду, не ясно.
Накануне похорон Стеллы, то есть через три дня после ее смерти, Лайонел попытался сбежать. С тех пор его держат под неусыпным наблюдением.
– Уж и не знаю, как им удалось так загримировать Стеллу, – много позже вспоминал один из родственников. – Но выглядела она действительно потрясающе. Собственные похороны стали последним данным ею приемом. Она оставила детальные письменные инструкции относительно их проведения. И знаете, что мне позже рассказали? Что написала она эти инструкции в тринадцать лет! Ничего себе романтические устремления тринадцатилетней девочки!
Общераспространенные сведения, однако, были несколько иными. Распоряжения относительно процедуры погребения Стелла сделала в 1925 году, одновременно с составлением завещания после смерти Мэри-Бет. Причем оставленные инструкции отличались крайней простотой: вынос тела должен быть произведен из особняка; поставщикам цветов указать, что при украшении предпочтение лучше отдать калам или белым лилиям; никакого освещения, кроме свечей; почтившим своим присутствием церемонию подавать вино; бдение должно продолжаться с момента установки гроба и до переноса его в церковь, где состоится заупокойная месса.
Несмотря на кажущуюся простоту вышеупомянутых пожеланий, церемония в целом выглядела весьма пышно. Стелла, вся в белом, лежала в открытом гробу неподалеку от входа в длинный зал, освещенный множеством восковых свечей, что придавало всему происходящему оттенок некоторой, если так можно выразиться, театральности. Зрелище было поистине впечатляющим.
– Знаете, на что это было похоже? – вспоминал позднее один из родственников. – На празднование первого мая. Да-да, именно! Этот аромат белых лилий… И Стелла, вся в белом, – словно майская королева…
Кортланд, Баркли и Гарланд встречали у входа в особняк сотни родственников, прибывших на церемонию. Пирсу позволили попрощаться со Стеллой, после чего немедленно отправили в Нью-Йорк, где жила семья его матери. Согласно старинному ирландскому обычаю, зеркала в доме были занавешены, хотя никто не мог сказать, кто именно отдал такое распоряжение.
На заупокойной мессе народу было еще больше. Те, кого Стелла при жизни не приглашала на Первую улицу, приехали прямо в церковь. На кладбище собралось не меньше родственников, чем на похоронах мисс Мэри-Бет.
– Поймите, ситуация была действительно скандальная, – рассказывал Ирвин Дандрич. – Это убийство стало поистине убийством года. Нельзя забывать, что речь идет о Стелле. У определенного круга людей ничто иное не могло вызвать больший интерес. Известно ли вам, например, что даже в тот вечер, когда Стелла погибла, в нее влюбились еще двое молодых людей – кстати, моих хороших знакомых. Представляете! Оба они впервые встретились с ней на том приеме и едва ли не в момент убийства спорили между собой: один заявлял, что приятель должен ему уступить, а другой не соглашался, считая, что преимущество у него, поскольку он первым заговорил со Стеллой. Дорогой мой, вечеринка началась в семь часов, а к половине девятого Стелла была уже мертва.
В ночь после погребения Стеллы Лайонел, уже находившийся в лечебнице для душевнобольных, внезапно проснулся и принялся буйствовать.
– Он там! Он там! – кричал несчастный. – Он никогда не оставит меня в покое!
К концу недели на него уже надели смирительную рубашку, а четвертого ноября поместили в специальную, обитую войлоком палату. В то время как доктора спорили, стоит ли применить электрошоковую терапию или достаточно пока ограничиться успокоительными, Лайонел, скорчившись, сидел в углу палаты и, не имея возможности высвободить руки из смирительной рубашки, только хныкал и крутил головой, словно стараясь отвернуться от своего невидимого мучителя.
Позднее медсестры рассказали Ирвину Дандричу, что бедняга все время со слезами звал Стеллу и умолял ее о помощи.
– Он сводит меня с ума! – кричал Лайонел. – Господи! Ну почему он не убивает меня! Стелла, помоги! Стелла, вели ему убить меня!
Его вопли разносились по всей лечебнице.
– Я больше не хотела делать ему уколы, – вспоминала в беседе с Дандричем одна из медсестер. – Они все равно не помогали. Он никак не мог заснуть и только боролся со своими демонами, что-то бормотал и сыпал проклятиями. Мне казалось, что от уколов ему становится только хуже.
«Его признали невменяемым и бесповоротно утратившим разум, – писал наш частный детектив. – Конечно, если бы лечение оказалось успешным и Лайонел выздоровел, ему пришлось бы предстать перед судом по обвинению в убийстве. Бог знает, что сказала властям Карлотта. Возможно, вообще ничего. А возможно, ее и не спрашивали».
Кончилось тем, что утром шестого ноября у ненадолго оставленного без присмотра пациента начались судороги, он подавился собственным языком и умер от удушья. Никакого бдения у гроба, стоявшего в зале прощания на Мэгазин-стрит, не было. Родственников, с раннего утра начавших прибывать на похороны, отправляли прямиком в церковь Святого Альфонса и просили ограничиться посещением заупокойной мессы и не присутствовать на погребении. Наемные распорядители церемонии объясняли это желанием Карлотты, чтобы на кладбище все прошло как можно тише и незаметнее.
Тем не менее все собрались возле ворот старого Лафайеттского кладбища, выходивших на Притания-стрит, и оттуда наблюдали за тем, как гроб с телом Лайонела устанавливали в склепе рядом с гробом Стеллы.
А вот что гласит семейное предание:
«Все наконец закончилось. Бедняжка Пирс со временем успокоился. Некоторое время он учился в Колумбийском университете, затем поступил в Гарвард. Однако с тех пор и до самого последнего дня его жизни никто и никогда не упоминал в его присутствии имя Стеллы. Карлотту же он ненавидел всей душой. Только однажды он вспомнил вслух о давней трагедии, заявив, что во всем виновата Карлотта и что ей следовало самой нажать на курок».
Пирс, однако, не только вполне оправился от пережитого, но и стал высококвалифицированным юристом. В течение многих лет он играл ключевую роль в делах семейной фирмы, неустанно расширяя ее связи и преумножая состояние Мэйфейров. Умер Пирс в 1986 году. Его сын Райен, родившийся в 1936 году, сегодня главная опора «Мэйфейр и Мэйфейр». А сын Райена Пирс, пожалуй, самый многообещающий молодой служащий в фирме.
И все же те, кто утверждал, что все закончилось, были совершенно правы.
После смерти Стеллы власть Мэйфейрских ведьм значительно ослабла. Из всех потомков Деборы, наделенных колдовским даром, Стелла стала первой, кому суждено было умереть молодой. И первой, кому суждено было умереть насильственной смертью. Никогда больше ни одна Мэйфейрская ведьма не «управляла» домом на Первой улице и не получала прямого доступа к распоряжению семейным наследием. Нынешняя возможная обладательница сверхъестественной силы фактически полный инвалид, безмолвная и неподвижная калека, а ее дочь, Роуан Мэйфейр, стала нейрохирургом и живет в двух тысячах миль от Первой улицы, находясь в полнейшем неведении относительно своей семьи, наследственности и наследия. Она даже не знает, кто ее настоящая мать.
Как могло случиться подобное? И кого в этом винить? Эти вопросы, возможно, будут мучить нас вечно, однако ответы на них мы найдем едва ли. Но, прежде чем перейти к детальному их рассмотрению и анализу, вернемся немного назад, к тому положению, в котором оказалась Таламаска после смерти Артура Лангтри.

Уровень исследований в 1929 году 

Вскрытия Артура Лангтри не проводили. Согласно выраженной им за много лет до смерти воле его похоронили в Лондоне, на кладбище Таламаски. Не было никаких оснований предполагать, что его смерть была насильственной. Более того, внимательное прочтение последнего отчета Лангтри, в котором он описывает убийство Стеллы, свидетельствует о том, что уже тогда у него было неладно с сердцем. И все же можно с уверенностью утверждать, что стресс, пережитый им в те дни, сыграл свою роковую роль. Не окажись Артур тогда в Новом Орлеане, он, наверное, прожил бы дольше. С другой стороны, он не был в отставке, а потому, выполняя любое задание, постоянно рисковал встретиться со смертью.
Тем не менее руководство Таламаски рассматривало его кончину как еще одну потерю по вине Мэйфейрских ведьм. А появление перед Артуром призрака Стюарта совет считал несомненным доказательством того, что Таунсенд погиб именно в особняке на Первой улице.
Важно, однако, было все же узнать, как именно умер Стюарт. Виновна ли в том Карлотта? А если да, то почему она убила Таунсенда?
Наиболее существенный аргумент против того, чтобы считать Карлотту убийцей, в принципе уже очевиден и станет еще более явным в ходе нашего дальнейшего повествования. Всю свою жизнь она была ревностной католичкой, абсолютно честным и добросовестным юристом и законопослушной гражданкой своей страны. Именно собственные моральные устои побуждали ее столь яростно критиковать поведение сестры. Таково, во всяком случае, мнение родственников, друзей и практически всех, кому доводилось знать Карлотту и быть свидетелями ее споров и ссор со Стеллой.
Однако при этом многие обвиняют Карлотту в том, что именно она вложила, так сказать, пистолет в руки Лайонела и побудила его застрелить сестру.
Даже если все обстояло действительно так, согласитесь, что семейная трагедия, ставшая следствием чрезмерного накала эмоций и произошедшая на глазах у множества свидетелей, не идет ни в какое сравнение с хладнокровным, совершенным втайне убийством малознакомого человека.
Мог ли убийцей Стюарта Таунсенда быть Лайонел? А сама Стелла? Имеем ли мы право исключить участие в этом Лэшера? Если допустить, что это существо обладает собственной индивидуальностью, интеллектом, имеет собственную биографию – словом, как теперь выражаются, является личностью, то разве не логично будет предположить, что убийство Таунсенда в гораздо большей степени соответствует образу действий призрака, чем кого-либо из других обитателей особняка?
К сожалению, ни в одну из перечисленных версий никоим образом не вписывается факт сокрытия преступления, а он бесспорен. Ибо служащим «Сент-Чарльз», безусловно, кто-то заплатил за молчание, точнее, за утверждение, что Стюарт Таунсенд никогда не останавливался в этом отеле.
Вполне возможно, что все изложенные выше предположения небеспочвенны и являются составляющими частями целостной картины. А что, если Стелла пригласила Таунсенда в особняк на Первой улице, а там его каким-то образом убил Лэшер? Стелла в панике бросилась за помощью к Карлотте, или Лайонелу, или даже к юному Пирсу, с тем чтобы ей помогли спрятать тело и заставить молчать служащих отеля.
Такое развитие событий отнюдь не исключено, равно как и другие варианты. Однако все они не без изъяна: слишком многое остается неясным. Ну например: зачем Карлотте ввязываться в крайне опасную авантюру? Не проще ли ей было использовать смерть Таунсенда в своих интересах и благодаря ей навсегда избавиться от младшей сестры? Что же касается Пирса, то, откровенно говоря, трудно поверить, что столь искренний по натуре и невинный юноша мог принять участие в таком неблаговидном деле. (Стоит заметить, что вся дальнейшая, вполне респектабельная, жизнь Пирса подтверждает правоту последнего предположения.) Теперь о Лайонеле. Если ему было хоть что-то известно об исчезновении или смерти Стюарта, почему, «впав в безумие», он ни словом не обмолвился о Таунсенде в своих бредовых монологах? Ведь Лайонел, если верить имеющимся записям, много и подробно рассказывал о том, что происходило на Первой улице.
И наконец, еще один немаловажный вопрос: если кто-то из этих людей все же помог Стелле закопать тело Таунсенда где-нибудь на заднем дворе, зачем было доставлять себе лишние хлопоты – забирать его вещи из отеля и платить служащим за молчание?
Сейчас, оглядываясь назад, можно предположить, что руководители Таламаски допустили ошибку. Следовало, вероятно, предпринять дальнейшие шаги: потребовать полномасштабного расследования обстоятельств смерти Стюарта, заставить полицию активизировать поиски. Но дело в том, что такие шаги были предприняты – как со стороны ордена, так и со стороны семьи Таунсенда. Однако результат оказался прежним. Одна из уважаемых юридических фирм Нового Орлеана в официальном письме доктору Таунсенду сообщила: «Мы сделали все возможное. Никаких доказательств пребывания молодого человека в нашем городе не найдено».
После гибели Стеллы никто, конечно же, не хотел лишний раз «беспокоить» Мэйфейров расспросами о таинственном техасце, прибывшем из Англии. Ни одному из наших детективов – а в расследование были вовлечены лучшие из них – так и не удалось нарушить молчание служащих отеля и получить хоть малейшую улику, хоть слабый намек на то, кто им за него заплатил. Стоило ли ожидать в такой ситуации каких-либо успехов в этом деле от полиции?
Прежде чем завершить повествование об этом загадочном, оставшемся нераскрытым деле, необходимо упомянуть еще одну, весьма интересную, деталь. Речь идет о мнении, высказанном еще тогда, в 1929 году, Ирвином Дандричем. В один из рождественских вечеров он встретился во Французском квартале с нашим частным детективом. Они зашли в бар, чтобы спокойно посидеть и обсудить последние сплетни, принесенные Дандричем.
– Пожалуй, я дам вам ключ к пониманию этой семейки, – сказал тогда Ирвин. – Ведь я наблюдаю за ними уже много лет. И, заметьте, вовсе не ради ваших любопытных чудаков, сидящих в Лондоне. Я наблюдаю за Мэйфейрами по той же причине, что и все остальные: мне просто интересно знать, что же все-таки происходит за всегда запертыми ставнями их дома. А секрет состоит вот в чем: Карлотта Мэйфейр отнюдь не столь ревностная католичка, какой она всегда стремилась казаться. И ее порядочность и добродетель – напускные. В этой таинственной женщине есть нечто зловещее, в ней заключена какая-то разрушительная сила. И кроме того, она мстительна. Она предпочла допустить, чтобы малышка Анта сошла с ума, лишь бы только та не выросла похожей на свою мать. Ей больше по душе видеть мрак и запустение собственного дома, чем стать свидетелем радости и счастья других.
На первый взгляд рассуждения Дандрича могли показаться обычной болтовней. Однако в них, возможно, содержалось зерно истины, на которое в то время никто не обратил внимания. Конечно, все окружающие считали Карлотту воплощением порядочности, добродетели, разумного подхода к жизни и тому подобных человеческих достоинств. Начиная с 1929 года она ежедневно посещала мессу в часовне на Притания-стрит, раздавала щедрые пожертвования на нужды церкви и работавших под ее эгидой учреждений и, несмотря на свою нескончаемую войну с «Мэйфейр и Мэйфейр» за право распоряжаться наследством Анты, неизменно была великодушна ко всем членам семьи. Она одалживала деньги любому из Мэйфейров, кто в том нуждался, посылала скромные подарки на дни рождения, свадьбы, крестины и торжества по случаю окончания учебных заведений, присутствовала на похоронах, а время от времени встречалась с тем или иным из родственников за ланчем или чашкой чая, но только не в стенах дома на Первой улице.
Все так прискорбно обиженные когда-то Стеллой в один голос утверждали, что Карлотта прекрасная женщина, что она служит опорой семьи и буквально жертвует собой, неустанно заботясь о лишившейся разума дочери Стеллы Анте, равно как и о Дорогуше Милли, Нэнси и Белл, которые не способны позаботиться о себе сами.
Карлотту никогда не упрекали в том, что она по-прежнему не приглашала родственников в особняк и наотрез отказалась возобновить под его крышей какие-либо общесемейные встречи. Конечно, ей было «не до того». Фактически с годами к ней стали относиться едва ли не как к святой, вечно мрачной и почти всегда недовольной праведнице.
Не берусь утверждать однозначно, но, по моему мнению, в оценке, данной Карлотте Дандричем, заключалась немалая доля истины. Лично я убежден, что она представляла собой не меньшую загадку, чем Мэри-Бет или Джулиен, а мы в своих исследованиях лишь скользнули по поверхности, так и не сумев раскрыть тайну этой женщины.

Продолжение разъяснений относительно точки зрения ордена 

Итак, в 1929 году было решено, что в дальнейшем Таламаска не станет предпринимать попытки войти в непосредственный контакт с Мэйфейрами.
Эван Невилль – в то время глава ордена – счел необходимым, во-первых, неуклонно следовать рекомендации Артура Лангтри, а во-вторых – самым серьезным образом отнестись к предупреждению призрака Стюарта Таунсенда. Следовало пока что отойти в сторону и держаться от Мэйфейров подальше.
Некоторые более молодые агенты ордена тем не менее высказывали иное мнение. Они предлагали связаться с Карлоттой Мэйфейр по почте, не видя в том никакой угрозы для ордена, и заявляли, что мы «не имеем права утаивать от нее имеющуюся в нашем распоряжении информацию». А иначе чего ради мы ее собирали? По их твердому убеждению, нужно было составить для Карлотты нечто вроде дайджеста, коротко изложив в нем все известные нам факты, и в первую очередь включить туда самые ранние записи, сделанные еще Петиром ван Абелем, а также созданные исследователями ордена генеалогические таблицы.
В результате в ордене разгорелись яростные споры. Старшины обвиняли молодежь в забывчивости и неустанно напоминали, что Карлотта Мэйфейр, весьма вероятно, виновна в смерти Стюарта Таунсенда и что именно она, скорее всего, несет ответственность за убийство Стеллы. А потому о каких обязательствах перед ней может идти речь? Если орден и должен сообщить кому-то имеющиеся сведения, то разве что только Анте – и только после того, как ей исполнится двадцать один год.
Старшины выдвигали и иные аргументы: в отсутствие непосредственного контакта передача Карлотте Мэйфейр подобного рода информации невозможна, тем более что собранные факты еще требуют обработки и тщательного осмысления.
История семейства Мэйфейр в том виде, в каком она существовала в 1929 году, была непригодна для «посторонних глаз». Составление дайджеста требовало величайшей осторожности и такта. Вновь и вновь старшины задавали одни и те же вопросы. Какой смысл передавать сведения Карлотте? Какую пользу сумеет она из них извлечь? Каким образом сможет использовать их в интересах Анты? Какова будет ее собственная реакция? Если уж сообщать информацию Карлотте, то почему бы заодно не поставить в известность Кортланда и его братьев? А как быть с остальными членами семьи? Что скажут они, узнав истинную историю собственного клана? Имеем ли мы право столь кардинально вмешиваться в их жизнь?
И в самом деле, история Мэйфейров была необычной, зачастую таинственной, содержала в себе множество непонятных, странных и загадочных фактов. Может ли орден взять на себя ответственность и по собственной инициативе обрушить столь необычную информацию на головы членов семьи?
И так далее, и так далее, и так далее…
В ходе бурных дебатов нам неоднократно приходилось заново пересматривать правила, цели и этические установки Таламаски, подтверждать – прежде всего для самих себя – их непреложность. Независимо от мнения более молодых агентов мы были убеждены в том, что многовековая история клана Мэйфейров неизмеримо ценна для нас – исследователей оккультных явлений – в первую очередь с научной точки зрения и что поэтому мы обязаны и в дальнейшем собирать, систематизировать и изучать все, что имеет хоть малейшее отношение к этой семье. Следовало, однако, признать, что эксперимент с установлением непосредственного контакта потерпел крах. Было решено дождаться совершеннолетия Анты Мэйфейр и только тогда рассмотреть возможность новой попытки, тщательно взвесив все обстоятельства и крайне осторожно и ответственно подойдя к выбору кандидатуры на выполнение этой задачи.
В ходе ожесточенных споров по этому вопросу стало очевидно, что даже в самом совете практически никто, в том числе и Эван Невилль, не знает историю клана Мэйфейров в полном объеме. Фактически предметом бурного обсуждения чаще становился не вопрос, как следует или не следует поступить в той или иной ситуации, а вопрос о том, какое событие на самом деле имело или не имело место в семействе. Исходное досье Мэйфейров разрослось до такой степени, что практически не поддавалось изучению в течение какого-либо реального отрезка времени.
Вывод напрашивался сам собой: необходимо поручить кому-либо из наиболее одаренных агентов Таламаски, способных детально осмыслить столь сложную тему, взять на себя эту обязанность и дать разумные и ответственные рекомендации относительно дальнейших действий. Печальная участь, постигшая Стюарта Таунсенда, лишний раз доказывала, что это задание по силам лишь первоклассному исследователю с большим опытом практической работы. В доказательство того, что этот исследователь действительно изучил материалы во всех деталях, он должен будет представить их в упорядоченном виде – как единое и последовательное повествование. Только в этом случае ему будет дано разрешение продолжить работу с Мэйфейрскими ведьмами, а в перспективе, возможно, предпринять еще одну попытку войти с ними в контакт.
Иными словами, обработка досье и превращение его в целостное повествование рассматривались как необходимая подготовка к дальнейшей практической работе по этой теме. Пожалуй, такой подход можно считать наиболее приемлемым.
Единственным прискорбным недостатком изложенного выше плана было отсутствие подходящего агента. Он был найден лишь в 1953 году. К тому времени жизнь Анты Мэйфейр трагически оборвалась. Наследницей состояния была двенадцатилетняя девочка с неестественно бледным личиком, которую уже успели исключить из школы за то, что она «беседовала с каким-то невидимым другом», заставляла цветы летать по воздуху, находила пропавшие вещи и умела читать чужие мысли.
– Ее зовут Дейрдре, – с тревогой и печалью в лице пояснил Эван Невилль. – Точно так же, как и ее мать, девочка растет и воспитывается в этом мрачном доме под присмотром пожилых тетушек, и одному богу известно, что они знают – или полагают, что знают, – об истории своего клана, о способностях, которыми наделен этот ребенок, и о призраке, которого уже не раз видели рядом с ней.
Молодой агент ордена, воодушевленный этой беседой, равно как и предшествующими ей разговорами, а также выборочным чтением отрывков из досье, пришел к выводу, что должен действовать без промедления.
Поскольку, как вы уже, наверное, догадались, этим агентом был я, следует сделать небольшое отступление и, прежде чем перейти к печальному повествованию о короткой жизни Анты Мэйфейр, представиться и сказать несколько слов о себе.

Появление автора этого повествования Эрона Лайтнера 

Мою полную биографию можно найти под соответствующим заглавием в архиве ордена. Здесь же уместно и достаточно будет упомянуть лишь следующее.
Я родился в 1921 году. Несмотря на то что уже в семь лет мне довелось выполнять кое-какие поручения Таламаски, а с пятнадцати лет постоянно жить в Обители, полноправным членом ордена я стал лишь в 1943 году, после окончания Оксфорда. Если быть точным, в сферу внимания Таламаски я попал в возрасте шести лет – по инициативе моего отца, английского ученого и переводчика с латинского языка, и матери-американки, преподававшей игру на фортепьяно. Причиной послужили мои необыкновенные способности к телекинезу, которые пугали их и побудили искать помощи со стороны. Чтобы заставить переместиться тот или иной предмет, мне достаточно было сконцентрировать на нем внимание или просто приказать ему двигаться. Хотя силы мои были отнюдь не велики, у всех, кто становился свидетелем их проявления, они вызывали тревогу и недоумение.
Обеспокоенные родители подозревали, что наряду с телекинезом я обладаю и другими экстрасенсорными возможностями, и у них были на то основания. Они возили меня на консультацию к нескольким психиатрам, пока наконец один из них не посоветовал:
– Отправьте мальчика в Таламаску. Он обладает поистине выдающимися способностями, и это единственное место, где умеют работать с такими людьми и находить применение их дару.
В Таламаске, к великому облегчению моих родителей, с готовностью согласились обследовать меня и обсудить результаты.
– Если вы попытаетесь избавить сына от скрытых в нем сил, ни к чему хорошему это не приведет, – объяснил им позднее Эван Невилль. – Тем самым вы только поставите под удар его здоровье. Позвольте нам взять на себя заботу о нем и научить его контролировать свои экстрасенсорные способности, управлять тем даром, которым он обладает.
Родители с радостью приняли его предложение.
Поначалу я ездил в Обитель, расположенную неподалеку от Лондона, каждую субботу, а с десятилетнего возраста проводил там все уик-энды и летние каникулы. Родители старались навещать меня как можно чаще. С 1935 года отец стал выполнять для Таламаски переводы с латинского, упорядочивая старинные записи, сделанные на этом языке. Овдовев, отец практически безвыездно жил в Обители и служил ордену вплоть до своей смерти в 1972 году. Впрочем, уже с самых первых посещений Обители родители пришли в восторг от справочных читальных залов ее библиотеки и стали относиться к ордену как к неотъемлемой части своей жизни, хотя и не были официальными его членами. Вот почему они не возражали против моего вступления в Таламаску, поставив при этом только два условия: я должен непременно завершить образование и ни в коем случае не допустить, чтобы мои «специфические способности» отдалили меня от «нормального мира» и помешали вести «нормальный образ жизни».
Телекинез так и не стал «сильной» стороной моей деятельности, однако благодаря помощи друзей из ордена я со временем твердо усвоил, что при определенных обстоятельствах могу читать мысли других людей. Одновременно я научился надежно скрывать собственные мысли и чувства. Постепенно я овладел умением правильно и тактично демонстрировать свои возможности посторонним людям, если в том возникала необходимость, а также сохранять и накапливать силы в ожидании того момента, когда они мне действительно понадобятся, и использовать их только в конструктивных целях.
Я никогда не был, что называется, мощным медиумом. Тем не менее мои весьма скромные способности в чтении мыслей оказывают неоценимую помощь в практической работе, особенно если приходится выполнять такие задания Таламаски, которые связаны с немалым риском и иногда таят в себе даже опасность для жизни. Что же касается телекинеза, то он крайне редко приносит практическую пользу.
К восемнадцати годам я стал преданным служителем Таламаски и полностью разделял образ жизни и цели членов ордена. Фактически я уже не мог представить без него собственное существование. Все мои интересы совпадали с интересами ордена, я полностью проникся его духом. Где бы я ни находился с родителями или друзьями, где бы ни учился или путешествовал, моим истинным домом всегда оставалась Таламаска.
После окончания Оксфорда меня официально приняли в орден, однако задолго до этого я фактически уже стал полноправным его агентом. Излюбленной темой моих исследований были семейства, связанные с колдовством и в разных поколениях имевшие среди своих членов настоящих ведьм. Я прочитал великое множество трудов, посвященных ведьмам и их преследованию во все эпохи в различных странах. А незаурядные личности тех, кого считали колдунами и ведьмами, буквально завораживали меня.
Моя первая полевая работа, связанная с изучением семейства ведьм в Италии, проходила под руководством Элайн Барретт, в то время и в течение многих последующих лет самой опытной и одаренной исследовательницы Таламаски в области ведьмовства.
Именно от нее я впервые услышал о Мэйфейрских ведьмах. Она вскользь упомянула о них однажды за ужином и вкратце рассказала мне о судьбе Петира ван Абеля, Стюарта Таунсенда и Артура Лангтри, а в завершение разговора посоветовала в свободное время начать чтение материалов, касавшихся семейства Мэйфейр. Практически каждую ночь в течение зимы и лета 1945 года я засыпал в окружении разбросанных по всей комнате бумаг и папок из досье Мэйфейрских ведьм. А в 1946 году я уже начал делать краткие записи для составления целостного повествования.
Весь 1947 год тем не менее мне пришлось провести вдали от Обители и досье Мэйфейрских ведьм: вместе с Элайн мы выполняли ответственное задание ордена. Только много позже я понял, что практическая работа дала мне именно тот опыт, который оказался столь полезным в последующем исследовании Мэйфейрских ведьм, ставшем главным делом всей моей жизни.
Формально мне было поручено приступить к нему лишь в 1953 году. Я должен был начать составление единого повествования, а после его завершения планировалось обсудить результат и возможность моей поездки в Новый Орлеан для продолжения исследований и встречи с обитателями особняка на Первой улице.
Мне многократно напоминали, что, каковы бы ни были мои устремления, работать там следует с величайшей осторожностью. Анта Мэйфейр погибла, равно как и отец ее дочери Дейрдре. Насильственной смертью умер и родственник Мэйфейров из Нью-Йорка, доктор Корнел Мэйфейр, специально приехавший в Новый Орлеан, чтобы повидать малышку Дейрдре и подтвердить либо опровергнуть заявление Карлотты о том, что Анта была психически ненормальна от рождения.
Согласившись со всеми поставленными мне условиями, я принялся за работу, начав с перевода записей в дневнике Петира ван Абеля. В свою очередь руководство ордена предоставило мне неограниченные средства для проведения любых исследований, какие я сочту необходимыми. А потому я решил предпринять некоторые шаги издалека и параллельно выяснить, как обстоят дела в доме в настоящий момент и в каком положении находится двенадцатилетняя Дейрдре Мэйфейр, единственная дочь Анты.
В заключение мне хотелось бы отметить, что, какое бы исследование я ни проводил, два фактора всегда играли в них весьма немаловажную роль. Во-первых, каким-то образом оказывалось, что мои собственные внешность и манера поведения неизменно располагали ко мне людей, заставляя их в беседах со мной быть гораздо более откровенными, чем с кем-либо другим. В какой мере это можно объяснить «телепатическим убеждением», судить не берусь. Вспоминая прошлые встречи, позволю себе предположить, что причина состояла скорее в том, что собеседники видели во мне «джентльмена из Старого Света» и проникались верой в мои исключительно добрые намерения по отношению к ним. Кроме того, слушая чей-то рассказ, я искренне и глубоко сочувствую рассказчику и сопереживаю вместе с ним и никогда не демонстрирую свое неодобрение.
Несмотря на то что специфика работы часто заставляет меня пускаться на хитрости, я надеюсь, что ни разу не обманул доверие собеседника и меня нельзя обвинить в предательстве. Ибо моим главным жизненным принципом всегда было, есть и останется стремление обращать полученные знания исключительно на свершение добрых дел.
Вторым фактором, играющим важную роль в моей практической работе и общении с людьми, является, пусть и скромная, способность читать чужие мысли, позволяющая узнавать множество не упомянутых вслух имен и деталей. Как правило, я не включаю полученную таким образом информацию в свои отчеты, ибо не считаю ее абсолютно достоверной. Тем не менее сведения, обретенные благодаря телепатии, зачастую указывали мне правильное направление дальнейших исследований. И конечно же, именно с этой особенностью натуры связана свойственная мне удивительная способность ощущать грозящую мне опасность. А в том, что я действительно обладаю таким даром, вы не раз убедитесь в ходе моего дальнейшего повествования…
К нему я теперь и возвращаюсь. И прежде всего попытаюсь как можно полнее воссоздать трагическую историю жизни Анты и рождения Дейрдре.

История Мэйфейрских ведьм с 1929 года до наших дней 
Анта Мэйфейр

Со смертью Стеллы для семейства Мэйфейр завершилась целая эпоха. Трагическая история жизни дочери Стеллы Анты и ее единственного ребенка Дейрдре до сих пор окутана плотной завесой тайны.
С годами число слуг в доме на Первой улице неуклонно сокращалось, и в конце концов их осталось лишь двое – молчаливые, недосягаемые для посторонних, они были бесконечно преданны своим хозяевам и абсолютно надежны. Постройки вокруг дома, лишенные заботы горничных, кучеров и конюших, постепенно пришли в полный упадок.
Обитательницы особняка вели уединенный, можно сказать, отшельнический образ жизни. Белл и Дорогуша Милли превратились в «милых старых дам». Их общение с соседями по Садовому кварталу ограничивалось ежедневными посещениями мессы в часовне на Притания-стрит и непродолжительными беседами через решетку сада, если кто-либо из проходящих мимо особняка заставал пожилых женщин за работой и останавливался, чтобы поболтать о том о сем.
Всего через полгода после смерти матери Анту исключили из частного пансиона, и с тех пор она больше не посещала ни одну школу. Для опытного детектива не составило никакого труда выяснить, что девочка пугала всех своим умением читать чужие мысли, беседами с каким-то невидимым другом и угрозами в адрес тех, кто осмеливался смеяться над ней или шептаться за ее спиной, – об этом без умолку болтали учителя. Они говорили также, что Анта была очень нервной девочкой, в любую погоду жаловалась, что ей холодно, и очень часто болела, причем доктора не могли объяснить причину ее бесконечных простуд и лихорадок.
Анта вернулась из Канады поездом, в сопровождении Карлотты Мэйфейр и, насколько нам известно, с того момента и до своего семнадцатилетия ни разу не покидала надолго особняк на Первой улице.
Унылая и замкнутая по натуре Нэнси, которая была на два года старше Анты, продолжала ходить в школу, а когда ей исполнилось восемнадцать, стала работать делопроизводителем в адвокатской конторе Карлотты. В течение четырех лет обе женщины ежедневно шли пешком от угла Первой улицы и Честнат до Сент-Чарльз-авеню, где садились в трамвай, следовавший в центр города.
К тому времени особняк превратился в самую мрачную достопримечательность квартала. Ставни в доме никогда не открывали, фиолетово-серая краска на стенах облупилась, сад, всегда такой ухоженный прежде, пришел в запустение, и разросшиеся вдоль железной ограды лавровишни переплелись со старыми гардениями и камелиями. После того как в 1938 году сгорели дотла конюшни, пепелище на заднем дворе быстро заросло сорняками. Чуть позже снесли еще одну обветшавшую постройку, и пустырь за домом стал еще больше – практически там не осталось ничего, кроме полуразвалившейся официантской да огромного старого, но все еще великолепного дуба, жалобно тянувшего ветви к стоящему в отдалении особняку.
В 1934 году мы получили первые сообщения о жалобах рабочих на невозможность выполнить те работы, для которых их нанимали. В баре «Корона» на Мэгазин-стрит братья Моллой рассказывали, что так и не смогли завершить покраску дома: едва они приходили, чтобы приступить к работе, то лестницы ни с того ни с сего падали на землю, то краска оказывалась вылитой из ведер, то кисти испачканы в грязи…
– Раз шесть такое случалось, – сетовал Дэви Моллой, – ведро вдруг опрокидывалось, падало с лестницы, и вся краска разливалась по земле. Да со мной в жизни такого не было, чтобы я ведро опрокинул! А она, эта мисс Карлотта, и заявляет: мол, это твоих рук дело, мол, сам и виноват! А потом еще и лестница упала, а я как раз на ней стоял… Клянусь, так все и было!
У брата Дэви, Томпсона, на этот счет было свое мнение:
– Говорю вам, во всем виноват тот парень с темными волосами – тот, что все время за нами следил. Я еще спросил мисс Карлотту, не он ли проказничает, потому что этот парень все время стоял под деревом неподалеку. А она посмотрела на меня так, словно не поняла, о ком это я говорю, как будто сама его и не видела. Да он с нас глаз не спускал! Когда мы пытались покрасить стену, выходящую на Честнат-стрит, он смотрел на нас сквозь щель в ставнях на окнах библиотеки. Да разрази меня гром, если вру! Интересно, кто он такой? Какой-нибудь их родственник? Нет уж, в том доме я больше работать не буду. Нужда нуждой, а туда я не ходок!
Еще один маляр, которого наняли, чтобы покрасить железную ограду, рассказывал почти то же самое. Он успел поработать только полдня, и все это время в ведро с краской без конца падали листья с деревьев, а на него самого сыпались с крыши куски железа и еще какой-то мусор.
К началу 1935 года все обитатели Ирландского канала твердо усвоили, что ни на какие работы «в тот проклятый старый дом» наниматься не стоит. Двое парней подрядились вычистить там пруд, так одного из них кто-то невидимый столкнул в застоявшуюся воду, и бедняга едва не утонул. Напарник долго безуспешно старался его вытащить.
– Я словно ослеп и ничего вокруг себя не видел, – рассказывал он потом. – Держу его, ору, зову на помощь, и все без толку. Чувствую, нас просто засасывает в эту грязь. Слава богу, ему удалось каким-то чудом ухватиться за боковую стенку и потом уже вытащить меня. И только тогда выскочила эта старая негритянка, тетушка Истер, притащила нам полотенце и велела поскорее убираться оттуда. Бегите, говорит, подальше от этого пруда, забудьте, говорит, об очистке и бегите скорее…
Слухи о происходящем в доме дошли даже до Ирвина Дандрича.
– Все говорят, что в доме завелось привидение, – сообщал он, – что там бродит дух Стеллы и никому не позволяет что-либо трогать. Такое впечатление, что все вокруг скорбит о Стелле.
На вопрос, слышал ли Дандрич что-либо о таинственном мужчине с каштановыми волосами, он ответил:
– Слухи о нем ходят самые разные. Некоторые считают, что это призрак Джулиена, который оберегает Анту. Что ж, если даже и так, то от него больше вреда, чем пользы.
Вскоре после этих событий в местной газетенке появилось весьма туманное сообщение о некоем «загадочном особняке в одном из жилых кварталов города», где невозможно проводить какие-либо работы. Дандрич вырезал заметку и прислал ее в Лондон с пометкой на полях: «Это и есть мой болтливый источник».
Один из наших агентов пригласил автора заметки на ланч. Журналистка с готовностью согласилась побеседовать на эту тему и подтвердила, что речь в заметке действительно шла о доме Мэйфейров. О нем знают все. А водопроводчик рассказывал, что попал в подвале в кошмарную ловушку, когда пришел чинить трубу. Он даже сознание потерял, а когда очнулся и наконец выбрался оттуда, его пришлось отправить в больницу. Телефонист, которого пригласили, чтобы установить телефон в библиотеке, заявил, что ноги его больше не будет в этом доме. Пока он работал, за ним постоянно наблюдал один из висевших на стене портретов. И еще он сказал, что видел в библиотеке самое настоящее привидение.
– Я могла бы написать гораздо больше, – добавила молодая женщина, – но никто в газете не хочет иметь дело с Карлоттой Мэйфейр. Я еще не рассказала вам о садовнике? Он регулярно ходит в тот дом, чтобы подстричь траву в саду. Так вот, когда я ему позвонила, он как-то очень странно выразился. «Нет, что вы, – сказал мне этот садовник, – меня он не трогает. Мы с ним отлично ладим. Мы с ним, можно сказать, старые друзья». Что вы об этом думаете? Кого он мог иметь в виду? Я спросила его, о ком это он говорит. «Пойдите туда сами, – ответил садовник, – и вы его увидите. Он был там всегда. Еще мой дед постоянно встречал его. Нормальный парень. Он не может двигаться и не разговаривает, а только стоит где-нибудь в тени и смотрит на тебя. А через минуту вдруг пропадает. Но меня он не обижает. Да и мне не мешает. Мне хорошо платят за работу в том доме. Я давно там работаю. И его ничуть не боюсь».
Семейное предание, рассказывая о том времени, напрочь отрицает правдивость «этих глупых историй о призраках». По утверждению Дандрича, соседи-аристократы тоже отказывались в них верить, однако он намекает, что причиной тому их наивность.
– Я думаю, что всю эту ерунду с привидениями придумала сама Карлотта, – много лет спустя поделился своим мнением один из родственников. – И только ради того, чтобы все держались от дома подальше. У нас такие россказни ничего, кроме смеха, не вызывали.
– Привидения на Первой улице? – удивленно переспрашивали знакомые Мэйфейров. – В том, что особняк пришел в полный упадок, виновата только Карлотта. Она всегда была экономной в мелочах и расточительной в крупном. В этом и состояло ее едва ли не главное отличие от матери.
Однако, что бы ни говорили окружающие и как бы они ни относились к ходящим вокруг особняка слухам, приходским священникам довелось выслушать великое множество рассказов о призраках и загадочных происшествиях на Первой улице. Отец Лафферти часто посещал Мэйфейров и умел добиться того, чтобы двери дома всегда оставались для него открытыми.
– Он знал, что творится в том доме, – сказала нашему агенту сестра священника, – но никогда не сплетничал об этом. Я много раз пыталась расспросить его об Анте, а он только отмалчивался. Хотя я точно знаю, что брат бывал там и видел ее. После смерти бедняжки он пришел ко мне и во время обеда вдруг уронил голову на стол и разрыдался. Это был единственный раз, когда мне довелось увидеть отца Томаса Лафферти плачущим, единственный раз, когда у него сдали нервы.
Все семейство было обеспокоено состоянием здоровья Анты. Официальная версия гласила, что она «безумна» и что Карлотта возит ее на консультации к разным психиатрам, однако «толку пока нет никакого». Убийство матери, свидетелем которого пришлось стать девочке, бесповоротно разрушило ее психику, и с тех пор ребенок постоянно жил в выдуманном мире призраков и невидимых друзей. Анту нельзя было надолго оставлять без присмотра и позволять ей выезжать из дома с визитами.
Говорят, родственники многократно обращались к Кортланду, умоляя его поехать на Первую улицу и повидать Анту. Однако с некоторых пор он перестал быть там желанным гостем, и соседи несколько раз становились свидетелями того, как ему просто-напросто не позволяли переступать порог дома.
– Каждый год в канун Рождества Кортланд подъезжал к дому, – вспоминал впоследствии кто-то из них. – Его машина останавливалась перед воротами, из нее выскакивал шофер, открывал дверцу Кортланду и вытаскивал множество пакетов с подарками. Их всегда было очень много. А потом на крыльцо выходила Карлотта и тут же, на ступенях, обменивалась с Кортландом рукопожатием, но в дом его не впускала.
Агентам Таламаски не удалось найти ни одного врача, осматривавшего Анту. Крайне сомнительно, что она вообще когда-либо покидала особняк, за исключением разве что посещений воскресной мессы. Однако в саду соседи видели ее довольно часто.
Она любила читать, устроившись под огромным дубом, который рос в дальней части усадьбы, а иногда подолгу сидела на одной из боковых террас, упершись локтями в колени.
Горничная, работавшая в доме напротив, видела, как Анта разговаривала «с тем человеком, ну, о котором все толкуют, – темноволосый такой, симпатичный, хорошо одетый… наверное, кто-то из родственников; он почти все время был рядом с ней».
Приблизительно лет с пятнадцати Анта начала самостоятельно покидать пределы усадьбы. Почтальон, о котором мы уже упоминали выше, часто видел, как стройная девушка с мечтательным выражением лица выходила из ворот – иногда одна, но чаще в сопровождении «симпатичного молодого парня» – и прогуливалась по окрестным улицам. У «симпатичного молодого парня» были каштановые волосы и карие глаза, и он всегда был в костюме и при галстуке.
– Они всегда пугали меня чуть не до смерти, – рассказывал молочник. – Вот однажды выхожу это я, насвистывая, из дома доктора Мильтона на Второй улице и вдруг буквально натыкаюсь на них. А они стоят себе рядышком в тени под магнолией, причем совершенно неподвижно. Похоже, они там шептались о чем-то и, кажется, испугались не меньше, чем я сам.
В наших архивах нет фотографий того периода, однако все очевидцы в один голос называют Анту «хорошенькой».
– Она всегда казалась какой-то далекой, отчужденной, словно витала где-то, окутанная покрывалом мечты, – вспоминала женщина, встречавшая Анту в часовне. – В ней не было и намека на живость и энергию Стеллы. Откровенно говоря, она вызывала во мне жалость: одинокая девушка, запертая в мрачном доме вместе со всеми этими женщинами… Между нами говоря, Карлотта все же темная личность. Я уверена, что она нехороший человек. Мои служанка и повар многое о ней знают. Так вот, они говорят, что она, чуть что, грубо хватает девочку за руку и буквально впивается в нее ногтями.
По словам Ирвина Дандрича, прежние друзья Стеллы неоднократно пытались повидать Анту, однако безрезультатно. «Мимо Нэнси и тетушки Истер проскочить невозможно, – писал он лондонским агентам. – Все вокруг твердят, что Анта живет как пленница в собственном доме».
За исключением нескольких вышеизложенных фактов, об этом периоде жизни Анты – с 1930 по 1938 год – нам ничего не известно. Похоже, большего не знали и члены семьи. Можно, однако, с уверенностью утверждать, что «мужчина с каштановыми волосами» – это, конечно же, Лэшер. А если так, то число его появлений в этот период значительно превышает число появлений за все предшествующие десятилетия.
Действительно, свидетельств столь много, что наши агенты зачастую вынуждены были ограничиваться лишь краткой констатацией фактов, как например: «Служанка с Третьей улицы видела мужчину и Анту, прогуливающихся вместе»; или: «Женщина видела Анту беседующей с мужчиной под старым дубом на углу Первой улицы и Притания-стрит».
Особняк на Первой улице превратился в некий зловещий символ даже для потомков Реми Мэйфейра и братьев и сестер Сюзетты, которые когда-то тесно общались с его обитателями.
В апреле 1938 года ближайшие соседи стали свидетелями шумной ссоры в особняке. Крики и звон разбиваемых оконных стекол разносились по всей улице. В конце концов из ворот выбежала совершенно обезумевшая девушка с женской сумочкой на плече и бросилась прочь по улице в сторону Сент-Чарльз-авеню. Это, конечно, была Анта. Заинтригованные соседи, прячась за тюлевыми занавесками своих домов, с интересом ждали, что произойдет дальше. Всего через несколько минут к воротам подлетел полицейский автомобиль, Карлотта вышла на тротуар и о чем-то коротко посовещалась с двумя офицерами полиции, после чего, включив сирену, автомобиль сорвался с места и помчался вслед за беглянкой.
Тем же вечером в нью-йоркских квартирах Мэйфейров раздались телефонные звонки. Карлотта сообщала, что Анта сбежала из дома и направляется на Манхэттен, и просила помочь в ее поисках. Нью-йоркские Мэйфейры сообщили новости новоорлеанским. Через несколько дней в Лондон пришло известие от Ирвина Дандрича о том, что «малышка Анта» попыталась вырваться на свободу и помчалась в Нью-Йорк, хотя трудно сказать, как далеко ей удастся уйти.
Как выяснилось позже, весьма далеко.
Несколько месяцев никто не знал, где находится Анта. Ни полиции, ни частным детективам, ни родственникам не удавалось напасть на ее след. В течение этого времени Карлотта трижды ездила в Нью-Йорк и предлагала щедрое вознаграждение любому сотруднику полиции, способному оказать действенную помощь в поисках Анты. Она звонила Аманде Грейди Мэйфейр, незадолго до того разошедшейся со своим мужем Кортландом, и недвусмысленно ей угрожала.
– Это было просто ужасно, – рассказывала впоследствии нашему «тайному осведомителю» Аманда. – Она предложила встретиться за ланчем в «Вальдорфе». У меня, конечно, не было никакого желания – ведь это все равно что отправиться на ланч в клетку ко льву в зоопарке. Но я понимала, что она чрезвычайно расстроена из-за Анты, и считала своим долгом высказать свое мнение на этот счет. Я хотела сказать, что она сама оттолкнула от себя девочку и вынудила ту сбежать из дома, что нельзя было лишать бедняжку возможности встречаться с родственниками, которые ее так любили.
Но едва я успела сесть за столик, Карлотта набросилась на меня с угрозами. «Если я только узнаю, Аманда, – заявила она, – что ты прячешь у себя Анту, тебе обеспечены такие неприятности, какие даже не снились». Я была просто в ярости и едва сдержалась, чтобы не плеснуть ей в лицо из бокала. «Послушай, что я тебе скажу, Карлотта Мэйфейр, – в конце концов ответила я. – Впредь не смей даже близко подходить ко мне. Не вздумай мне звонить, писать или являться в мой дом. Я по горло сыта тобой и всем, что пришлось вытерпеть от тебя в Новом Орлеане. Достаточно и того, что ваша семейка сделала с Кортландом и Пирсом». Я распалилась до такой степени, что дым, наверное, шел из ушей, и буквально выбежала из «Вальдорфа». Знаете, в принципе это обычная манера поведения Карлотты. В первый же момент она налетает на вас с обвинениями и не дает слова сказать в ответ. Я много лет наблюдала подобную картину. Таким образом она лишает вас возможности обвинить в чем-либо ее саму.
Зимой 1939 года наш агент все же отыскал Анту, причем прибегнув для этого к весьма простому способу. Во время одной из встреч с Эваном Невиллем наша лучшая исследовательница в сфере колдовства Элайн Барретт высказала предположение, что, поскольку для побега Анте нужны были средства, она, скорее всего, прихватила с собой кое-что из знаменитых драгоценностей Мэйфейров и, возможно, золотые монеты. Так почему бы не наведаться в те нью-йоркские магазины, где за такие вещи можно быстро получить деньги? Меньше чем через месяц мы нашли Анту.
Действительно, чтобы иметь средства на жизнь, она с самого своего приезда регулярно продавала великолепные золотые монеты. Все нью-йоркские торговцы такими раритетами знали очень красивую молодую женщину с прекрасными манерами и ослепительной улыбкой, которая приносила им поистине уникальные вещи, взятые, по ее словам, из семейной коллекции в Виргинии.
– Поначалу у меня возникли подозрения, что эти вещи краденые, – рассказывал один из торговцев. – Тогда она принесла три потрясающие французские монеты – таких великолепных экземпляров мне никогда прежде видеть не приходилось. Я дал ей только небольшую часть их истинной стоимости и решил подождать и посмотреть, что будет дальше. Однако ничего не произошло, я благополучно их продал и оставил для нее проценты от вырученной суммы. А когда в следующий раз она пришла ко мне с еще более восхитительными монетами эпохи Древнего Рима, я уже без опаски выплатил ей все положенные деньги. Теперь она моя постоянная клиентка, и, поверьте, иметь с ней дело гораздо приятнее, чем с большинством других посетителей. Я говорю совершенно искренне.
Проследить за Антой от антикварного магазина до просторной квартиры на Кристофер-стрит в Гринвич-Виллидже, где она жила вместе с молодым человеком приятной наружности по имени Шон Лэйси, не составило никакого труда. Многообещающий художник ирландского происхождения, Лэйси к тому времени уже успел показать на выставках несколько своих картин, получивших одобрение критиков. Сама Анта стала писательницей. Обитатели дома, да и всего квартала, хорошо знали молодую пару. Наши агенты в течение вечера и ночи получили массу информации.
Друзья в один голос утверждали, что Анта – единственная опора Шона Лэйси. Она покупает ему все, что тот пожелает, а Шон относится к ней как к королеве. Он называет ее своей Красавицей с Юга и готов ради нее на что угодно. А впрочем, почему бы и нет? Их квартира «просто чудесна», стеллажи от пола до потолка забиты книгами и повсюду стоят удобные мягкие кресла.
– Шон никогда прежде не работал так хорошо, – говорили знакомые. – Он нарисовал уже три ее портрета, все очень интересные. А пишущая машинка Анты практически не умолкает. Анте даже удалось продать один из рассказов в какой-то небольшой литературный журнал в Огайо. По этому случаю они устроили вечеринку. Анта была так счастлива. Она немного наивна, но очень талантлива.
– Из нее вышла бы очень неплохая писательница, если бы она писала о том, что сама хорошо знает, – делилась своим мнением женщина в баре, назвавшаяся бывшей любовницей Шона. – Но эти ее мрачные фантазии про фиолетовый особняк в Новом Орлеане и про обитающее в нем привидение… Они такие амбициозные, эмоциональные – словом, не то, что сейчас хорошо продается. Нет, правда, надо забыть обо всем этом и писать о том, что происходит с ней здесь, в Нью-Йорке.
Отзывы соседей по дому о молодой паре были только восторженными.
– Девочка совершенно не умеет готовить и вообще весьма непрактична, – рассказывала художница, жившая этажом выше. – Но, в конце концов, не это главное – она вовсе не обязана. Она аккуратно оплачивает все счета. Однажды я поинтересовалась у Шона, откуда у нее деньги. А он рассмеялся и ответил, что у Анты бездонный кошелек и достаточно просто сунуть туда руку.
Зимой 1940 года Элайн Барретт написала из Лондона нашему самому надежному агенту в Нью-Йорке и настоятельно попросила его попытаться поговорить с Антой. Элайн очень хотела сделать это сама, но о ее поездке в Америку в тот момент не могло быть и речи. Поэтому она позвонила лично Аллану Карверу, очень учтивому, образованному и утонченному человеку, который много лет сотрудничал с Таламаской. Этот весьма обходительный, хорошо одетый, обладавший безукоризненными манерами пятидесятилетний джентльмен без труда познакомился с Антой, и, как он сам признался впоследствии, беседа с ней доставила ему истинное удовольствие.
– Я последовал за ней в Метрополитен-музей и как бы случайно оказался рядом, когда она, глубоко задумавшись, сидела перед картиной Рембрандта. Она очаровательна, поистине восхитительна, но в ней, пожалуй, слишком много от богемы. В тот день на ней был какой-то шерстяной наряд, волосы распущены. Я присел рядом и, увидев у нее в руках томик рассказов Хемингуэя, вовлек ее в разговор о его творчестве. Она призналась, что с удовольствием читает его произведения. В ответ на вопрос, любит ли она Рембрандта, она сказала, что да, любит. А когда я спросил, каково ее впечатление о Нью-Йорке в целом, она ответила, что ей очень нравится здесь и она не хотела бы жить ни в каком другом городе, а потом добавила, что Нью-Йорк для нее словно живой организм и что она никогда не чувствовала себя такой счастливой, как сейчас.
Нечего было и надеяться уговорить ее пойти куда-нибудь еще – слишком уж осмотрительной и осторожной показалась мне эта девушка. Вот почему я торопился узнать о ней как можно больше прямо там, в музее.
Я навел ее на разговор о ней самой, о ее жизни, о муже и о пробах пера. Она подтвердила, что хочет стать писательницей и что Шон всячески поддерживает ее в этом.
«Шон, – сказала она, – не будет чувствовать себя счастливым, если я не добьюсь успеха. Понимаете, я не представляю, кем еще могла бы стать. Ни к какому иному роду деятельности я просто не готова. Та жизнь, которую я вела до недавних пор, превратила меня, по сути, в никчемную личность. И только литературный труд может меня спасти». Она казалась удивительно беззащитной и совершенно искренней, чем тронула меня до глубины души. Будь я лет на тридцать моложе, непременно влюбился бы в эту девушку.
«Но какую же жизнь вы вели? Пожалуйста, расскажите, – настаивал я. – По манере говорить мне не удается определить, откуда вы родом. Уверен, однако, что не из Нью-Йорка».
«С Юга. Знаете, это все равно что из иного мира. – Она вдруг помрачнела и явно разволновалась. – Извините, но я хочу забыть о прошлом. Не сочтите мои слова за грубость. Просто для себя самой я раз и навсегда решила, что буду писать о том, что пришлось пережить, но никогда не стану говорить об этом. Поймите меня правильно: я не позволю прежней жизни вторгаться в настоящее – пусть она сохранится только в моих произведениях».
Согласитесь, очень неожиданное и мудрое решение. Нет, она мне определенно нравилась. Не передать словами, как нравилась. А кому, как не вам, знать, что специфика моей работы очень быстро приучает использовать людей в своих целях.
«Но тогда расскажите мне о том, что вы пишете, – продолжал уговаривать ее я. – О каком-либо из рассказов, если вы избрали этот жанр, или о ваших стихах».
«Если мои произведения действительно чего-то стоят, вы непременно прочтете их сами», – она поднялась, улыбнулась мне на прощание и поспешила уйти. Не могу утверждать с уверенностью, но мне показалось, что она вдруг насторожилась. Во всяком случае, еще во время нашей беседы она то и дело беспокойно оглядывалась. Я даже поинтересовался, не ждет ли она кого-нибудь. Она ответила, что никого конкретно, но… Никогда не знаешь, что может произойти. Такое впечатление, что ей казалось, будто кто-то следит за нами. Конечно, мои люди находились поблизости и действительно наблюдали за всем происходящим, а потому я чувствовал себя весьма неловко.
В течение нескольких последующих месяцев мы регулярно получали информацию о жизни Анты. Они с Шоном были очень счастливы. Шон, крупный мужчина с подкупающей улыбкой и неиссякаемым чувством юмора, получил возможность организовать персональную выставку своих работ в Гринвич-Виллидже и имел огромный успех. А в «Ньюйоркере» напечатали коротенькое, всего семь строк, стихотворение Анты. Молодые люди пребывали в восторге. Однако в апреле 1941 года тон сообщений резко изменился.
– Знаете, она ведь беременна, – рассказывала художница с верхнего этажа, – а он не хочет ребенка. Понимаете? Одному богу известно, что будет дальше. Он говорит, что есть знакомый врач, который может решить проблему, однако она и слышать об этом не желает. А по ночам плачет – мне хорошо слышно. Я так переживаю, ведь бедняжка такая хрупкая, чувствительная…
Первого июля Шон Лэйси погиб в автомобильной катастрофе (какая-то неисправность в машине). Он был один и возвращался от больной матери, откуда-то с севера штата Нью-Йорк. С Антой случилась истерика, и пришлось отправить ее в клинику Бельвю.
– Мы просто ума не могли приложить, что с ней делать, – делилась впечатлениями все та же художница. – Целых восемь часов она непрерывно кричала и плакала, и в конце концов мы не выдержали и позвонили в Бельвю. Меня до сих пор мучают сомнения, правильно ли мы тогда поступили.
Записи в истории болезни в Бельвю свидетельствуют, что, едва Анту приняли в клинику, она резко успокоилась, прекратила кричать и с того момента фактически не издала ни звука. Более недели она вообще не двигалась, а потом взяла листок бумаги и написала: «Кортланд Мэйфейр. Адвокат. Новый Орлеан». На следующее утро, в половине одиннадцатого, в конторе Кортланда раздался телефонный звонок из клиники. Кортланд немедленно связался со своей женой Амандой Грейди Мэйфейр, с некоторых пор жившей отдельно от мужа в Нью-Йорке, и умолял ее поспешить в Бельвю и присмотреть за Антой до его приезда.
Между Кортландом и Карлоттой разразилась жесточайшая битва за право заботиться об Анте, причем Кортланд настаивал на своем приоритете в данном вопросе, ибо Анта обратилась именно к нему. По свидетельству современников тех событий, кончилось тем, что они вместе сели в поезд и отправились в Нью-Йорк, чтобы привезти Анту домой.
Однажды во время веселого ужина захмелевшая Аманда во всех деталях рассказала эту историю своему приятелю (и нашему информатору) Аллану Карверу, который не преминул воспользоваться моментом, дабы поподробнее расспросить ее о старинном семействе южан и поистине варварском поведении некоторых его членов. Аманда поведала ему все, что ей было известно о бедняжке племяннице, находившейся в Бельвю.
– …Это было просто ужасно. Анта не могла говорить. Именно не могла. Едва она пыталась произнести хоть слово, как тут же запиналась и замолкала. Она была такая нежная, хрупкая. Гибель Шона просто сразила ее наповал. Только через сутки она наконец смогла написать адрес квартиры в Гринвич-Виллидже, и мы с Олли Мэйфейр немедленно помчались туда за вещами Анты. Господи, как это все грустно! Я-то предполагала, что, поскольку Анта – жена Шона, все его картины, конечно же, перейдут в ее собственность. Но потом пришли соседи и сообщили, что Анта и Шон не были женаты. Мать и брат Шона уже успели побывать в квартире и отправились нанимать фургон, чтобы вывезти оттуда все имущество. Похоже, мать Шона недолюбливала Анту и винила в том, что она втянула его в богемную жизнь Гринвич-Виллиджа.
И тогда я сказала Олли, что они могут забрать себе все, но только не портреты Анты, а потом быстренько упаковала их вместе с другими личными вещами Анты и, конечно же, со знаменитым старинным бархатным кошельком, наполненным золотыми монетами. Да-да, я слышала о его существовании, и не говорите мне, что понятия о нем не имеете, коль скоро вы хоть немного знакомы с историей семейства Мэйфейр. Естественно, я взяла оттуда и все рукописи Анты – там были рассказы, несколько глав романа и стихи. Знаете, а ведь я только потом узнала, что она опубликовала свое стихотворение в «Ньюйоркере». В «Ньюйоркере»! Я и понятия об этом не имела, пока мой сын Пирс не сказал мне. Он даже пошел в библиотеку, чтобы прочесть его. Очень короткое стихотворение. Что-то там о падающем снеге и о музее в парке… В моем понимании это даже не стихотворение, а скорее, так сказать, фрагмент жизни. Однако факт остается фактом: оно напечатано в «Ньюйоркере» – вот что главное. Ах, как это было грустно – вывозить вещи из квартиры… Как будто уничтожаешь чью-то жизнь… разбираешь ее на части…
Когда я вернулась в клинику, Карлотта и Кортланд были уже там. Как всегда, ругались друг с другом в коридоре. Однако, чтобы понять, что подразумевается под словом «ругались», когда речь идет о Карл и Корте, нужно видеть это своими глазами: шепот сквозь зубы, скупые жесты и поджатые губы. Неповторимое зрелище, уверяю вас. Именно так все и выглядело тогда в коридоре больницы. И никто, наверное, кроме меня, не подозревал, что они в тот момент готовы были убить друг друга.
«Вы уже знаете, что девочка беременна? – спросила я. – Доктор сказал?»
«Она должна избавиться от ребенка», – заявила Карлотта.
У Кортланда был такой вид, будто он вот-вот умрет. А я так опешила от ее слов, что даже не нашлась, что ответить.
Я всей душой ненавижу Карлотту. И готова объявить об этом всему миру. Я всю жизнь ненавидела ее. Одна только мысль о том, что Анта останется с ней один на один, приводила меня в ужас. И я сказала об этом Кортланду, прямо там, при Карлотте.
«Бедная девочка нуждается в заботе», – напомнила я ему.
Надо отдать должное Кортланду, он действительно приложил все усилия, чтобы получить право на опеку над Антой, он с самого начала добивался попечительства над ней. Но Карлотта в ответ заявила, что в борьбе все средства хороши, и пригрозила рассказать во всеуслышание о наших отношениях с Кортландом, раскрыть все наши семейные тайны. О, это поистине страшная женщина! И Кортланд сдался. Мне кажется, что и на этот раз он не сомневался, что проиграет битву.
«Послушай, – уговаривала я, – Анта уже вполне взрослая. Почему бы не спросить ее, с кем и где она сама предпочитает жить? Если она захочет остаться в Нью-Йорке, то может переехать ко мне. Или к Олли».
Однако все мои аргументы не возымели действия.
Карлотта поговорила с врачами и, как всегда, добилась своего. Уж не знаю, каким образом, но ей удалось получить от них официальное предписание о переводе Анты в Новый Орлеан, в психиатрическую лечебницу. На Кортланда она просто перестала обращать внимание, словно его и не было рядом. Я бросилась к телефону, чтобы сообщить обо всем родственникам, и обзвонила буквально всех, включая даже совсем юную Беатрис Мэйфейр, внучку Реми, которая жила на Эспланейд-авеню. Я сказала им, что девочка больна, что она беременна и нуждается в любви и заботе.
А потом произошла едва ли не самая печальная сцена. В тот момент, когда Анту увозили на вокзал, она жестом подозвала меня к себе и тихо прошептала в самое ухо, так, чтобы никто другой не слышал: «Тетя Мэнди, пожалуйста, сохраните мои вещицы. Иначе она их просто выбросит». Но я уже – подумать только! – отправила все ее вещи домой. Все, что я могла тогда сделать, это позвонить своему сыну Шеффилду и попросить его сделать все, что в его силах, чтобы помочь бедной девочке, когда та вернется.
В сопровождении дяди и тети Анта поездом вернулась в Луизиану и была без промедления помещена в психиатрическую лечебницу Святой Анны, где провела шесть недель. Во множестве навещавшие ее Мэйфейры сходились во мнении, что девочка чересчур бледна, не всегда в полной мере владеет собой, но явно идет на поправку.
Тем временем наш агент в Нью-Йорке Аллан Карвер как будто бы случайно вновь встретился с Амандой Грейди Мэйфейр и поинтересовался, как себя чувствует ее племянница.
– О, вы даже представить себе не можете, как все плохо! – воскликнула в ответ Аманда Грейди Мэйфейр. – Представляете, ее тетя потребовала, чтобы врачи в психиатрической лечебнице сделали девочке аборт. Она заявила, что та безумна от рождения и ей ни в коем случае нельзя иметь детей. Вы когда-нибудь слышали что-либо ужаснее? Я узнала об этом от мужа и сказала, что никогда его не прощу, если он не поможет бедняжке. Но он заверил меня, что никто не причинит вред ребенку, что врачи никогда не согласятся на такой шаг ни по настоянию Карлотты, ни по просьбе кого-либо другого. А потом, когда я позвонила Беатрис Мэйфейр на Эспланейд-авеню, Кортланд пришел в ярость. «Не смей поднимать всех на ноги!» – кричал он. Но именно это я и собиралась сделать. «Пойди и навести ее, Беа, – попросила я. – И не позволяй никому выставить тебя оттуда».
Агентам Таламаски так и не удалось получить сведения, подтверждающие слухи о предполагавшемся аборте. Однако медсестры из лечебницы позднее рассказывали нашим осведомителям, что родственники толпами навещали Анту в лечебнице.
«Они не признавали никаких отказов, – писал Ирвин Дандрич, – и упорно настаивали на встрече с Антой. Судя по их впечатлению, дела шли хорошо. Она была в восторге от того, что ждет ребенка. И конечно, ее со всех сторон буквально заваливали подарками. Беатрис принесла какое-то старинное, отделанное кружевом приданое для малыша, когда-то принадлежавшее чьей-то там двоюродной бабушке по имени Сюзетта. Все, безусловно, знали, что официально Анта не была замужем за тем нью-йоркским художником, но какое это имеет значение, если ты носишь и всегда будешь носить фамилию Мэйфейр».
Не меньшую активность родственники проявляли и после выписки Анты из лечебницы Святой Анны. Она вернулась на Первую улицу и обосновалась в бывшей спальне Стеллы в северном крыле дома, дабы там окончательно поправиться и прийти в себя. Возле нее круглые сутки дежурили сиделки, и нашим агентам не составляло никакого труда получать от них самую подробную информацию.
Сам особняк все они в один голос описывали как «невыносимо мрачный». И тут же добавляли, что Дорогуша Милли и Белл трогательно и неустанно заботятся об Анте и практически не оставляют сиделкам работы. Дорогуша Милли часами сидит рядом с Антой на боковой террасе, а Белл подготовила для ребенка очень красивое приданое.
Кортланд заезжал в особняк каждый день после работы.
– Вы представляете, – рассказывала одна из сиделок, – в это трудно поверить, но хозяйка дома не хотела пускать его. А он все-таки приходил, все время приходил. И еще с ним был молодой джентльмен… Шеффилд – кажется, так его зовут. Они каждый вечер приезжали, хоть и ненадолго. Посидят, поговорят с больной – и до свидания.
Родственники вспоминали, что Шеффилд прочел кое-что из произведений Анты, привезенных из Нью-Йорка, и сказал, что «Анта, несомненно, талантлива». Сиделки видели в комнате Анты множество коробок с какими-то бумагами и книгами, в которые она иногда заглядывала, но слабость не позволяла ей разобрать их как следует.
– Я не замечала в ней ни единого признака безумия, – говорила другая сиделка. – Ее тетушка иногда вызывала нас в холл и задавала очень странные вопросы. Она намекала, что, мол, племянница безумна от рождения и даже способна напасть на кого-нибудь. Однако доктора никогда не говорили нам, что такое возможно. Она спокойная, даже меланхоличная девочка. И выглядит гораздо моложе своих лет, да и ведет себя совсем как юная девушка. Нет, на безумную она совершенно не похожа.
Дейрдре Мэйфейр родилась четвертого октября 1941 года в старой благотворительной больнице на берегу реки; позднее эту больницу снесли. Судя по всему, роды прошли без осложнений, к тому же Анте дали сильный наркоз – в то время его весьма широко использовали. В течение всех пяти дней, что Анта провела в больнице, родственники в часы посещений толпами заполняли коридоры. Палата Анты утопала в цветах. Девочка родилась здоровой и, по мнению всех, была просто очаровательна.
Однако примерно через две недели после возвращения Анты в особняк поток информации, резко возросший благодаря Аманде Грейди Мэйфейр, неожиданно иссяк. Тем родственникам, кто пытался по второму или третьему разу навестить Анту, верная чернокожая служанка тетушка Истер или Нэнси неизменно отказывали в приеме. Нэнси оставила свое место делопроизводителя, чтобы полностью посвятить себя заботам о малышке («Или чтобы не подпускать к ней никого из нас», – сказала Беатрис Аманде в одном из телефонных разговоров), и была непреклонна в своем требовании не беспокоить лишний раз молодую мать и ребенка.
Беатрис позвонила в особняк и поинтересовалась, когда состоятся крестины. Услышав в ответ, что девочку уже окрестили в церкви Святого Альфонса, она пришла в ярость и тут же набрала номер Аманды в Нью-Йорке. Воскресным утром человек двадцать Мэйфейров буквально вломились в дом на Первой улице.
– При виде гостей Анта была вне себя от радости, – рассказывала Аманда Аллану Карверу. – Она просто трепетала от восторга. Ведь бедняжка не знала, что они без конца звонили и приходили, пытаясь повидать ее. Никто и словом не обмолвился ей об этом. Равно как и о том, что они устраивали у себя приемы по случаю крестин ребенка. И все это было делом рук Карлотты. Узнав, что ее держали в полном неведении, Анта так расстроилась, что гости поспешили переменить тему разговора. Беатрис ужасно рассердилась на Нэнси. Но ведь Нэнси лишь исполняла приказы Карлотты.
Тридцатого октября того же года Анту объявили официальной получательницей и единовластной распорядительницей наследия Мэйфейров. Она подписала доверенность на имя Кортланда и Шеффилда Мэйфейров как ее законных представителей в проведении любых денежных операций и в первую очередь попросила их основать крупный фонд и открыть кредит для проведения реставрационных работ в доме на Первой улице, состояние которого ее очень беспокоило.
Новость о том, что особняк принадлежит ей, буквально ошеломила Анту. У нее и в мыслях не было, что такое возможно. И теперь ей хотелось перекрасить дом, переделать и переставить все в нем по своему вкусу.
Карлотта не присутствовала на встрече племянницы с Кортландом и Шеффилдом. Незадолго до того она от имени Анты потребовала, чтобы фирма «Мэйфейр и Мэйфейр» провела полный аудит с момента смерти Стеллы и представила подробный отчет о результатах, заявив при этом, что прежние ревизии не вызывают у нее доверия и что она не намерена участвовать в обсуждении каких-либо финансовых дел до тех пор, пока не просмотрит полученные документы.
Позднее Шеффилд сообщил Аманде, что Анту сознательно ввели в заблуждение относительно семейного наследия и что она была потрясена до глубины души, когда ей наконец объяснили, как обстоят дела на самом деле. Особенно больно ее задело поведение Карлотты. Тем не менее Анта не уставала повторять, что намерения Карлотты были, скорее всего, самыми добрыми.
Завершив дела, Анта, Кортланд и Шеффилд отправились на ланч в ресторан, чтобы торжественно отметить это событие. Анта слегка нервничала, волнуясь за оставленную дома малышку, но выглядела веселой и оживленной. Шеффилд слышал, как уже перед самым их уходом она спросила его отца:
– Значит, при всем желании она не могла вышвырнуть меня из дома? Не имела права выгнать на улицу?
– Это твой дом, ma chérie, – ответил Кортланд. – Ей лишь позволено жить здесь, но только с твоего согласия.
Анта погрустнела.
– Карлотта всегда угрожала выставить меня на улицу, если я не буду слушаться ее, – едва слышно прошептала она.
После этого Кортланд почти сразу отвез ее домой.
Несколько дней спустя Анта вместе с ребенком встретилась за ланчем в еще одном очень модном и популярном ресторане Французского квартала с Беатрис Мэйфейр. Пока женщины наслаждались вином и изысканными рыбными блюдами, нянька гуляла с малышкой, уложив ее в чудесную плетеную коляску. Позднее, делясь впечатлениями с Амандой, Беатрис сказала, что Анта превратилась во вполне взрослую молодую женщину, что она снова пишет – на этот раз роман – и намерена окончательно привести в порядок старый особняк на Первой улице.
Она хотела отремонтировать бассейн. В тот день она вспоминала о матери, о ее любви к большим приемам и была полна энергии.
И действительно, нескольким подрядчикам было предложено представить смету на «полную реставрацию дома, включая покраску, плотницкие работы и частичную замену кирпичной кладки». Соседи, узнавшие новость от своих слуг, отнеслись к этой идее с большим одобрением. Дандрич писал, что Анта вела переговоры с одной очень известной архитектурно-строительной компанией относительно перестройки каретной.
В середине ноября Аманда получила от Анты короткое письмо с благодарностью за помощь в Нью-Йорке и за пересылку почты, пришедшей на адрес в Гринвич-Виллидже. В конце Анта сообщала, что пишет короткие рассказы и вновь работает над романом.
Десятого декабря ровно в девять часов утра почтальон мистер Бодре, как обычно, проходил мимо дома на Первой улице. Анта уже ждала его у ворот с несколькими большими конвертами из манильской оберточной бумаги в руках. Объяснив, что не может оставить ребенка и отлучиться на почту, она попросила Бодре купить марки и отправить письма в Нью-Йорк. Прикинув приблизительный вес пакетов, почтальон забрал их с собой вместе с целой пачкой обычных конвертов, адресованных различным получателям в Нью-Йорке.
– У нее было такое приподнятое настроение, – вспоминал Бодре. – Она ведь собиралась стать писательницей. Чудесная девушка – такую невозможно забыть. Я спросил, слышала ли она о бомбардировке Пёрл-Харбор, и добавил, что мой сын накануне добровольно поступил на военную службу и что мы наконец-то будем воевать. Оказалось, что она ничего не знает – ни о бомбардировке, ни о войне. Такое впечатление, что она жила словно во сне.
«Чудесная девушка» умерла в тот же день. Когда Бодре с дневной почтой вновь оказался на Первой улице, над этой частью Садового квартала разразилась страшная буря. Дождь «лил как из ведра», а ветер «бушевал с неистовой силой». Посреди мостовой стоял фургон из похоронной конторы, а в саду особняка собралась целая толпа, к которой, несмотря на ненастье, присоединился и почтальон.
– Мисс Белл, – продолжал он свой рассказ, – стояла на крыльце и без конца плакала, а мисс Милли попыталась было рассказать мне, что произошло, но из-за рыданий не могла вымолвить ни слова. Потом на крыльцо вышла мисс Нэнси и крикнула, чтобы я не мок под дождем, а продолжал свой обход и что у них в доме умер человек.
Мистер Бодре перешел на другую сторону улицы и укрылся от струившихся с неба потоков воды на крыльце одного из соседних домов. Экономка, наблюдавшая за происходящим сквозь закрывавшую вход сетку, сообщила ему о смерти Анты Мэйфейр. Судя по всему, бедняжка упала с крыши террасы верхнего этажа.
По словам почтальона, буря была ужасной – самый настоящий ураган. Тем не менее он не ушел и видел, как тело погрузили в фургон похоронной конторы. При этом присутствовали сам Рэд Лониган и его кузен Лерой. Фургон уехал. Мистер Бодре продолжил свой путь по обычному маршруту, и вскоре – он едва успел дойти до Притания-стрит – погода резко улучшилась и небо стало совершенно чистым. А когда на следующий день он вновь оказался возле особняка, его внимание привлек тротуар, густо усеянный опавшими листьями.
В течение многих последующих лет Таламаска собирала все свидетельства, касавшиеся обстоятельств смерти Анты, однако нам так и не удалось выяснить, что же в действительности произошло десятого декабря 1941 года. Возможно, тайна никогда не будет раскрыта. Последним из «посторонних», кто видел Анту живой и беседовал с ней, был мистер Бодре. Элис Фланаган, няня, ухаживавшая за ребенком, в тот день сообщила по телефону, что больна, и на работу не вышла.
Все, что известно из полицейских отчетов, а также из очень скудных и осторожных высказываний членов семьи Лониган и приходских священников, это что около трех часов дня Анта не то спрыгнула, не то упала с крыши террасы, расположенной как раз под окном мансарды, где когда-то была комната Джулиена.
Версия Карлотты, согласно тем же источникам, была такова.
Они с Антой поссорились, потому что девочка деградировала до такой степени, что даже не кормила малышку.
– Она была совершенно не готова к тому, чтобы стать хорошей матерью, – сказала мисс Карлотта офицеру полиции. – Она только и делала, что стучала на машинке, сочиняя свои рассказы и стихи и рассылая во все концы письма. И Нэнси или кому-то из нас приходилось подолгу барабанить в дверь, чтобы до Анты наконец дошло, что Дейрдре надрывается от плача в своей колыбельке, потому что ее давно пора покормить или перепеленать.
Во время ссоры Анта «впала в истерику» и бросилась наверх, в мансарду, крича, чтобы все оставили ее наконец в покое. Боясь, что Анта опять что-нибудь с собой сделает, – а такое, если верить мисс Карлотте, случалось неоднократно, – мисс Карлотта поднялась следом за ней в бывшую комнату Джулиена и увидела там племянницу всю в крови – та пыталась выцарапать собственные глаза.
Карлотта постаралась успокоить ее, но Анта вырвалась, потеряла равновесие и спиной вперед выпала из окна на крышу веранды. Анте удалось проползти по ней до самого края, но потом она все же не удержалась и рухнула вниз, а быть может, и спрыгнула нарочно. Она умерла мгновенно, поскольку ударилась головой о каменные плиты, а высота была большой – третий этаж.
Кортланд был вне себя, когда узнал о смерти племянницы, и, не медля ни секунды, помчался на Первую улицу. Позднее, уже в Нью-Йорке, он сказал жене, что Карлотта совершенно обезумела. Рядом с ней постоянно находился священник из церкви Искупления Господня. Она только вновь и вновь повторяла, что никто не понимал, до какой степени хрупкой и нежной была Анта.
– Я пыталась остановить ее, – твердила она. – Господи, ну что еще я могла сделать?!
Дорогуша Милли и Белл были слишком расстроены, чтобы обсуждать эту тему. Такое впечатление, что Белл вообще путала обстоятельства двух смертей – Анты и Стеллы. Только у Нэнси на этот счет было свое, особое мнение: она не уставала жаловаться всем и каждому, что у Анты голова была полна глупых фантазий и что ее всю жизнь только портили и всегда выгораживали.
При встрече с Элис Фланаган Кортланду показалось, что та чем-то напугана. Это была очень пожилая полуслепая женщина. Она заявила, что ничего не знает о попытках Анты причинить себе какой-либо вред, что никогда не видела, чтобы та «впадала в истерику» или что-либо еще в том же духе. Все распоряжения она получала непосредственно от мисс Карлотты, которая неустанно заботилась о благе семьи. Мисс Фланаган очень не хотелось потерять такую хорошую работу.
– Я хочу только нянчить этого прелестного ребенка, – сказала она полицейскому. – И я очень нужна сейчас моей дорогой малышке.
И действительно, мисс Фланаган продолжала ухаживать за Дейрдре Мэйфейр до тех пор, пока девочке не исполнилось пять лет.
В конце концов Кортланд велел Беатрис и Аманде оставить Карлотту в покое. Она была единственной свидетельницей смерти Анты, и что бы ни произошло в тот роковой день, Анта, конечно же, погибла в результате ужасного несчастного случая. Они бессильны что-либо сделать в подобной ситуации.
По правде говоря, никакого серьезного расследования обстоятельств смерти Анты не проводилось. Не было даже вскрытия. Когда при внимательном осмотре тела владелец похоронной конторы обнаружил, что царапины на лице Анты не могли быть нанесены ею самой, он немедленно связался с семейным врачом Мэйфейров, однако ему посоветовали – а точнее, приказали – забыть об этом и держать язык за зубами. Неофициальное заключение свелось к тому, что Анта была безумна. Ее психика всегда отличалась нестабильностью. Она провела какое-то время в клинике Бельвю и в психиатрической лечебнице Святой Анны. Она и ее ребенок нуждались в постоянном присмотре.
После смерти Стеллы нам не встретилось ни единого упоминания о знаменитом изумруде Мэйфейров и о том, что он имеет какое-то отношение к Анте. Никто из родственников или друзей не говорил, что видел этот кулон. На портретах Анты, написанных Шоном Лэйси, изумруда тоже нет. Нью-йоркские родственники вообще о нем не слышали.
И тем не менее, когда Анта умерла, кулон с изумрудом оказался на ее шее.
Вопрос о том, почему именно в тот день Анта надела кулон, напрашивается сам собой. А что, если он и стал первопричиной роковой ссоры? И если царапины, оставшиеся на лице Анты, не были нанесены ею самой, значит ли это, что Карлотта пыталась выцарапать племяннице глаза? А если так, то почему?
Как бы то ни было, особняк на Первой улице вновь оказался окутанным завесой тайны. Планам Анты относительно его реставрации не суждено было сбыться. После яростных споров в конторе «Мэйфейр и Мэйфейр» – говорят, во время одного из них Карлотта настолько рассвирепела, что вдребезги разбила дверное стекло, – Кортланд даже решился на отчаянный шаг: подал иск в суд о передаче ему права единоличной опеки над маленькой Дейрдре. В дело вмешался и внук Клэя Мэйфейра Александр. Он и его жена Эйлин владели прекрасным особняком в Метэри. Они с радостью готовы были удочерить Дейрдре или просто взять ее на воспитание, в зависимости от того, какой из вариантов предпочтет Карлотта.
Аманда Грейди Мэйфейр рассказывала нашему секретному агенту Аллану Карверу:
– Кортланд хочет, чтобы я вернулась домой и взяла на себя заботы о ребенке. Поверьте, мне невероятно жаль малышку, но после стольких лет я не могу вернуться в Новый Орлеан.
Карлотта лишь смеялась в лицо всем этим, как она их называла, «благодетелям». Судье и всем членам семьи она говорила одно и то же. Анта была серьезно больна. Она явно страдала врожденным безумием, которое вполне могло передаться по наследству и ее маленькой дочери. А потому она никоим образом не позволит увозить ребенка из материнского дома, лишать его присмотра дражайшей мисс Фланаган, равно как и заботы милой Белл или доброты нашей драгоценной Милли и всех тех, кто обожает это чудесное дитя и день и ночь неустанно заботится о нем. Никто другой не в состоянии сделать это лучше.
Когда Кортланд наотрез отказался отозвать свой иск, она перешла к прямым угрозам. Разве его не бросила жена? А что, если всему семейству станет известно, каков он на самом деле? Ее намеки и инсинуации заставили родственников задуматься и тщательно взвесить все «за» и «против». Судья, которому было поручено вести это дело, начал «терять терпение». В конце концов, почему эта семейка не может смириться с существующим положением? Сам он искренне считал Карлотту Мэйфейр женщиной непогрешимо добродетельной, кристально честной и редкостно здравомыслящей. Святой Боже, да если бы рядом с каждым осиротевшим ребенком оказывались такие тетушки, как Милли и Белл, не говоря уже о Карлотте, мир можно было бы считать едва ли не идеальным!
Итак, наследие семьи осталось на попечении «Мэйфейр и Мэйфейр», а малышка – на попечении мисс Карлотты. Дело поспешили закрыть.
Подорвать авторитет Карлотты попытались еще лишь однажды – в 1945 году.
Один из потомков Лестана Корнел Мэйфейр тогда только что закончил ординатуру в центральной клинике Массачусетса. Его специализацией была психиатрия. В свое время Корнелу довелось слышать немало «невероятных историй», связанных с домом на Первой улице, – прежде всего от Аманды Грейди Мэйфейр, а также от Луизы Энн Мэйфейр, старшей внучки Гарланда, с которой у него был роман в течение всего периода ее пребывания в Радклиффе. История с наследственным безумием чрезвычайно заинтересовала Корнела. К тому же он был по-прежнему влюблен в Луизу Энн. Она отказалась выйти за него замуж и остаться в Массачусетсе и вернулась в Новый Орлеан. Откровенно говоря, Корнел не понимал ее столь непоколебимой преданности родному дому. Вот почему ему хотелось непременно посетить Новый Орлеан и, конечно же, нанести визит в особняк на Первой улице. Нью-йоркские родственники одобрили его намерения.
– Как знать, – говорил он Аманде, сидя с ней за ланчем в «Вальдорфе», – быть может, город мне понравится и, быть может, нам с Луизой Энн удастся как-то договориться между собой.
Одиннадцатого февраля Корнел приехал в Новый Орлеан и остановился в одном из отелей в центре города. Потом он позвонил Карлотте с просьбой о встрече, и она согласилась принять его.
Позднее в телефонном разговоре с Амандой он сказал, что пробыл в доме около двух часов и даже провел какое-то время наедине с четырехлетней Дейрдре.
– Я не могу сейчас сказать, что именно мне удалось выяснить, – делился он своими впечатлениями, – но девочку необходимо как можно скорее вырвать из того окружения, в котором она находится. Откровенно говоря, мне бы не хотелось впутывать во все это Луизу Энн. Как только вернусь в Нью-Йорк, непременно расскажу тебе обо всем подробно.
Аманда настоятельно посоветовала Корнелу немедленно сообщить обо всем, что его тревожит, Кортланду. Корнел ответил, что то же самое посоветовала ему сделать Луиза Энн.
– Непременно свяжусь с Кортландом, но только не сейчас, – сказал он. – Я по горло сыт Карлоттой и не испытываю никакого желания еще раз встречаться сегодня с этими людьми.
Уверенная, что Кортланд может помочь, Аманда позвонила ему сама и поставила в известность о происходящем. Он был очень доволен интересом доктора Мэйфейра к судьбе ребенка и чуть позже перезвонил Аманде и сообщил, что договорился с Корнелом о встрече за ужином в ресторане Колба в центре города. Кортланд добавил, что Корнел ему понравился и что он сгорает от желания услышать мнение доктора Мэйфейра о событиях в доме. Пообещав перезвонить после ужина, он попрощался и повесил трубку.
Однако Корнел на ужин не пришел. Прождав его в ресторане Колба целый час, Кортланд позвонил в номер отеля. Никто не ответил. А на следующее утро горничная отеля обнаружила бездыханное тело Корнела. Он лежал на смятой постели полностью одетый; глаза оставались полуоткрытыми, а рядом на столике стоял недопитый бокал бурбона. При беглом осмотре причину столь внезапной смерти обнаружить не удалось.
Вскрытие, произведенное по настоянию матери Корнела и следователя из полиции Нового Орлеана, выявило в крови покойного алкоголь и небольшое количество сильнодействующего наркотического средства. Эксперты поставили диагноз «передозировка», и дело закрыли. Аманда Грейди Мэйфейр так и не смогла простить себе, что послала Корнела в Новый Орлеан. Луиза Энн до сих пор «не оправилась от горя» и остается незамужней. Потрясенный до глубины души Кортланд сопровождал гроб с телом Корнела Мэйфейра в Нью-Йорк.
Виновны ли в смерти Корнела Мэйфейрские ведьмы? К сожалению, и на этот вопрос мы не можем ответить с уверенностью. Тем не менее есть одна немаловажная деталь, позволяющая предположить, что Корнел скончался отнюдь не от отравления смесью алкоголя и наркотика. Как вы помните, глаза покойного оставались полуоткрытыми, и, когда тело уже выносили из номера отеля, следователь обратил внимание на лопнувшие внутри глазных яблок сосуды. Известно, что это симптом удушья. Вполне возможно, что поначалу Кортланду подмешали в бокал сильнодействующий наркотик (недопитый бурбон так и остался на столике), а когда молодой человек потерял сознание, беззащитную жертву просто задушили подушкой.
Однако когда Таламаска через одного из преданных ордену частных детективов с весьма хорошей репутацией попыталась возобновить следствие, судебные власти не проявили к этому никакого интереса. Никто в отеле не смог вспомнить, приходили ли в тот день к Корнелу посетители. Равно как и того, кто именно заказал бурбон в номер и выполнял ли такой заказ кто-либо из обслуживающего персонала. Как выяснилось, в ходе первого следствия такой вопрос вообще не был задан. Не были взяты и отпечатки пальцев. В конце концов, кому нужен лишний шум, если речь явно не шла об убийстве…
Пора наконец обратиться к судьбе Дейрдре Мэйфейр, которая в настоящее время является владелицей наследия семейства Мэйфейр и которая, осиротев в двухмесячном возрасте, всю жизнь оставалась на попечении своих стареющих тетушек.

Дейрдре Мэйфейр

После смерти Анты дом на Первой улице постепенно разрушался. Бассейн превратился в болото, густо покрытое ряской и заросшее дикими ирисами; из проржавевших труб текла мутно-зеленая вода. Окна в хозяйских спальнях северного крыла вновь наглухо закрыли ставнями. С наружных стен – когда-то фиолетово-серых – осыпалась почти вся краска.
Постаревшая мисс Фланаган, которая в последний год жизни уже почти ничего не видела, все же продолжала заботиться о Дейрдре и время от времени возила ее на прогулку в плетеной коляске вокруг квартала, однако пересекать проезжую часть уже не отваживалась.
Кортланд приехал на Рождество и пил шерри, удобно расположившись в длинном зале в передней части дома вместе с Дорогушей Милли, Белл и Нэнси.
– Я твердо заявил, что на этот раз им не удастся меня выгнать, – рассказывал он своему сыну Пирсу, который потом передал эти слова матери. – Нет уж. Я буду навещать бедную девочку в Рождество и в день ее рождения. И хочу при этом видеть ее собственными глазами и держать на руках.
Примерно то же самое Кортланд сказал и в конторе «Мэйфейр и Мэйфейр», поручая своим секретарям покупать подарки для таких визитов.
Годы спустя внук Кортланда Райен Мэйфейр на свадебном приеме рассказывал одному из хороших знакомых:
– Мой дед терпеть не мог визиты в особняк. Наш дом в Метэри всегда был таким светлым, веселым. Отец вспоминал, что дед каждый раз возвращался домой в слезах. Когда Дейрдре было три года, дед заставил их украсить для девочки первую в ее жизни елку, сам притащил для этого целую гору украшений и даже купил в «Кац и Бестофф» гирлянду с фонариками и повесил ее на себя. Он с трудом представлял, как могут люди жить в постоянном мраке. Как жаль, что я мало знал своего деда. Подумать только! Ведь он родился в том самом особняке! А его отец, Джулиен, родился еще до Гражданской войны.
К тому времени, о котором здесь идет речь, Кортланд превратился в почти точную копию своего отца. На его портретах, относящихся даже к середине 1950-х годов, мы видим высокого стройного джентльмена с темными волосами, лишь на висках слегка тронутыми сединой. Черты изборожденного морщинами лица обладают удивительным сходством с чертами лица Джулиена, за исключением разве что глаз – у Кортланда они заметно больше, как у Стеллы. А вот доброжелательное выражение и веселая улыбка, часто появлявшаяся на лице Кортланда, несомненно унаследованы им от Джулиена.
По словам всех, родственники очень любили Кортланда, а его служащие едва ли не боготворили. Даже Аманда Грейди, много лет прожившая врозь с мужем, никогда не переставала любить его – так, во всяком случае, она сказала Аллану Карверу, когда беседовала с ним в Нью-Йорке уже после смерти Кортланда. Аманда рыдала на плече Карвера, жалуясь на то, что сыновья так и не поняли, почему она бросила их отца, однако объяснять им что-либо не собиралась.
Несмотря на то что Райен Мэйфейр почти не знал своего деда, он всегда оставался безгранично преданным его памяти. В его глазах, равно как и в глазах его отца, Кортланд был истинным героем. «Бегство» бабушки в Нью-Йорк казалось ему неразрешимой загадкой.
Что же касается каких-либо свидетельств того периода о Дейрдре, увы, мы не имеем ни одного. Нам практически ничего не удалось узнать о первых пяти годах ее жизни. Лишь члены семьи Кортланда время от времени упоминали о ней, неизменно называя «очаровательным и милым ребенком».
У нее были черные вьющиеся волосы, такие же, как у Стеллы, и огромные темно-голубые, ясные глаза.
Однако особняк на Первой улице оставался наглухо отгороженным от внешнего мира. Целое поколение живущих по соседству или просто часто проходивших мимо него людей привыкло к запущенному, непривлекательному фасаду дома, всем своим видом словно угрожавшего любому, кто посмеет к нему приблизиться. И вновь никто из рабочих не мог завершить порученные им ремонтные работы. Кровельщик, к примеру, дважды падал с лестницы, после чего наотрез отказался от подряда. Только старый садовник и его сын с готовностью откликались на приглашение хозяев и время от времени подстригали траву на газонах.
По мере того как соседи и знакомые Мэйфейров постепенно уходили в мир иной, вместе с ними уходили и старинные предания об этой семье. А те, что продолжали передаваться из поколения в поколение, искажались до неузнаваемости. На смену старым приходили новые агенты и осведомители. Со временем никто из тех, с кем им приходилось встречаться, уже не упоминал имен Джулиена, Кэтрин, Реми или Сюзетты.
Сын Джулиена Баркли умер в 1949 году, другой сын, Гарланд, – в 1951-м. Сын Кортланда Грейди скончался в том же году, что и Гарланд, после падения с лошади во время прогулки в парке. Аманда Грейди Мэйфейр ненадолго пережила любимого сына – такое впечатление, что смерть Грейди стала для нее чересчур страшным ударом и лишила последних сил и желания жить. Из двоих сыновей Пирса только Райен Мэйфейр «знает историю семьи» и щедро потчует молодых родственников – большинству которых ничего не известно о прошлом – весьма странными рассказами.
Ирвин Дандрич покинул этот мир в 1952 году. К тому времени его место уже занял другой осведомитель – женщина по имени Джулиетт Мильтон, которая в течение многих лет в изобилии получала информацию от Беатрис Мэйфейр и других членов семьи, живших в центральной части города. Джулиетт часто обедала вместе с ними – во всяком случае, с теми, кого не слишком раздражал тот факт, что эта неисправимая болтушка и сплетница рассказывает не только им все обо всех, но и всем о них. Надо сказать, что, так же как и Дандрич, Джулиетт делала это без всякого злого умысла. У нее не было дурных намерений, и ее отнюдь нельзя было обвинить в недоброжелательном отношении к кому-либо. Просто ей нравилось быть в центре внимания, а кроме того, за свои неимоверно длинные отчеты, регулярно отсылаемые в Лондон, она ежегодно получала от нашего ордена определенную сумму, фактически равную той ренте, которая прежде служила ей единственным средством к существованию.
Как и Дандрич, Джулиетт не имела даже представления, для кого и с какой целью она собирает информацию о семействе Мэйфейр. Как минимум раз в году она пыталась выяснить это, однако никогда не настаивала на удовлетворении своего любопытства.
В 1953 году я приступил к переводу писем Петира ван Абеля и параллельно читал все сообщения о Дейрдре по мере их поступления. В ту пору ей уже исполнилось двенадцать лет. Однако сведения были более чем скудными, а потому я настоятельно просил всех имевшихся в нашем распоряжении осведомителей тщательно собирать каждую крупицу информации.
– Копайте, – говорил им я. – Расскажите мне об этой девочке все, с самого начала. Не существует ни единой мелочи, о которой я не хотел бы знать.
Джулиетт Мильтон я позвонил персонально и пообещал ей отдельную плату за любую, пусть даже крошечную, дополнительную подробность, какую ей доведется выяснить.

В детстве Дейрдре, можно сказать, почти в точности следовала по стопам своей матери. Она сменила несколько школ, и отовсюду ее исключали практически за одно и то же: за бесконечные «шутовские выходки», «неподобающее странное поведение», за срыв занятий в классе и неукротимые приступы плача, причину которых не в силах был объяснить никто.
И вновь сестре Бриджет-Мэри, теперь уже пожилой шестидесятилетней монахине, довелось стать свидетельницей того, как во дворе школы Святого Альфонса «невидимый друг» отыскивал вещи для маленькой Дейрдре и заставлял цветы летать по воздуху. Школа при монастыре Святого Сердца, школа при монастыре урсулинок, школа Святого Иосифа… Ни в одной из них Дейрдре не задерживалась более чем на две недели. А после много месяцев проводила дома. Соседи видели, как она «словно бешеная» носилась по саду или взбиралась на старый дуб, росший на задворках.
В доме на Первой улице давно уже практически не было слуг. Айрин, дочь тетушки Истер, готовила и прибиралась в доме – неторопливо, но основательно и добросовестно. Каждое утро она подметала тротуары, или, как их называли в доме, пешеходные дорожки, а в три часа мыла швабру под краном возле калитки в конце сада.
Фактической домоправительницей была Нэнси Мэйфейр, которая, по словам торговцев и священников, время от времени бывавших в особняке, с ними не церемонилась, а иногда вела себя и чрезмерно резко.
Дорогуша Милли и Белл, весьма колоритные, если не сказать красивые, пожилые женщины, ухаживали за несколькими кустами роз, каким-то чудом уцелевшими возле боковой террасы, в то время как весь остальной сад, от передней ограды до задней стены, давно уже густо зарос сорняками.
По воскресеньям все семейство приходило в часовню к девятичасовой мессе: малышка Дейрдре в матроске и соломенной шляпке с лентами, Карлотта в темном костюме строгого покроя и блузке с высоким стоячим воротником и пожилые леди – Дорогуша Милли и Белл, – по обыкновению облаченные в элегантные, отделанные кружевом габардиновые платья, ботинки с высокой шнуровкой и темные перчатки.
В случае необходимости пополнить свой гардероб очередными нарядами, будь то жемчужно-серые платья или украшенные цветами шляпки с вуалью, по понедельникам мисс Милли и мисс Белл брали такси и отправлялись за покупками в лучшие магазины Нового Орлеана. Продавщицы парфюмерных отделов, где пожилые дамы покупали пудру, румяна и губную помаду, – а накануне Рождества еще и духи, – знали их по именам. Прежде чем взять такси и отправиться обратно домой, леди неизменно задерживались у буфетной стойки в магазине Холмса, чтобы перекусить. Именно мисс Милли и мисс Белл от имени обитателей особняка на Первой улице присутствовали на всех происходивших в округе похоронах, крестинах и церемониях бракосочетания. Следует, однако, добавить, что их участие в свадьбах ограничивалось только посещением церкви – за праздничный стол они никогда не садились.
Если погребением усопшего занималась контора «Лониган и сыновья», которая располагалась неподалеку от особняка, мисс Милли и мисс Белл принимали участие в бдении у гроба и поминках. По вторникам они ходили к вечерней мессе и летом иногда брали с собой в часовню и Дейрдре. Забавно было наблюдать, как пожилые дамы с гордостью опекали свою маленькую спутницу, а чтобы она во время службы вела себя смирно, подсовывали ей кусочки шоколада.
Никто уже не помнил, что когда-то с милейшей мисс Белл «было не все в порядке».
Вообще говоря, этим двум леди не составляло труда завоевывать уважение и доверие обитателей Садового квартала, особенно тех, кто понятия не имел о семейных трагедиях и тайнах Мэйфейров. К тому же с течением лет особняк на Первой улице перестал быть единственным в этом районе запущенным и разрушающимся строением, скрывающимся за проржавевшей решеткой.
Всегда безвкусно и неряшливо одетая, с давно не мытыми, кое-как причесанными волосами, Нэнси Мэйфейр являла собой полную противоположность мисс Милли и мисс Белл – она словно родилась и выросла в ином мире и походила скорее на наемную служанку. Тем не менее никому и в голову не приходило сомневаться в том, что Нэнси была сестрой Стеллы, в то время как это совершенно не соответствовало действительности.
Едва ли не с тридцатилетнего возраста она стала носить черные ботинки со шнуровкой. Доставая деньги из потрепанной сумочки, чтобы расплатиться с торговцами и разносчиками, мисс Нэнси выглядела очень сердитой, а иногда просто сварливо гнала их прочь от ворот.
Вот с такими женщинами приходилось проводить время в особняке маленькой Дейрдре, после того как ее после краткого периода обучения, а точнее, неудачных попыток сосредоточить внимание на том, что говорят учителя в переполненном классе, изгоняли из очередной школы.
Сплетничая между собой, обитатели Садового квартала все чаще сравнивали Дейрдре с матерью. Родственники гадали, не причиной ли всему «врожденное безумие», однако никто и ни в чем не был уверен. Тем не менее те, кто пристально следил за происходящим в доме на Первой улице, пусть даже и на достаточно большом расстоянии, весьма рано сумели заметить явное несходство между матерью и дочерью.
В то время как Анта по природе своей отличалась застенчивостью и слабостью характера, Дейрдре, несомненно, с рождения была пылкой, эмоциональной и вспыльчивой. Соседи, нередко наблюдая, как она, «словно сорванец», носится по саду, упорно твердили, что ей «следовало родиться мальчишкой». В пять лет она уже с легкостью взбиралась едва ли не на самую вершину огромного дуба, а иногда, спрятавшись в зарослях кустарника возле ограды, с интересом разглядывала прохожих.
В девятилетнем возрасте Дейрдре впервые сбежала из дома. Карлотта в панике позвонила Кортланду, и в дело вмешалась полиция. В конце концов замерзшая, буквально трясущаяся от холода девочка объявилась у входа в сиротский дом Святой Елизаветы на Наполеон-авеню и заявила, что она «проклята» и «одержима дьяволом». Пришлось вызвать священника, а вскоре в сиротский дом приехали Кортланд и Карлотта и увезли Дейрдре домой.
– У ребенка чересчур богатое воображение, – объяснила Карлотта, и это выражение на многие годы стало главным оправданием поведения Дейрдре в любых неприятных ситуациях.
Год спустя полиция обнаружила Дейрдре, когда та во время страшного урагана и ливня бродила по берегу Байю-Сент-Джон; она дрожала с ног до головы и со слезами твердила, что боится возвращаться домой. В течение целых двух часов она водила за нос полицейских, назвавшись другим именем и сочиняя о себе небылицы. Дейрдре заявила, что она цыганка, что приехала в город вместе с цирком, что мать ее убил дрессировщик, а сама она хотела покончить с собой «с помощью очень редкого яда», но ее увезли в Европу и там поместили в больницу, где врачи выкачали из нее всю кровь.
– Девочка выглядела такой печальной и в то же время производила впечатление не совсем нормальной, – рассказывал впоследствии нашему агенту офицер полиции. – Казалось, она говорит истинную правду, но иногда выражение ее голубых глаз становилось просто бешеным. А когда за ней приехали дядя и тетя, она даже не взглянула в их сторону и притворилась, что знать их не знает. А потом заявила, что они держали ее на цепи в какой-то комнате на верхнем этаже дома.
Когда Дейрдре исполнилось десять лет, ее отвезли в Ирландию, в пансион, рекомендованный отцом Джейсоном Пауэром, священником из собора Святого Патрика, ирландцем по происхождению. Однако, по мнению родственников, идея принадлежала Кортланду.
– Дедушка очень хотел вытащить ее из этого дома, – сказал потом Райен Мэйфейр.
Однако не прошло и месяца, как сестры из графства Корк отправили Дейрдре обратно домой.
Следующие два года Дейрдре училась под присмотром гувернантки по имени мисс Ламптон, старой приятельницы Карлотты из школы при монастыре Святого Сердца. Встретившись с Беатрис Мэйфейр на Эспланейд-авеню, мисс Ламптон отзывалась о своей подопечной как об очаровательной и очень неглупой девочке.
– Единственным ее недостатком является чрезмерно богатое воображение, – сказала гувернантка. – И кроме того, малышка слишком много времени проводит в одиночестве.
После отъезда мисс Ламптон на север, где та намеревалась выйти замуж за вдовца, с которым познакомилась во время его летнего отпуска, Дейрдре проплакала много дней.
Ссоры и споры на Первой улице не прекращались, однако, и в течение этих двух лет. Соседи нередко слышали доносившиеся из особняка крики и видели, как Дейрдре со слезами выбегает в сад и прячется от Айрин или мисс Ламптон в густой листве почти на самой вершине старого дуба. Иногда она скрывалась там до самой темноты.
В подростковом возрасте Дейрдре очень изменилась. От прежней живости и непосредственности девчонки-сорванца не осталось и следа – она стала замкнутой, молчаливой. В тринадцать лет она казалась более чувственной и зрелой, чем в свое время уже взрослая Анта. Откинув назад свои роскошные черные вьющиеся волосы, Дейрдре расчесывала их на прямой пробор и повязывала сиреневой лентой, чтобы они не падали на лицо. Огромные голубые глаза этой девочки-женщины были полны недоверия и горечи. Все, кому доводилось в то время встречать Дейрдре на воскресной мессе, в один голос утверждали, что выглядела она так, будто кто-то нанес ей незаживающую рану.
– Она уже давно стала красивой молодой женщиной, – рассказывала одна из матрон, регулярно посещавших часовню. – Но старухи словно этого и не замечали. И по-прежнему наряжали ее как ребенка.
Судя по всему, возникали и другие проблемы. Однажды Дейрдре буквально влетела в приемную конторы Кортланда.
– Она была в истерике, – вспоминал впоследствии работавший в тот день секретарь. – Наверное, целый час рыдала в кабинете дяди. Знаете, только когда она уже уходила, я обратил внимание на одну странную деталь: туфли на ней были разные. На одной ноге – коричневый мокасин, а на другой – черная туфля без каблука. Мне кажется, что она этого даже не заметила. По-моему, и Кортланд тоже. Он отвез ее домой. С тех пор я ее больше не видел.
Летом того года, когда Дейрдре должно было исполниться четырнадцать лет, она вскрыла себе вены и ее поместили в новую благотворительную лечебницу. Там ее навестила Беатрис.
– У девочки есть то, чего всегда была лишена Анта, – характер, – сказала она потом Джулиетт Мильтон. – Но она так нуждается в женском совете. Попросила меня купить для нее косметику. Говорит, что всего раз в жизни была в аптеке.
Но когда Беатрис, выполнив просьбу Дейрдре, принесла все необходимое в лечебницу, ей было сказано, что Карлотта запретила любые посещения. Беатрис позвонила Кортланду, однако тот заявил, что понятия не имеет, почему Дейрдре вскрыла себе вены.
– Быть может, она просто надеялась хоть таким образом вырваться из дома, – предположил он.
Менее чем через неделю после этих событий Кортланд добился разрешения на поездку Дейрдре в Калифорнию. Она улетела в Лос-Анджелес, к дочери Гарланда Андреа Мэйфейр, которая была замужем за штатным врачом больницы под названием «Ливанский кедр». Однако через две недели Дейрдре вновь оказалась в доме на Первой улице.
Лос-анджелесские Мэйфейры никогда и словом не обмолвились о том, что же тогда произошло. Только много лет спустя их единственный сын Элтон сказал одному из наших агентов, что его несчастная родственница из Нового Орлеана была не в своем уме. Она без конца твердила о том, что проклята из-за какого-то наследства, и неоднократно заводила с Элтоном разговор о самоубийстве, чем приводила в ужас его родителей. В конце концов они не выдержали и показали ее врачам, которые в один голос заявили, что бедняжка больна неизлечимо.
– Родители очень хотели помочь ей, особенно мама, – рассказывал Элтон. – Но все в семье пошло вверх дном. Думаю, последней каплей стал момент, когда однажды ночью они собственными глазами увидели ее на заднем дворе с мужчиной, а она потом принялась утверждать, что ничего подобного не было. И ни за что не хотела признаться. Они побоялись, как бы не случилось чего-нибудь. Ведь ей тогда, кажется, еще не исполнилось и четырнадцати, а, надо признать, девочка она была очень даже хорошенькая. Вот тогда они и отослали ее домой.
Примерно так же звучала и версия Беатрис.
– Мне кажется, Дейрдре выглядит чересчур уж взрослой, – говорила она Джулиетт Мильтон, отказываясь, однако, верить, что малышка способна солгать относительно знакомства с мужчинами. – Она просто смущена и не знает, как себя вести.
Беатрис по-прежнему оставалась непреклонной в своей уверенности в том, что ни о каком врожденном безумии не может быть и речи, что это не более чем семейная легенда, придуманная Карлоттой, и пора положить конец ее распространению.
Беатрис с подарками приехала на Первую улицу, чтобы повидаться с Дейрдре, однако Нэнси даже не пустила ее в дом.
Тот же таинственный незнакомец стал причиной исключения Дейрдре из пансиона при монастыре Святой Розы де Лима. Ей тогда было уже шестнадцать, и она очень переживала, когда пришлось покинуть школу, в которой она проучилась почти весь учебный год, до самой весны, без каких-либо серьезных проблем. По словам родственников, Дейрдре там так нравилось, что она даже отказалась уехать домой на рождественские каникулы и только накануне Рождества согласилась поужинать с Кортландом.
Любимым местом Дейрдре были большие качели на заднем дворе школы, где вечерами, в сумерках, она часто сидела вместе со своей подругой по пансиону Ритой Мей Двайер (впоследствии Лониган). Девочки болтали о том о сем и иногда даже пели. По мнению Риты Мей, Дейрдре была на редкость своеобразной девочкой, наивной, романтической, очень элегантной и приятной в общении.
В 1988 году исследователю, пишущему эти строки, удалось побеседовать с Ритой Мей Двайер Лониган и узнать от нее некоторые подробности драматических событий, ставших причиной исключения Дейрдре из пансиона.
Она рассказала, что «таинственный друг» встретился с Дейрдре в монастырском саду. Было уже поздно, высоко в небе светила луна, незнакомец говорил тихо, но Рита Мей отчетливо слышала, как он назвал подругу «моя любимая». До тех пор ей доводилось слышать такие слова только в кино.
Как оказалось, монахини следили за этой встречей сквозь щели в ставнях монастырской кухни. В ответ на их обвинение в том, что Дейрдре посмела привести мужчину на территорию школы, та не ответила ни слова – только плакала и горько всхлипывала. Впоследствии одна из монахинь, докладывая о возмутительном происшествии воспитателям школы, гневно заявила, что ночного гостя «никак нельзя было назвать мальчиком – это был вполне взрослый мужчина».
Обвинения в адрес Дейрдре я бы назвал чересчур тяжелыми, незаслуженно жестокими: «Эта девочка насквозь лжива, она вела себя развратно, позволяя мужчине непристойные ласки, ее невинность не более чем пустая видимость…»
Сомнений в том, что таинственным посетителем в ту ночь был Лэшер, нет и быть не может: «Темные волосы, карие глаза, очень элегантный старомодный костюм…» – так в один голос описывают его монахини и миссис Лониган.
Что поразительно, так это тот факт, что Рита Мей Лониган – если, конечно, она не преувеличивает – слышала его голос.
Удивительно также, что Дейрдре взяла с собой в пансион фамильный изумруд и даже показывала Рите Мей выгравированную на обратной его стороне надпись: «Лэшер». Если верить миссис Лониган, Дейрдре практически ничего не знала ни о своей матери, ни о бабке, ни тем более об обстоятельствах смерти обеих. Знала лишь, что получила изумруд в наследство от них.
В 1956 году в семье только и говорили, что о крайне подавленном состоянии Дейрдре в связи с ее исключением из пансиона Святой Розы. Девушка – а она стояла уже на пороге своего семнадцатилетия – была настолько потрясена, что пришлось даже поместить ее на полтора месяца в лечебницу Святой Анны. Нам не удалось получить выписки из истории болезни или какие-либо иные документальные свидетельства о ее пребывании в лечебнице, однако, по словам сестер милосердия, Дейрдре умоляла, чтобы ей назначили шоковую терапию, и такая процедура была проведена дважды.
Исходя из того, что нам известно о методах лечения того времени, можно с уверенностью утверждать, что риск был достаточно велик, ибо сила тока в электрошоковом приборе тех лет значительно превышала норму, допустимую в наши дни. Подобное лечение грозило потерей памяти, длившейся иногда несколько часов, а иногда и несколько дней.
Положенный курс лечения, однако, не был завершен, хотя причину его прерывания нам выяснить так и не удалось. В беседах с Беатрис Кортланд решительно выступал против применения шоковой терапии, считая ее чрезмерно тяжелым испытанием для столь юного существа, как Дейрдре.
– Но что же все-таки происходит с этой девочкой? – спросила однажды Джулиетт у Беатрис, но та лишь пожала плечами:
– Никто этого не знает, дорогая. Никто не знает…
Карлотта привезла Дейрдре домой. Но и через месяц после возвращения бедняжка продолжала слабеть и чахнуть.
Неутомимые и настойчивые поиски новой информации, предпринятые нашими агентами, позволили выяснить, что в саду рядом с Дейрдре часто видели темную, призрачную фигуру какого-то человека. Разносчик из бакалейной лавки, доставивший в особняк заказанные продукты, «перепугался до смерти», увидев «эту девицу с безумными глазами и странного человека» в бамбуковых зарослях возле старого бассейна.
Старая дева, живущая на Притания-стрит, видела «парочку» в часовне, «когда уже совсем стемнело».
– На следующее утро я специально задержалась возле решетки сада и обо всем рассказала мисс Белл. Не думаю, что такое поведение можно назвать благопристойным: ведь все это происходило поздним вечером. Я пошла в часовню, чтобы, по обыкновению, поставить свечу и помолиться, и не сразу заметила их на задней скамье – ее и мужчину, совсем близко. Я даже немного испугалась. А потом девушка вдруг вскочила и выбежала на улицу. Только там, при свете фонаря, я отчетливо смогла разглядеть ее. Это была Дейрдре Мэйфейр! Куда делся молодой человек, не знаю.
Аналогичные истории рассказывали и другие свидетели событий тех лет. Все они видели приблизительно одно и то же: Дейрдре рядом с таинственным незнакомцем. Как правило, при появлении посторонних молодые люди либо смущенно отодвигались друг от друга, либо застывали на месте, с тревогой глядя на непрошеного соглядатая. В наших архивах имеется пятнадцать таких записей.
Слухи о странном мужчине достигли и ушей Беатрис.
– Я не знаю, присматривает ли за ней кто-нибудь, – сетовала она в разговоре с Джулиетт. – А ведь девочка так… так развита физически…
Джулиетт вместе с Беатрис отправились на Первую улицу.
– Дейрдре гуляла в саду, – рассказывала потом Джулиетт. – Беатрис подошла поближе к решетке и окликнула ее. Прошло, наверное, несколько минут, прежде чем до девушки дошло, кто перед ней. Наконец она принесла ключ от ворот. Естественно, разговаривала с ней Беа. Но девочка действительно была потрясающе хороша. И в немалой степени в этом играла роль необычность самой ее натуры. Она казалась немного диковатой и недоверчивой по отношению к людям, и в то же время чувствовалось, что ей интересно все, что происходит вокруг. А когда я подарила малышке свою камею, которая ей очень понравилась, восторг был поистине детским. Стыдно сказать, но Дейрдре гуляла в саду босиком и в грязном платье из какой-то хлопчатобумажной ткани.
С наступлением осени все чаще стали приходить сообщения о ссорах и скандалах в особняке. Дважды соседям даже пришлось вызывать полицию. О первом из таких случаев, произошедшем в сентябре, во всех подробностях рассказал мне спустя два года полицейский офицер:
– Мне очень не хотелось туда идти. Знаете, эти семьи, живущие в Садовом квартале… В общем, не люблю я иметь с ними дело. И женщина, которая встретила нас у дверей, лишний раз доказала, что не зря. Это была Карлотта Мэйфейр, или, как все зовут ее, мисс Карл, – та, которая работает в судейской конторе.
«Кто вас сюда звал? – спросила она. – Кто вы и что вам здесь нужно? Предъявите свой значок. И если вы еще хоть раз посмеете здесь появиться, я пожалуюсь судье Бирнсу».
В конце концов моему напарнику удалось вставить слово и объяснить, что соседи слышали крики, что кричала молодая леди и что мы всего лишь хотим поговорить с ней и убедиться, что все в порядке. Я думал, она убьет его прямо там, на месте. Но нет. Она ушла и вернулась с молоденькой девушкой, с той, о которой нам говорили, с Дейрдре Мэйфейр. Бедняжка была вся в слезах и тряслась с головы до ног.
«Заставьте ее вернуть мамины вещи! – кричала она, обращаясь к Си Джею, моему напарнику. – Она отобрала у меня мамины вещи!»
Мисс Карл заявила, что она сыта нами по горло, что наше «вторжение» неуместно, поскольку это всего лишь семейная ссора и полиции там делать совершенно нечего. А если мы немедленно не покинем ее дом, добавила эта леди, то она позвонит судье Бирнсу. А тем временем девушка, Дейрдре, выскочила из дома и помчалась к нашей машине, крича, чтобы мы поскорее увезли ее с собой.
И тогда с мисс Карл произошла какая-то странная перемена. Она посмотрела на девушку, стоявшую у края тротуара, возле полицейской машины, и вдруг заплакала. Она попыталась скрыть слезы, достала носовой платок и прикрыла им лицо. Но я точно видел, что она плакала. Похоже, девчонка довела ее до ручки.
Си Джей спросил у мисс Карл, как нам поступить в этой ситуации. А она прошла мимо него, как мимо пустого места, и направилась прямо к полицейской машине, возле которой все еще стояла девушка, положила той руку на плечо и сказала: «Дейрдре, ты что, хочешь обратно в лечебницу? Пожалуйста, успокойся. Пожалуйста». А потом вдруг разрыдалась и больше не могла произнести ни слова. А та сначала уставилась на нее безумным взглядом, а потом тоже принялась всхлипывать. Тогда мисс Карл обняла ее и увела в дом.
– А вы уверены, что это была именно мисс Карл? – спросил я полицейского.
– О да, совершенно уверен. Ее же все знают. Поверьте, старина, я никогда не забуду эту женщину. А на следующий день она пришла к нашему капитану и потребовала, чтобы он уволил и меня, и Си Джея.
Через неделю соседи вновь позвонили в полицию, но приезжал уже другой наряд. Все, что нам известно об обстоятельствах того вызова, это что Дейрдре вновь попыталась вырваться из дома, но полицейские уговорили ее остаться и подождать приезда дяди Кортланда.
На следующий день Дейрдре все же сбежала. И вновь, как когда-то после исчезновения Анты, родственники перезванивались между собой, Кортланд примчался на Первую улицу, из конторы «Мэйфейр и Мэйфейр» посыпались звонки в Нью-Йорк – теперь уже с просьбой помочь разыскать Дейрдре.
Аманда Грейди Мэйфейр к тому времени уже умерла. Мать Корнела Мэйфейра Розалинда Мэйфейр не желала иметь ничего общего «со всей этой компанией с Первой улицы», как она называла обитателей особняка. Тем не менее она позвонила кое-кому из нью-йоркских родственников. Чуть позже Кортланду в Новый Орлеан позвонили из полиции и сообщили, что Дейрдре нашлась. Ее обнаружили в почти невменяемом состоянии бродящей босиком по одной из улиц в Гринвич-Виллидже. Были основания подозревать, что ее изнасиловали. В тот же вечер Кортланд вылетел в Нью-Йорк и на следующий день вернулся вместе с Дейрдре.
И вновь повторилась все та же история: Дейрдре поместили в лечебницу Святой Анны, где она провела неделю. После выписки из лечебницы она поселилась в доме Кортланда в Метэри.
По воспоминаниям членов семейства, Карлотта пребывала в полной растерянности. Судье Бирнсу и его жене она пожаловалась, что потерпела полное поражение со своей племянницей и опасается, что девочка «никогда уже не оправится».
В один из субботних дней Беатрис Мэйфейр отправилась в особняк на Первой улице и обнаружила Карлотту в одиночестве сидящей в темном зале. Шторы были плотно задернуты. Карлотта отказалась с ней разговаривать.
– Уже потом я поняла, что она неотрывно смотрела на то место, где в прежние времена, когда прощальные церемонии еще проходили в особняке, устанавливали гроб с усопшим, – рассказывала Беатрис. – В ответ на все мои вопросы я услышала лишь «да», «нет» и «гмм». А потом пришла эта ужасная Нэнси и предложила мне чай со льдом. Я сказала, что, пожалуй, выпью, и, видя, как она принялась суетиться, добавила, что могу все сделать сама. Но она не позволила, заявив, что тете Карл это не понравится.
Подавленная мрачной атмосферой, царившей в доме, и едва ли не оскорбительным к себе отношением, Беатрис покинула особняк и поехала в Метэри, в дом Кортланда на Кантри-Клаб-лейн, чтобы повидаться с Дейрдре.
Этот дом, построенный Кортландом еще в молодые годы, с тех пор служил неизменным пристанищем его семье. Кирпичный особняк с белыми колоннами и французскими окнами, оснащенный всеми «современными удобствами», впоследствии перешел к сыну Пирса Райену Мэйфейру, который владеет им до сих пор. Шеффилд и Эжени Мэйфейр вместе с Кортландом прожили в нем много лет. В этом доме родилась и их единственная дочь, Элли Мэйфейр, которая впоследствии стала приемной матерью для ребенка Дейрдре – Роуан.
К тому времени, о котором идет сейчас речь, Шеффилда уже не было в живых – он скончался от инфаркта. Эжени тоже давно умерла. А Элли жила в Калифорнии и незадолго до этого вышла замуж за юриста по имени Грэм Франклин. Особняк в Метэри остался в полном распоряжении Кортланда.
Как единодушно утверждают все, кому довелось там побывать, дом производил очень приятное впечатление и буквально дышал радостью: яркие тона, красивые, с веселыми рисунками обои на стенах, традиционная мебель и множество книг поднимали настроение и хозяевам, и гостям. Сквозь широко распахнутые французские окна можно было полюбоваться парком с бассейном и зеленой лужайкой перед парадным входом.
Конечно, никто в семье не сомневался, что лучшего места, чем особняк в Метэри – полная противоположность мрачному дому в Садовом квартале, для Дейрдре и быть не может. Кортланд заверил Беатрис, что девочка прекрасно отдохнет там от всех проблем, порожденных главным образом больным воображением Карлотты и той атмосферой чрезмерной таинственности, которую та всегда создавала.
– Только он не рассказывает мне, что же происходит на самом деле, – жаловалась Беатрис в разговоре с Джулиетт. – Никогда не объяснит толком. Что он подразумевает под «атмосферой чрезмерной таинственности»?
Беатрис часто звонила в Метэри и подробно расспрашивала горничную о том, что происходит в доме. Та уверяла, что с Дейрдре все в порядке, что выглядит она прекрасно. Однажды у нее даже был гость – очень симпатичный молодой человек. Правда, служанка видела его лишь мельком – он прогуливался с Дейрдре по саду, – но успела заметить, что гость красив и хорошо одет – настоящий джентльмен.
– Интересно, кто бы это мог быть? – недоумевала Беатрис, пересказывая сообщение за ланчем Джулиетт Мильтон. – Неужели тот же негодяй, который проник в монастырский сад и доставил ей столько неприятностей в пансионе Святой Розы?
«Мне кажется, – писала Джулиетт своему лондонскому корреспонденту, – что никто в этом семействе до сих пор не догадывается о наличии у девочки любовника. Явно одного-единственного, весьма примечательного, изысканного и необычного, но при этом легкоузнаваемого. Ведь ее неоднократно видели в его обществе, и все описания почти слово в слово повторяют друг друга».
Здесь очень важно отметить, что Джулиетт Мильтон никогда не доводилось слышать что-либо о связи семейства Мэйфейр с призраками, ведьмами, проклятиями и тому подобными проявлениями сверхъестественного. Они с Беатрис не сомневались в реальности таинственного незнакомца.
В то же самое время пожилые обитатели Ирландского канала, собравшись за кухонными столами, обсуждали «Дейрдре и того человека», однако под словами «того человека» они подразумевали вовсе не реальное человеческое существо. Престарелая сестра отца Лафферти кое-что знала о «том человеке» и пыталась поговорить о нем с братом, но он отнесся к ее мнению с недоверием и не захотел выслушать. Так что ей пришлось ограничиться беседой на эту тему со старым другом Дейвом Коллинзом и нашим агентом, который после воскресной мессы встретил ее на Констанс-стрит и проводил до самого дома.
Мисс Рози, работавшей в ризнице и следившей за пополнением запасов вина для причастия и чистотой алтарных покровов, тоже было известно немало поистине шокирующих фактов о Мэйфейрах и «том человеке».
– Сначала его видели со Стеллой, потом с Антой, а теперь вот с Дейрдре, – говорила она своему племяннику, студенту колледжа имени Лойолы, который, однако, считал ее просто суеверной дурочкой.
Жившая в том же квартале старая чернокожая служанка знала о «том человеке» все. По ее словам, это был не кто иной, как фамильный призрак, причем единственный, кого ей довелось видеть при ярком дневном свете: он сидел рядом с девочкой Мэйфейров в дальнем конце сада. А девочку после смерти, конечно же, ждут адские муки.
Именно тогда, летом 1958 года, я готовился к поездке в Новый Орлеан.
Я только что закончил составление первоначальной версии истории рода Мэйфейров, которая впоследствии должна была стать основой полного и подробного повествования, однако уже тогда, по существу, мало чем отличалась от той, что предлагается здесь читателю, и меня крайне беспокоила судьба Дейрдре Мэйфейр.
Я понимал, что экстрасенсорный дар, и в первую очередь способность видеть и слышать призраков, буквально сводит ее с ума.
После многочисленных споров со Скоттом Рейнольдсом, встреч и консультаций с полным составом совета было наконец принято решение о необходимости моей поездки в Новый Орлеан, где мне предстояло выработать собственное суждение о готовности Дейрдре Мэйфейр к личной встрече с агентами Таламаски: достаточно ли она повзрослела и достаточно ли психически уравновешенна.
Элайн Барретт, наш старейший и наиболее опытный исследователь, скончалась годом ранее, и с тех пор я считался (на мой взгляд, незаслуженно) ведущим экспертом Таламаски в области ведьмовских семейств. Мою компетентность никто не оспаривал. К тому же тех, кого в свое время наиболее сильно потрясла и испугала гибель Стюарта Таунсенда и Артура Лангтри – и кто поэтому мог резко выступить против моей поездки, – уже не было в живых.

23

ДОСЬЕ МЭЙФЕЙРСКИХ ВЕДЬМ
Часть IX
ИСТОРИЯ ДЕЙРДРЕ МЭЙФЕЙР.
ПОЛНОСТЬЮ ПЕРЕСМОТРЕНА И ИСПРАВЛЕНА
В 1989 ГОДУ

Я прибыл в Новый Орлеан в июле 1958 года и поселился в небольшом, малоприметном отеле во Французском квартале. Первым делом я встретился с наиболее осведомленными и опытными из наших исследователей, внимательно прочел официальные отчеты и записи и прояснил для себя целый ряд важных вопросов.
В течение многих лет мы искали и поддерживали отношения с несколькими близкими дому Мэйфейров людьми. С ними я тоже постарался вступить в контакт. Встреча с Ричардом Ллуэллином, как я уже говорил ранее, прошла успешно, и мне потребовался не один день, чтобы обдумать все полученные от него сведения и составить отчет.
Удалось «случайно столкнуться» и с молодой светской преподавательницей из школы Святой Розы де Лима, которая работала именно в те месяцы, когда там училась Дейрдре, и была в курсе событий, связанных с исключением девушки. К сожалению, эта учительница принадлежала к числу тех, кто поверил в связь Дейрдре с «взрослым мужчиной», и считала ее испорченной и лживой девчонкой. Она подтвердила, что кое-кто из девочек действительно видел знаменитый изумруд. Совет школы пришел к заключению, что Дейрдре просто украла его у своей тети. А как еще могла столь ценная вещь попасть в ее руки?
Чем дольше я беседовал с этой женщиной, тем яснее осознавал, что присущая Дейрдре чувственность отнюдь не оставалась незамеченной и оказывала влияние на отношение к ней окружающих.
– Она была такой… такой зрелой… Знаете, когда у шестнадцатилетней девушки такая огромная, пышная грудь, ей не составит труда…
Бедняжка Дейрдре!.. Я едва не спросил ту учительницу, не считает ли она, что в подобных обстоятельствах самым верным выходом из положения было бы просто изуродовать девушку, однако сдержался и поспешил закончить разговор. Вернувшись в отель, я выпил неразбавленного бренди и сам себе прочел лекцию о вреде излишней эмоциональности в нашей работе.
К несчастью, эмоции переполняли меня и в последующие дни, когда я часами бродил по тихим улочкам Садового квартала, время от времени подходя поближе к особняку на Первой улице, чтобы внимательно осмотреть его со всех сторон. Поверьте, я действительно был очень взволнован – ведь до того момента мне в течение многих лет доводилось лишь читать о нем в отчетах! Но если есть на свете дом, буквально источающий и распространяющий вокруг себя атмосферу зла, то это дом на Первой улице.
«Но почему?» – не переставал я спрашивать себя.
Передо мной было совершенно запущенное, обветшавшее строение. Фиолетово-серая краска облупилась, обнажив кирпичную кладку. Сквозь щели в парапетах пробивались стебли сорной травы и тоненькие ветви папоротников. Плети буйно цветущих лиан так плотно увили боковые террасы, что практически полностью скрыли от глаз узорчатые металлические решетки. Разросшиеся лавровишни не позволяли увидеть другие деревья в саду.
И все же картина должна была бы выглядеть скорее романтической, чем мрачной. Однако даже в ясный жаркий летний день, несмотря на пронизывающие густую листву лучи солнца, все вокруг казалось сырым, мрачным, отталкивающе неприятным. За долгие часы, проведенные там в созерцании и размышлениях, я успел заметить еще одну закономерность. Оказавшиеся возле особняка прохожие неизменно спешили перейти на другую сторону улицы – лишь бы не оказаться в непосредственной близости от него. Конечно, тротуар перед ним давно уже покрылся грязью, потрескался и вздыбился, разорванный корнями огромных дубов, но и другие выглядели не намного лучше, и тем не менее люди не обходили их стороной.
В этом доме обитало зло. Оно словно ожидало чего-то, тяжко вздыхая, а быть может, кого-то оплакивало.
Вновь и вновь укоряя себя – и не без оснований – в излишней эмоциональности, я пытался понять, что происходит и каковы условия, в которых я оказался. Нечто, обитавшее в доме, несомненно несло в себе злое начало, ибо по сути своей было губительным. Оно «жило и дышало» – в том смысле, что оказывало влияние на окружающих и его присутствие ощущалось слишком явно. Мою уверенность в том, что это «существо» скорбело и оплакивало кого-то, в немалой степени укреплял тот факт, что с момента смерти Стеллы ни один рабочий не смог выполнить порученный ему в доме ремонт. С тех пор как Стеллы не стало, особняк неуклонно ветшал и разрушался. Возможно, именно этого и добивалось неведомое «существо»: тело Стеллы гнило и разлагалось в могиле, так пусть же и дом гниет и разлагается вместе с ним.
Однако слишком многое оставалось неясным. Я пошел на Лафайеттское кладбище, к семейному склепу Мэйфейров. Добродушный смотритель рассказал, что вазы перед входом в склеп всегда полны свежих цветов, хотя никто не видел, кто и когда их туда ставит.
– Вы полагаете, что это кто-то из прежних любовников Стеллы Мэйфейр? – спросил я.
– Да нет, что вы! – Старик хрипло рассмеялся. – Боже сохрани! Это все он, призрак Мэйфейров, – его рук дело. Это он приносит сюда эти цветы. Хотите, я вам кое-что расскажу? Иногда он забирает их прямо с алтаря в часовне. Знаете часовню на углу Притания-стрит и Третьей улицы? Отец Морган однажды прибежал сюда, так он весь прямо кипел от ярости. Как я понял, не успел он положить в алтарь гладиолусы, как они тут же оказались здесь, в вазах перед склепом Мэйфейров. А когда он по пути завернул в особняк и позвонил у двери, мисс Карл велела ему убираться к черту. Да-да, я сам слышал. – Смотритель вновь засмеялся и никак не мог успокоиться. Похоже, сама мысль о том, что кто-то осмелился предложить священнику отправиться в ад, вызвала у него приступ безудержного веселья.
Я нанял машину и по дороге, тянувшейся по берегу реки, отправился в сторону Ривербенда, чтобы осмотреть то, что осталось от плантации, а потом позвонил нашему тайному осведомителю – даме из высшего общества по имени Джулиетт Мильтон – и пригласил ее на ланч.
Она с удовольствием согласилась представить меня Беатрис Мэйфейр, а та в свою очередь без колебаний приняла приглашение на ланч, не усомнившись в правдивости моего путаного объяснения, будто я изучаю историю Юга, и в частности рода Мэйфейров.
Мы встретились в «Галатуар», и Беатрис три часа, не умолкая ни на минуту, пересказывала мне разного рода слухи и сплетни о Мэйфейрах, а также передававшиеся из поколения в поколение внутри самого клана семейные предания. Однако все услышанное лишь подтвердило мои предположения: в настоящее время практически ничего не известно о далеком прошлом этой семьи. Оно превратилось в малоправдоподобную легенду, в которой большинство имен было перепутано, события перевраны и обстоятельства наиболее скандальных из них поставлены буквально с ног на голову.
Так, например, Беатрис понятия не имела, кто основал Ривербенд, и не сомневалась, что идея строительства особняка на Первой улице принадлежала Джулиену. Что же касается семейных преданий о призраках и кошельках, всегда полных золота, то она верила в них разве что в детстве. Ее мать родилась в доме на Первой улице и впоследствии рассказывала о нем поистине ужасные вещи. (Элис Мэйфейр приходилась второй по старшинству сестрой Дорогуше Милли, которая, как известно, была последним ребенком Реми Мэйфейра; следовательно, мисс Милли, как все ее называли, была родной тетей Беатрис.) Однако Элис покинула особняк в семнадцать лет и вышла замуж за Олдрича Мэйфейра, правнука Мориса Мэйфейра, а Олдричу не нравились какие-либо разговоры и воспоминания об этом доме.
– Мои родители хранили в памяти много тайн, но редко когда ими делились, – пожаловалась Беатрис. – Сейчас, когда отцу уже за восемьдесят, он едва ли что-то помнит, а мать по-прежнему предпочитает молчать. Сама же я, как вы знаете, замужем не за Мэйфейром, и моему супругу вообще ничего не известно об истории нашей семьи. – (Примечание: муж Беатрис скончался от рака горла в семидесятых годах.) – Мэри-Бет я не помню. Мне было всего два года, когда она умерла. Правда, у меня есть несколько снимков, сделанных на одной из общесемейных встреч. Там я вместе с другими детьми Мэйфейров сижу у ног Мэри-Бет. А вот Стеллу я помню хорошо. Я ее очень любила.
Как жаль, что я не имею возможности бывать в особняке. Вот уже много лет я не навещала тетю Милли. Она милая, добрая, но, по правде говоря, толком не понимает даже, кто я такая. Приходилось ей каждый раз объяснять, что я дочь Элис и внучка Реми. Она на какое-то время запоминала, а после опять приходилось повторять все сначала. Да и Карлотта меня не жалует. Она вообще не любит визитеров. Это ужасная женщина. Фактически она уничтожила особняк. Лишила его жизни. И что бы ни говорили другие, вина лежит полностью на ней.
– Вы верите в то, что в доме обитает призрак, что там, возможно, присутствует некое зло?..
– О, это Карлотта, – перебила меня Беатрис. – Она воплощенное зло. Знаете, если вас интересует в первую очередь этот вопрос, очень жаль, что вам не удалось встретиться в свое время с Амандой Грейди Мэйфейр, женой Кортланда. Она давно умерла. Вот она верила в реальность поистине фантастических вещей. Однако на самом деле все это было… забавно. В своем роде. Аманда говорила, что именно поэтому ушла от Кортланда. По ее словам, он знал, что дом находится во власти призраков. И даже мог видеть их и говорить с ними. Меня всегда поражало, как может взрослая женщина всерьез верить, что такое возможно. Но Аманда была уверена в существовании какого-то сатанинского заговора. Насколько я могу судить, причиной всему неосторожность Стеллы – какой-то ее просчет. И все же Стелла отнюдь не была злонамеренной, и ее ни в коем случае нельзя называть колдовской королевой. Да, она ложилась в постель со всеми подряд, но если это колдовство, то половину населения Нового Орлеана следует сжечь на костре.
Наша беседа еще долго текла в том же духе, становясь все более непринужденной, по мере того как Беатрис понемногу насыщалась и курила свой «Пэлл-Мэлл».
– А Дейрдре просто слишком сексуальна, – продолжала она, – это единственный ее недостаток. Всю жизнь ее самым возмутительным образом прятали и ограждали от всего и от всех. Стоит ли удивляться, что она бросается в объятия незнакомых мужчин. Вся надежда на Кортланда – он должен позаботиться о ней. Он теперь почтенный старейшина нашего семейства. И, несомненно, единственный, кто способен противостоять Карлотте. Вот уж кто настоящая ведьма! При виде ее у меня мурашки бегают по телу. Необходимо каким-то образом забрать от нее Дейрдре.
На самом деле до меня уже доходили слухи о каком-то маленьком университете в Техасе, куда Дейрдре, возможно, уедет осенью. Кажется, Ронда Мэйфейр, правнучка сестры Сюзетты Марианны (Марианна приходилась тетей Кортланду), вышла замуж за молодого человека из Техаса, который преподавал в небольшом, но очень дорогом пансионе. Фактически это была школа для девочек с множеством традиций, существовавшая на весьма щедрые пожертвования, позволявшие оборудовать ее в соответствии со всеми требованиями к такого рода учебным заведениям. Вопрос был лишь в том, отпустит ли Дейрдре эта «ужасная» Карлотта. «Вот уж кто настоящая ведьма!»
А Беатрис тем временем все продолжала сплетничать о Карлотте, критикуя ту за все подряд, начиная от манеры одеваться (слишком уж деловой стиль) и заканчивая манерой говорить (чересчур сухая). И вдруг она наклонилась ко мне через стол и спросила:
– Вам ведь известно, что эта ведьма убила Ирвина Дандрича?
А вот этого я не только не знал, но даже не слышал и малейшего намека на что-либо подобное. В отчетах за 1952 год было лишь сказано, что днем, приблизительно в начале пятого, Ирвин Дандрич скончался от инфаркта в собственной квартире. О том, что у Дандрича больное сердце, было известно всем.
– Я разговаривала с ним! – Беатрис была исполнена сознания собственной значимости и явно довольна произведенным эффектом. – Я разговаривала с ним в день его смерти! Он сказал, что звонила Карлотта и обвиняла его в том, что он шпионит за членами семьи. А потом она заявила: «Что ж, если вам так хочется узнать о нас как можно больше, приходите сюда, на Первую улицу. И я поведаю вам гораздо больше, чем вы хотели бы услышать». Я запрещала ему туда идти, предупреждала, что она подаст на него в суд или сделает с ним нечто ужасное. Ведь после смерти Стеллы она совсем с ума сошла. Но он и слушать не хотел. «Я должен увидеть этот дом, – заявил он. – Должен увидеть все собственными глазами. Насколько мне известно, после смерти Стеллы ни один посторонний не переступал его порога». Тогда я заставила его твердо пообещать, что он позвонит мне сразу же после возвращения домой. Но он так и не позвонил. И в тот же день умер. Карлотта отравила его. Я уверена. Она дала ему какой-то яд. А когда его нашли мертвым, все решили, что это инфаркт. Она отравила его, но сделала это так, что он смог еще добраться до дома и умереть в собственной постели.
– Но откуда в вас такая уверенность? – спросил я.
– Просто нечто подобное происходит уже не впервые. Дейрдре говорила Кортланду о каком-то мертвеце, лежащем в мансарде дома на Первой улице. Да-да! О покойнике!
– Кортланд вам об этом сказал?
Беатрис мрачно кивнула.
– Бедняжка Дейрдре! Когда она рассказывает такие истории докторам, те назначают ей шоковую терапию. А Кортланд заявляет, что у нее галлюцинации. – Она покачала головой. – И в этом весь Кортланд! Он верит, что в доме обитают призраки, и даже беседует с ними. Но покойник в мансарде? Нет, это уж слишком! В это он ни за что не желает верить. – Она тихо рассмеялась, но потом вдруг вновь сделалась очень серьезной. – Но я готова поклясться, что все это правда. Мне припоминаются какие-то разговоры о молодом человеке, который пропал перед самой смертью Стеллы. Я слышала их много лет спустя. Сначала тетя Милли рассказала о нем моей кузине Анджеле. А позже я сама услышала ту же историю от Ирвина Дандрича. Юношу искала полиция. И частные детективы. Ирвин сказал, что это был какой-то техасец, но приехал он из Англии. Провел ночь со Стеллой, а после вдруг исчез.
Об этом происшествии было известно еще одному человеку – Аманде. Во время нашей последней встречи в Нью-Йорке мы в очередной раз обсуждали события прежних времен, и вдруг Аманда спросила: «А что ты думаешь о странном исчезновении того юноши?» Конечно, она связала все это с Корнелом – с тем, который умер в отеле после визита к Карлотте. Говорю вам, она дает им какой-то яд отложенного действия, поэтому они умирают не сразу, а уже вернувшись домой. Кстати, молодой техасец был кем-то вроде историка. Он приехал из Англии, но довольно много знал о прошлом нашего рода…
И вдруг до Беатрис дошло, что я тоже историк и тоже прибыл из Англии.
– Мистер Лайтнер, – с легким смешком произнесла она, – вам следует быть очень осторожным.
Продолжая тихо смеяться, Беатрис выпрямилась и слегка откинулась на спинку стула.
– Возможно, вы правы, – ответил я. – Но ведь на самом деле сами вы во все это не верите, не так ли, мисс Мэйфейр?
Беатрис ненадолго задумалась.
– И да, и нет, – все с тем же тихим смехом ответила она наконец. – По-моему, от Карлотты можно ожидать чего угодно. Но, по правде говоря, эта женщина слишком тупа и бесчувственна, чтобы кого-то отравить. Тем не менее я много думала об этом, и такая мысль приходила мне в голову, особенно после смерти Ирвина. Он мне очень нравился. И он действительно умер сразу же после визита к Карлотте. Надеюсь, Дейрдре все же уедет учиться в Техас. И если Карлотта пригласит вас в особняк на чашку чаю, ни в коем случае не ходите.
– А относительно призрака… – начал я. (Должен заметить, что на протяжении всего нашего разговора мне редко удавалось закончить фразу – впрочем, в этом и не было нужды.)
– Смотря о каком призраке вы говорите. Там бродит призрак Джулиена. Его видели все, однажды, кажется, даже я. Но есть еще привидение, которое сбрасывает вниз лестницы с людьми. Этот вечный невидимка.
– Но разве нет там еще одного – того, которого все называют «тот человек»?
Она никогда не слышала такого выражения, но посоветовала мне поговорить с Кортландом. Если он, конечно, согласится побеседовать со мной. Кортланд не любит, когда посторонние задают ему вопросы. Он живет в мире семьи.
На углу я посадил Беатрис в такси.
– Если вы все же будете разговаривать с Кортландом, – сказала она на прощание, – не говорите ему о нашей встрече. Он считает меня ужасной сплетницей. Но обязательно спросите его о том техасце. Никогда не знаешь, что может рассказать Кортланд.
Как только такси отъехало, я позвонил Джулиетт Мильтон, нашей светской шпионке.
– Никогда даже близко не подходите к особняку, – приказал я ей. – Ни в коем случае лично не встречайтесь с Карлоттой Мэйфейр. Больше никаких ланчей с Беатрис. Вы получите щедрое вознаграждение, и мы поможем вам красиво выйти из игры.
– Но что я сделала? Что я такого сказала? Беатрис неисправимая болтунья. Она всем и каждому рассказывает эти истории. И я повторила лишь то, что фактически общеизвестно.
– Вы прекрасно справились с работой. Но существует опасность. Реальная опасность. Поэтому сделайте так, как я сказал.
– А-а, так, значит, она заявила, что Карлотта убивает людей. Но это же сущая нелепость. Карлотта давно уже старуха. А если послушать Беатрис, то получается, что эта старуха отправилась в Нью-Йорк и убила Шона Лэйси, отца Дейрдре. Полнейший абсурд.
Я вновь повторил свои предостережения, или, если хотите, приказы.
На следующий день я поехал в Метэри, припарковал машину и долго бродил по тихим улочкам вокруг дома Кортланда. За исключением, пожалуй, обилия дубов и бархатной травы на зеленых лужайках, этот городок совершенно не походил на Новый Орлеан. С таким же успехом его можно было принять за фешенебельное предместье Хьюстона или Оклахома-Сити. Здесь царили покой, красота и атмосфера полной безопасности, – во всяком случае, внешне все выглядело именно так. Дейрдре мне увидеть не удалось. Но я надеялся, что столь благотворная обстановка пошла ей на пользу.
Однако, прежде чем предпринять попытку встретиться и поговорить с Дейрдре, я должен был понаблюдать за ней издалека. Все мои старания установить контакт с Кортландом окончились неудачей – он не отвечал на мои звонки, и в конце концов его секретарь прямо заявил, что мистер Мэйфейр не желает со мной разговаривать, что до него дошли слухи о моих беседах с его родственниками, а потому он требует, чтобы я оставил в покое его семью.
Я был в растерянности и никак не мог решить, стоит ли все же настаивать на встрече. Передо мной стояли все те же старые вопросы: в чем состоят мои обязанности и какова моя главная цель? После долгих раздумий я оставил для Кортланда сообщение, в котором говорилось, что у меня имеются весьма обширные сведения, касающиеся прошлого семьи начиная с семнадцатого столетия, и что мне очень хотелось бы с ним поговорить. Ответа я не получил.
На следующей неделе Джулиетт Мильтон сообщила, что Дейрдре уехала в Дентон и будет учиться в Техасском женском университете, том самом, где преподавал английский язык муж Ронды Мэйфейр, Эллис Клемент. Карлотта была категорически против этой поездки и, рассердившись на Кортланда за то, что тот пошел против ее воли, вообще перестала с ним разговаривать.
Кортланд отвез Дейрдре в Техас и пробыл там достаточно долго, дабы убедиться, что она хорошо устроена в доме Ронды Мэйфейр и Эллиса Клемента. Только после этого он вернулся к себе.
Нам не составило труда узнать, что Дейрдре принята в университет в качестве «особой студентки», до тех пор получавшей домашнее образование. Ей предоставили отдельную комнату в студенческом общежитии для новичков и записали на полный курс обучения по обычной программе.
Я приехал в Дентон двумя днями позже Кортланда и Дейрдре. Техасский женский университет производил на редкость благоприятное впечатление. Увитые виноградными лозами кирпичные здания в окружении ухоженных зеленых лужаек стояли на живописных склонах невысоких холмов. Трудно было поверить, что это государственное учебное заведение.
Мои тридцать шесть, рано поседевшие волосы и привычка носить элегантные льняные костюмы позволили мне свободно прогуливаться по кампусу, а если я и привлекал чье-либо внимание, то с легкостью мог сойти за преподавателя одного из множества факультетов. Иногда, отыскав свободную скамью, я усаживался на нее, чтобы подробно описать все увиденное. Мне нравилось рыться в книгах на полках общедоступной библиотеки или бродить по коридорам старых зданий, время от времени учтиво кланяясь пожилым преподавательницам и отпуская комплименты в адрес молодых леди в блузках и плиссированных юбках.
На второй день после приезда я впервые увидел Дейрдре. Она вышла из общежития для первокурсников и около часа просто гуляла по извилистым дорожкам кампуса под сенью огромных деревьев – очень красивая, юная, с черными, длинными, свободно струящимися по спине волосами.
Столь долгожданная и при этом совершенно неожиданная встреча привела меня в полное замешательство. Ведь передо мной была поистине великая знаменитость. И в то же время, следуя за ней на некотором расстоянии, я испытывал невыносимые угрызения совести. Я стыдился того, что вынужден был делать, и вновь пытался найти ответы на мучившие меня вопросы. Не лучше ли оставить девушку в покое? Должен ли я рассказать ей все, что знаю о давнем прошлом ее семьи? Имею ли я вообще право здесь находиться?
Так и не проронив ни слова, я шел за ней, пока она не скрылась за дверью общежития. На следующее утро я вновь провожал ее сначала на первое занятие, а потом в просторную столовую, располагавшуюся в цокольном этаже одного из зданий. Устроившись за маленьким столиком, Дейрдре в одиночестве пила кофе и время от времени бросала монетки в музыкальный автомат, выбирая каждый раз одну и ту же пластинку – печальную мелодию Гершвина.
Она явно наслаждалась обретенной свободой. Когда она, отложив в сторону книгу, которую читала, подняла голову и огляделась, я словно прирос к месту и не в силах был подняться со стула. Я побоялся спугнуть ее своим приближением. Ведь это ужасно – вдруг обнаружить, что за тобой кто-то следит. Я вышел из столовой раньше Дейрдре и вернулся в свой маленький отель в центре города.
Во второй половине дня я вновь отправился бродить по кампусу. Едва я подошел к общежитию, как из него вышла Дейрдре. На ней было белое хлопчатобумажное платье с короткими рукавами, облегающим лифом и пышной юбкой.
И вновь она, казалось, без всякой цели прогуливалась по кампусу, но в какой-то момент вдруг свернула в сторону и направилась в самый дальний его конец, постепенно удаляясь от оживленных дорожек и ухоженных лужаек. Последовав за ней, я неожиданно оказался в заброшенном ботаническом саду, обширном и тенистом. Заросли вокруг были столь густыми, что я испугался за Дейрдре, которая быстро шла далеко впереди, уверенно ступая по неровной тропинке.
В конце концов строения университета окончательно скрылись за тесно стоявшими стволами бамбука; не слышно стало и шума уличного движения. Воздух вокруг словно сгустился, однако был заметно суше, чем в Новом Орлеане.
Спустившись по узкой тропинке, я перешел какой-то маленький мостик и… замер. Чуть поодаль под большим цветущим деревом стояла Дейрдре и смотрела прямо на меня. Подняв правую руку, она сделала приглашающий жест. Я не мог поверить своим глазам! Нет, они меня не обманывали: Дейрдре манила меня к себе.
– Так что же вам все-таки нужно, мистер Лайтнер? – тихо спросила она. Голос ее слегка подрагивал, однако в нем не слышалось ни гнева, ни страха.
А я в тот момент будто лишился дара речи. На шее Дейрдре сиял фамильный изумруд Мэйфейров. Когда она вышла из общежития, он, вероятно, был спрятан под платьем, однако теперь я увидел знаменитую драгоценность во всей красе.
В душу мою закралась тревога. Я лихорадочно размышлял, что сказать ей в ответ, пытался придумать какое-нибудь правдоподобное, незамысловатое и в то же время глубокомысленное объяснение. Но вместо этого смог выдавить из себя лишь несколько слов:
– Я наблюдал за вами, Дейрдре.
– Да, – ответила она, – я знаю.
Она повернулась ко мне спиной и стала спускаться по заросшим, едва различимым ступеням, жестом пригласив меня идти следом. Лестница привела нас в укромный уголок сада, на небольшую, практически не видную со стороны тропинки площадку, вокруг которой стояло несколько цементных скамей. Стволы бамбука, колеблемые ветром, слегка потрескивали. Неподалеку, видимо, был пруд, и в воздухе ощущался смрадный запах стоялой воды. Тем не менее само это место таило в себе несомненное очарование.
Дейрдре присела на скамью. На фоне царившего вокруг тенистого полумрака отчетливо выделялось ее белое платье, а на груди ярко сверкал изумруд.
«Будь осторожен, Лайтнер, – сказал я себе. – Ты в опасности».
– Мистер Лайтнер, – заговорила Дейрдре, как только я сел напротив, и посмотрела мне прямо в глаза, – скажите же наконец, что вам нужно.
– Мне известно многое о вас и вашей семье, Дейрдре, – ответил я, – о вашей матери, о ее матери, о матери ее матери… и так далее. Исторические факты, семейные тайны, генеалогия, слухи, сплетни… – словом, я владею разного рода информацией, поверьте. В Амстердаме есть дом, на стене которого висит портрет женщины, вашей родственницы. Ее звали Дебора. Это она несколько столетий тому назад купила у голландского ювелира изумруд, который вы носите сейчас на шее.
Мне показалось, что мой рассказ ничуть не удивил Дейрдре. Ни слова не говоря, она продолжала смотреть на меня изучающим взглядом, словно пытаясь понять, не обманываю ли я ее и нет ли у меня каких-либо недобрых намерений. Я же в тот момент не испытывал ничего, кроме невероятного потрясения: «Я беседую с Дейрдре Мэйфейр! Я наконец-то сижу рядом с Дейрдре Мэйфейр!»
– Скажите мне, Дейрдре, – нарушил я затянувшееся молчание, – хотите ли вы узнать все, что знаю я? Интересно ли вам взглянуть на письма человека, который любил Дебору? Хотите ли услышать правду о том, как умерла одна из прародительниц вашего рода и как ее дочь пересекла океан и поселилась на Сан-Доминго? В день ее смерти Лэшер обрушил на поселение страшный ураган…
Я резко оборвал себя едва ли не на полуслове, как будто во рту вдруг пересохло, ибо Дейрдре внезапно переменилась в лице. Поначалу я решил, что оно искажено яростью. Но нет, столь неожиданную смену выражения вызвала жесточайшая внутренняя борьба.
– Мистер Лайтнер, – шепотом произнесла она. – Я ничего не хочу слышать об этом. Более того, я стремлюсь забыть даже то, что сама знаю. Я приехала сюда, чтобы освободиться от всего этого.
– Понятно…
Что еще мог я в тот момент ответить? Я чувствовал, что Дейрдре понемногу успокаивается, в то время как меня охватила полнейшая растерянность.
– Мистер Лайтнер… – На этот раз паузу прервала Дейрдре. Голос ее звучал ровно, однако в нем явственно ощущалось волнение. – Мистер Лайтнер, тетя говорит, что вы проявляете повышенное внимание к нашей семье, потому что считаете, что мы не такие, как все остальные люди. Что вы из чистого любопытства готовы заставить нас творить зло. Нет-нет, поймите меня правильно: она имеет в виду лишь то, что вы, постоянно упоминая о зле и пороке, способствуете порождению и укреплению их в наших душах. Что ваши исследования возрождают к жизни злонамеренные устремления.
Прекрасные голубые глаза Дейрдре молили о понимании. И в то же время весь ее облик был исполнен спокойного достоинства и удивительного хладнокровия.
– Точка зрения вашей тети мне вполне ясна, – сказал я.
Откровенно говоря, я был поражен. Поражен тем фактом, что Карлотта Мэйфейр знала не только, кто мы, но и чем занимаемся, пусть даже отчасти. А потом я вспомнил о Стюарте. Он, несомненно, разговаривал с ней. И теперь я имел тому доказательство. Эта и тысячи других мыслей теснились в моей голове.
– Вы в чем-то сродни спиритуалистам, мистер Лайтнер, – все тем же ровным, благожелательным тоном продолжила Дейрдре. – Они вызывают духов давно умерших предков и, несмотря на все свои благие намерения, только укрепляют силу демонов, о которых на самом деле мало что знают…
– Да-да, я отлично понимаю, о чем вы, поверьте, я понимаю. Но мне хотелось лишь дать вам информацию, поставить в известность о том, что, если вы…
– Но все дело в том, что мне это не нужно. Я хочу навсегда забыть о прошлом… – Голос Дейрдре утратил прежнюю уверенность, в нем чувствовалось легкое замешательство. – Я решила никогда не возвращаться домой…
– Что ж, очень хорошо, – ответил я. – Теперь мне все ясно. Но… Сделайте одолжение, запомните мое имя. Вот моя визитная карточка с номерами телефонов. Постарайтесь запомнить их. И если я вам понадоблюсь… Если вы когда-нибудь будете нуждаться в моей помощи… Пожалуйста, позвоните.
Она взяла визитку, долго и внимательно изучала ее, а потом положила в карман.
А я вдруг поймал себя на том, что не могу оторвать взгляд от ее огромных невинных голубых глаз и безуспешно пытаюсь выбросить из головы мысли о скрытом под платьем прекрасном юном теле и великолепной груди. На прячущемся в тени лице Дейрдре явственно читались печаль и сочувствие.
– Он дьявол, мистер Лайтнер, – прошептала она. – Истинный дьявол…
– Но зачем же тогда вы надели этот изумруд, дорогая? – не выдержав, спросил я.
С легкой улыбкой Дейрдре коснулась рукой драгоценности, а потом крепко сжала ее в пальцах и резким движением оборвала цепочку.
– Только по одной причине, мистер Лайтнер. Это был самый простой способ принести его сюда, то есть вам. Вот, возьмите.
Она слегка наклонилась ко мне и уронила кулон прямо мне в руки.
Я смотрел и не верил своим глазам: на моей ладони лежал знаменитый изумруд Мэйфейров! И тут, даже не успев подумать, я неожиданно для себя воскликнул:
– Но ведь он же убьет меня, мисс Мэйфейр! Он убьет меня и заберет обратно кулон!
– Нет! Он не сможет это сделать! – Дейрдре смотрела на меня и словно не видела; лицо ее при этом утратило всякое выражение.
– Конечно же сможет, – ответил я, испытывая безмерный стыд за свои непроизвольно вырвавшиеся слова. – Дейрдре, пожалуйста, позвольте мне рассказать вам все, что мне известно об этом призраке. Позвольте рассказать, что мне известно о тех других, кто, подобно вам, способен видеть такого рода вещи. Ведь вы отнюдь не единственная. И не должны бороться в одиночку.
– Боже мой, – едва слышно прошептала Дейрдре и на мгновение закрыла глаза. – Нет, он не сможет, не сможет… – повторила она, однако уже без прежней уверенности. – Я не верю, что он на такое способен.
– И все же я рискну, – сказал я. – Рискну взять изумруд. Некоторые люди обладают, если можно так выразиться, собственным оружием. И я могу помочь вам понять, в чем состоит ваше. Тетушка не пыталась это сделать? Скажите, как мне поступить?
– Уезжайте! Пожалуйста, уезжайте! И никогда больше не заговаривайте со мной об этом!
– Дейрдре, а он способен заставить вас видеть его, если сами вы того не желаете?
– Прекратите, мистер Лайтнер. Если я не буду вспоминать о нем, не буду говорить о нем, если я откажусь смотреть на него, тогда, возможно, он…
– А каково ваше желание? Чего хотите вы – сами для себя?
– Жизни, мистер Лайтнер. Нормальной жизни. Вы даже представить себе не можете, как много значат для меня эти слова. Я хочу жить, как живут все, как живут девочки, мои соседки: хочу, чтобы у меня были плюшевые медведи, хочу целоваться с мальчиками на заднем сиденье автомобиля… В общем, хочу просто жить.
Она выглядела такой расстроенной, такой несчастной, что и сам я начал терять самообладание. А это было опасно. Очень опасно. Я не имел права позволить себе расслабиться. И к тому же в руках моих до сих пор оставался изумруд. Проводя большим пальцем по его граням, я отчетливо ощущал твердость камня и исходящий от него ледяной холод.
– Простите меня, Дейрдре. Пожалуйста, простите. Я виноват, что потревожил вас. Нарушил ваш покой. Я так виноват…
– Мистер Лайтнер, можете ли вы прогнать его? Способны ли вы, обыкновенные люди, заставить его уйти? Тетя говорит, что нет, что это под силу только священнику. Но святой отец не верит в его существование. А без веры невозможно изгнать демона.
– Если я правильно вас понял, Дейрдре, он священнику не показывается.
– Нет, – с горечью ответила она, и по губам ее скользнула легкая улыбка. – Да и что толку, если бы он и показался? Ведь это не какой-нибудь слабосильный демон, которого можно испугать и прогнать с помощью святой воды или молитв Святой Деве. Он только посмеется над ними.
Из глаз Дейрдре покатились слезы. Потянув за цепочку, она взяла у меня ожерелье, размахнулась и швырнула его как можно дальше в кусты. До меня донесся тихий всплеск – изумруд упал в воду.
– Он вернется, – дрожа всем телом, прошептала Дейрдре. – Он непременно вернется. Он всегда возвращается.
– Быть может, только вам под силу изгнать его, – сказал я. – Вам, и никому другому.
– О да, она говорит то же самое, она всегда это говорила: «Не смотри на него, не разговаривай с ним, не позволяй ему дотрагиваться до тебя!» Но он всегда возвращается и не спрашивает моего разрешения. И…
– Я слушаю.
– Когда мне одиноко, когда мне грустно…
– Он всегда оказывается рядом.
– Да, он всегда рядом.
Девушка была в полном отчаянии. Я должен был срочно что-то предпринять.
– А когда он приходит, Дейрдре?.. Я хочу спросить, что происходит, когда он появляется и вы не гоните его, позволяете ему стать видимым… Что потом?
Она смотрела на меня с болью и изумлением.
– Вы сами не понимаете, что говорите.
– Я знаю, что любая борьба с ним буквально сводит вас с ума. Но что происходит, если вы не пытаетесь ему противостоять?
– Я умираю, – ответила она. – И весь мир вокруг умирает, остается только он.
Она провела тыльной стороной ладони по губам.
«Сколько же лет она так страдает и мучается! – подумалось мне. – Как она беспомощна, как напугана и… как сильна духом!»
– Да, мистер Лайтнер, вы правы: я очень боюсь, – подтвердила она, словно прочитав мои мысли. – Но я не собираюсь умирать – я намерена бороться с ним. И победить. Вы покинете меня. И мы никогда больше не встретимся. Никогда впредь я не произнесу его имени, не взгляну на него, не позову… И он наконец оставит меня в покое. Исчезнет из моей жизни. И найдет кого-нибудь другого, кто согласится видеть его… Кого-нибудь… чтобы отдать свою любовь…
– Он любит вас, Дейрдре?
– Да, – едва слышно шепнула она.
Уже темнело, и я не мог отчетливо видеть выражение ее лица.
– Чего он хочет, Дейрдре? – спросил я.
– Вы знаете чего. Ему нужна я. Так же, как и вам. Потому что я помогаю ему достичь цели. – Достав из кармана маленький платочек, она приложила его к носу. – Это он предупредил меня о вашем приходе. А потом произнес какие-то странные слова – я в точности их не запомнила. Но они прозвучали как нечто вроде проклятия: «Я буду пить вино и есть мясо, я буду по-прежнему ощущать тепло женщины даже тогда, когда от тебя не останется и костей».
– Мне уже доводилось слышать эти слова, – сказал я.
– Уходите, прошу вас, – взмолилась Дейрдре. – Вы очень хороший человек. И вы мне нравитесь. А потому я не хочу, чтобы он причинил вам вред, и запрещу ему делать это…
Она смущенно замолчала.
– Дейрдре, я уверен, что в силах вам помочь…
– Нет!
– Но если вы действительно решили противостоять ему, я могу помочь. В Англии есть люди, которые…
– Нет!
– Если я вам все же понадоблюсь, позвоните, пожалуйста, – после короткой паузы произнес я.
Она ничего не ответила. Видя, до какой степени она измотана нашей беседой, чувствуя ее безграничное отчаяние, я смирился с поражением, ибо не посмел и дальше причинять ей боль. Я лишь сообщил, где остановился в Дентоне, добавив, что пробуду в городе еще день и если от нее не будет никаких вестей, то уеду. Бросив тревожный взгляд в сторону о чем-то шептавшихся зарослей бамбука, я про себя отметил, что темнота вокруг нас сгущается, а в заброшенном саду нет ни одного фонаря…
– Но относительно нас ваша тетя ошибается, – вновь заговорил я, хотя отнюдь не был уверен, что Дейрдре меня слушает. Маленький клочок неба над нашими головами казался совсем белым. – Мы хотим рассказать вам все, что нам известно, и передать то, чем обладаем. Да, действительно, мы беспокоимся и тревожимся о вас, потому что вы необыкновенная личность, но, поверьте, вы интересуете нас гораздо больше, чем он. Почему бы вам не приехать в наш дом в Лондоне и пробыть там столько, сколько захотите? Мы познакомим вас с другими людьми, которым доводилось видеть нечто подобное и успешно бороться с такими явлениями. Мы поможем вам. И кто знает, быть может, нам удастся заставить его уйти. Если же вы решите уехать, мы готовы в любой момент помочь вам в этом. – (Дейрдре по-прежнему молчала.) – Вы знаете, что я говорю правду, а я знаю, что вы это знаете.
Я взглянул на Дейрдре, боясь увидеть выражение боли и муки на ее лице. Но она вновь сидела, безвольно уронив руки на колени, и сквозь слезы безучастно смотрела на меня невидящим взглядом. А за ее спиной буквально вплотную стоял он , пристально глядя на меня карими глазами.
Я невольно вскрикнул и вскочил на ноги.
– Что случилось? – Дейрдре в ужасе бросилась в мои объятия. – Да скажите же, в чем дело!
Он исчез. Порыв теплого ветра всколыхнул листья бамбука. И все… Вокруг царил полумрак, сквозь который едва проступали очертания близко стоявших деревьев. Воздух постепенно остывал, словно кто-то захлопнул дверцу горячей печи.
Закрыв глаза, я изо всех сил прижал к себе Дейрдре и стал успокаивать ее, пытаясь унять собственную дрожь. Одновременно я старался во всех подробностях запечатлеть в памяти только что увиденную картину: исполненного злобы молодого мужчину, с холодной улыбкой стоящего позади Дейрдре, одетого в темный, несколько чопорный костюм, лишенный каких-либо дополнительных деталей, как будто всей имевшейся в его распоряжении энергии хватило лишь на то, чтобы продемонстрировать сверкающие во тьме глаза, белоснежные зубы и сияющую бледную кожу. Иными словами, это был именно тот человек, описание которого я слышал уже от многих.
Дейрдре в панике прижала руки ко рту и судорожно сглатывала, словно стремясь подавить душившие ее рыдания. Потом резко отпрянула от меня и бросилась бежать вверх по заросшим ступеням в сторону тропинки.
– Дейрдре! – окликнул я.
Однако она уже скрылась во тьме. Какое-то время я еще мог различить светлое пятно ее платья, мелькавшее среди деревьев, но вскоре исчезло и оно вместе со звуком быстро удалявшихся шагов.
Оставшись в одиночестве посреди заброшенного ботанического сада, я вдруг испытал такой смертельный страх, что рассердился на самого себя, и пошел следом за Дейрдре, едва сдерживаясь, чтобы не побежать, но все же ступая нарочито медленно, спокойным, размеренным шагом. Наконец вдали показались огни общежитий университета и до меня донесся шум движения на шоссе и ведущих от него к университету дорогах. Только тогда я вновь смог ощутить себя в безопасности.
Я зашел в общежитие для первокурсников и поинтересовался у дежурившей за стойкой седовласой женщины, вернулась ли Дейрдре Мэйфейр. Она ответила, что да, девушка только что поднялась наверх.
«В целости и сохранности, надеюсь», – подумалось мне.
– Сейчас время ужина, – пояснила женщина. – Если желаете, можете оставить для Дейрдре записку.
– О да, конечно, я позвоню ей позже. – Я достал чистый маленький конверт, написал на нем имя Дейрдре, а потом взял лист бумаги и – на случай, если она все же захочет со мной связаться, – еще раз напомнил ей название отеля, в котором остановился. Вложив в конверт свою визитную карточку, я заклеил его и протянул дежурной с просьбой передать послание Дейрдре.
Я благополучно добрался до отеля и из своего номера заказал разговор с Лондоном. Телефонистка ответила, что соединит меня в течение часа, и все время в ожидании связи я пролежал на кровати возле телефона, думая лишь об одном: я его видел. Я видел того человека! Видел собственными глазами! Мне довелось лицезреть того, кто в свое время являлся Петиру и Артуру. Я собственными глазами лицезрел Лэшера!
Когда меня наконец соединили, глава ордена Скотт Рейнольдс был спокоен, но непреклонен:
– Немедленно уезжайте оттуда! Возвращайтесь домой, Эрон.
– Не стоит так волноваться, Скотт. Я еще не дошел до того, чтобы призрак, за которым мы наблюдаем вот уже триста лет, испугал меня и заставил выйти из игры.
– Так, значит, вот как вы следуете вашим собственным рекомендациям, Эрон? Вы, которому от начала до конца и во всех подробностях известна история Мэйфейрских ведьм! Это существо отнюдь не стремится напугать вас. Напротив, оно провоцирует вас, заставляет и дальше мучить девушку расспросами. Ибо оно теряет над ней власть, и вы сейчас его единственная надежда заполучить Дейрдре обратно. Ее тетка, кем бы она ни была, знает правду. Вы вынуждаете девушку вспоминать о том, что ей пришлось пережить, и таким образом наполняете призрака необходимой ему энергией и силой.
– Я не пытаюсь принудить ее к чему-либо, Скотт. Однако мне думается, что она проигрывает битву. Поэтому я возвращаюсь в Новый Орлеан – я должен оставаться рядом.
Скотт уже готов был в приказном порядке заставить меня вернуться, и тогда я, так сказать, использовал свое служебное положение в личных целях, напомнив, что я старше, что в свое время пост главы ордена предназначался мне и достался ему лишь после того, как я отверг сделанное предложение. А потому я не намерен в данном случае подчиняться его распоряжениям.
– Что ж, понятно, – ответил Скотт. – Отговаривать вас бесполезно. Но, по крайней мере, прислушайтесь к моему совету: не ездите в Новый Орлеан на машине – отправляйтесь туда поездом.
Да, это была действительно ценная рекомендация. Никаких темных, узких, лишенных даже обочин дорог через бесконечные топи и болота Луизианы. Вместо них – комфортабельный, светлый, заполненный людьми вагон поезда.
На следующий день, оставив для Дейрдре записку с сообщением о том, что меня можно будет найти в «Роял Корт» в Новом Орлеане, я нанял машину до Далласа, а там купил билет и сел в поезд. Впереди меня ждали восемь часов пути – вполне достаточно времени, чтобы записать в дневник накопившиеся впечатления.
По прошествии времени мне было легче разобраться в происходящем. Дейрдре отрекалась от истории собственной семьи и своих экстрасенсорных способностей. Вырастившая девочку тетка убеждала ее в необходимости отвергнуть Лэшера, однако из года в год Дейрдре явно проигрывала битву с призраком. Но что, если мы поможем ей в этой борьбе? Есть ли хоть малейшая надежда разорвать цепи наследственности? Покинет ли когда-нибудь призрак эту семью, подобно тому как покидает горящий дом много веков обитавшее в нем привидение?
Все время, пока я записывал свои соображения, меня упорно преследовали воспоминания о возникшем перед глазами видении. Это существо обладало незаурядной силой и способностью к воплощению. До сих пор мне не доводилось сталкиваться со столь мощным призраком. Тем не менее образ его не был целостным – он как бы складывался из отдельных фрагментов.
Насколько я знаю по опыту, столь явственно способны проявляться только призраки людей, умерших совсем недавно. Так, например, призрак погибшего в бою летчика в тот же день посетил гостиную сестры, и после она призналась, что отчетливо видела даже следы грязи на его ботинках.
Что же касается призраков тех, кого уже много лет нет в живых, то они редко когда кажутся осязаемыми.
Духи, лишенные телесной оболочки, могут вселяться как в живые, так и в мертвые тела. Но чтобы они обладали способностью являться по собственной воле и в одном и том же облике, причем столь отчетливо и едва ли не во плоти…
А этому существу, похоже, нравилось показывать себя. Да, каждое воплощение, пусть даже оно длилось всего лишь доли секунды, доставляло ему удовольствие. Вот почему его видели столь многие. К тому же в своем общении с ведьмой этот призрак не пользовался обычной в таких случаях безмолвной речью, равно как не принимал облик, доступный лишь ее внутреннему зрению. Напротив, ему каким-то образом удавалось обретать столь плотную материальность, что обыкновенные люди не только видели его, но иногда даже слышали его голос. Если хватало сил, он способен был даже вскрикнуть или улыбнуться.
Итак, в чем же состоит первостепенная задача этого существа? В том, чтобы постоянно накапливать энергию, которая позволила бы ему сделать свои проявления все более отчетливыми и продолжительными? А что означает его проклятие, процитированное в письме Петира: «Я буду пить вино и есть мясо, я буду по-прежнему ощущать тепло женщины даже тогда, когда от тебя не останется и костей»?
И наконец, почему призрак оставил меня в покое сейчас, почему он не мучает меня и не пытается вовлечь в свои игры? Чью энергию использовал он в последний раз – Дейрдре или мою? (Откровенно говоря, мне довелось увидеть не так уж много призраков. Я не принадлежу к числу сильных медиумов. А если быть совсем уж точным, то любое из привидений, представавших передо мной прежде, можно было объяснить причудливой игрой света и тени или моим чрезмерно богатым воображением.)
Возможно, с моей стороны было глупо так думать, но мне почему-то казалось, что, пока я нахожусь вдали от Дейрдре, призрак не способен причинить мне вред. То, что случилось с Петиром ван Абелем, объясняется в первую очередь его поистине выдающимся даром медиума, которым завладел и по своей воле манипулировал демон. А мои экстрасенсорные способности более чем скромны.
Тем не менее было бы поистине роковой ошибкой недооценивать это существо. Вот почему отныне я должен постоянно держаться начеку.

Поезд прибыл в Новый Орлеан в восемь вечера, и практически сразу же после приезда меня стали преследовать мелкие неприятности.
Сначала возле самого вокзала меня едва не сбила какая-то машина, а чуть позже такси, в котором я ехал в отель, чуть не столкнулось с другим автомобилем.
В тесном вестибюле «Роял Корт» на меня налетел пьяный турист и тут же полез в драку. К счастью, рядом оказалась его жена, которой удалось усмирить и с помощью коридорных быстро увести наверх разбушевавшегося супруга. Она, конечно, извинилась за его поведение, однако в память об инциденте на моем плече осталось несколько нешуточных царапин. А ведь я даже не успел оправиться от потрясения, вызванного происшествием с автомобилем, – оно случилось совсем рядом с отелем.
«Опять воображение разыгралось», – подумал я. Однако в тот момент, когда я поднимался по лестнице в свой номер на втором этаже, из-под моей руки выскользнул кусок обветшавших перил, и я с трудом удержался на ногах. Коридорный буквально рассыпался в извинениях.
Часом позже, в то время как я записывал в дневник последние события, на четвертом этаже отеля неожиданно вспыхнул пожар.
Вместе с другими постояльцами мне пришлось почти час провести на узкой улочке Французского квартала. Наконец нам сообщили, что возгорание было незначительным и не причинило большого ущерба. В ответ на мой вопрос о причине пожара растерянный служащий отеля не очень разборчиво пробормотал что-то о мусоре, скопившемся в одной из кладовок, и заверил, что теперь все в порядке.
После долгих раздумий я пришел к выводу, что все произошедшее вполне могло быть досадным совпадением. В конце концов, ни я, ни кто-либо из участников этих мелких инцидентов не пострадал. Все, что мне необходимо в ближайшее время, это спокойствие и хладнокровие. А значит, решил я, следует действовать не спеша, осмотрительно и быть готовым к любым неожиданностям.
Ночь прошла без неприятных сюрпризов, хотя спал я плохо и часто просыпался. Утром, покончив с завтраком, я позвонил нашим детективным агентам в Лондон и попросил их срочно отыскать в Техасе осведомителя, чтобы тот как можно осторожнее выяснил, как там Дейрдре Мэйфейр.
После этого я устроился поудобнее и принялся сочинять длинное послание Кортланду, в котором объяснил, кто я, чем занимаюсь, что такое Таламаска и каковы ее цели и задачи. Я сообщил, что мы наблюдаем за семейством Мэйфейр начиная с семнадцатого столетия, что один из наших агентов в свое время избавил Дебору Мэйфейр от грозившей ей в родном Доннелейте серьезной опасности. Рассказал и о ее портрете кисти Рембрандта, хранившемся в Амстердаме. Далее я объяснил, что нас весьма интересуют потомки Деборы, ибо, насколько мы можем судить, в каждом их поколении находятся люди, обладающие незаурядными экстрасенсорными способностями. Вот почему мы стремимся войти в непосредственный контакт с членами семьи и поделиться своими знаниями с теми из них, кого интересует история рода. Мы также крайне заинтересованы в том, чтобы сообщить необходимые сведения Дейрдре Мэйфейр, которая, как нам кажется, страдает и мучается из-за являющегося ей призрака, которого в прежние времена называли Лэшером. Возможно, это же имя он носит и сейчас.
«Наш агент Петир ван Абель впервые воочию увидел этого призрака в 1600 году, – писал я. – С тех пор его бессчетное число раз встречали возле вашего особняка на Первой улице. Совсем недавно я видел его собственными глазами, правда в другом месте».
Точную копию этого письма я адресовал Карлотте Мэйфейр. Надо признаться, я долго колебался, прежде чем сообщить название и номер телефона своего отеля, но в конце концов решил, что прятаться в данном случае бессмысленно.
Я лично отвез адресованный Карлотте конверт на Первую улицу и опустил его в почтовый ящик перед особняком, а затем отправился в Метэри и собственными руками просунул послание для Кортланда в щель на двери его особняка. Весь обратный путь меня не покидало дурное предчувствие. Вот почему, вернувшись в отель, я не пошел в свой номер. Предупредив дежурного администратора, я отправился в бар, расположенный на втором этаже, заказал себе хорошую порцию «Кентукки» и провел весь вечер за столиком, смакуя жаркое, потягивая виски и делая записи в своем дневнике.
В маленьком баре, окнами выходящем в прелестный внутренний дворик, было спокойно и тихо. Сам не знаю почему, я сел спиной к окну и лицом к двери, ведущей в вестибюль. Тем не менее чувствовал я себя там вполне уютно, и ощущение дурного предчувствия в душе медленно таяло.
Было, наверное, около восьми часов, когда я вдруг оторвался от своих записей и понял, что рядом со столиком кто-то стоит. Это был Кортланд.
Как уже было сказано, незадолго до своей поездки я завершил работу над повествованием о Мэйфейрах. Мне пришлось внимательно изучить множество портретов, в том числе и фотографий Кортланда. Однако совсем не о них я вспомнил, едва встретившись взглядом с живым Кортландом.
Улыбавшийся мне высокий темноволосый мужчина был едва ли не точной копией Джулиена Мэйфейра, умершего в 1914 году. Отличия были мелкими и совершенно незначительными. Чуть крупнее глаза, чуть темнее волосы, чуть менее жесткая складка рта… И тем не менее передо мной словно воскрес Джулиен. Но вдруг в одно мгновение улыбка сделалась неестественной, превратилась в маску.
Все эти соображения пронеслись у меня в голове, пока я предлагал Кортланду сесть за столик.
На нем был льняной костюм, очень походивший на мой, бледно-лимонного цвета рубашка и галстук светлых тонов.
«Слава богу, это не Карлотта!» – успел подумать я, и тут же Кортланд словно в ответ на мои мысли произнес:
– Полагаю, Карлотта едва ли откликнется на ваше письмо. Но нам, кажется, действительно пора поговорить.
Приятный тембр голоса при полном отсутствии в нем искренности. Южный, типично новоорлеанский выговор. Завораживающий и в то же время внушающий ужас блеск темных глаз…
Этот человек либо ненавидел меня, либо считал отвратительным занудой. Он обернулся и жестом подозвал бармена:
– Еще порцию для мистера Лайтнера, пожалуйста, и шерри для меня.
Потом сел напротив меня, вполоборота к мраморной столешнице, закинул ногу на ногу и не то вопросительно, не то утвердительно произнес:
– Не возражаете, если я закурю, мистер Лайтнер? Благодарю.
С этими словами он достал из кармана великолепный золотой портсигар, предложил мне сигарету, а когда я отказался, закурил сам. И вновь его приветливость поразила меня своей явной неестественностью. Интересно, подумал я, замечают ли его напускную манеру поведения другие? Однако вслух не менее любезно сказал:
– Очень рад, что вы пришли, мистер Мэйфейр.
– Кортланд. Пожалуйста, просто Кортланд. На этом свете слишком много мистеров Мэйфейров.
Я отчетливо ощущал исходящую от него угрозу и усилием воли поспешил как можно лучше завуалировать свои мысли.
– С удовольствием, – ответил я. – Но только при одном условии: если вы станете называть меня просто Эроном.
Он слегка кивнул. Молодая официантка поставила перед нами заказанные напитки. Кортланд одарил ее довольно бесцеремонной улыбкой и тут же отпил глоток шерри.
Он был неотразимо хорош: блестящие черные волосы, чуть заметные усики, слегка тронутые сединой; морщинки на лице не портили впечатления – скорее они служили его украшением. Мне вспомнилось, как всего лишь несколько дней назад Ллуэллин описывал внешность Джулиена. Однако следовало немедленно выбросить из головы все эти мысли. Опасность, грозившая мне, была слишком велика – я почти физически ощущал ее и интуитивно чувствовал, что импозантность и обманчивое обаяние Кортланда играют в этом не последнюю роль. Он отлично сознавал, что умен и привлекателен, и пользовался этим.
Я взглянул на поставленный передо мной бурбон с водой, и вдруг мое внимание привлекла рука Кортланда, лежавшая на золотом портсигаре всего лишь в дюйме от стакана. Да, теперь я был уверен, абсолютно уверен в том, что этот человек пришел на встречу со мной с самыми дурными намерениями. Удивительно! Ведь я всегда считал, что угроза исходит от Карлотты.
– О, прошу прощения! – воскликнул Кортланд, словно только что вспомнив о чем-то. – Мне необходимо принять лекарство. Вот только если я найду его. – Он ощупал карманы и вскоре достал крохотный пузырек с таблетками. – Ах, какая досада! – покачав головой, проворчал он, потом попросил бармена принести стакан воды и вновь взглянул в мою сторону: – Вам нравится Новый Орлеан? Мне известно, что вы ездили в Техас, повидаться с моей племянницей, но, уверен, успели уже осмотреть и этот город. Как вы находите здешний садик? – Кортланд жестом указал себе за спину. – Вам рассказывали? С ним связана очень интересная история.
Я через плечо обернулся в ту сторону. Выщербленные каменные плиты, старый, давно не ремонтированный фонтан… А за ним в тени… человек, стоящий перед дверью с веерообразной фрамугой. Высокая, стройная, освещенная лишь сзади фигура. Безликая. Неподвижная. По спине моей пробежал холодок, показавшийся в тот момент едва ли не восхитительным. Я не мог отвести взгляд от нежданного видения, но оно постепенно таяло, пока не исчезло совсем.
Вопреки своим ожиданиям я не ощутил дуновения теплого ветерка. Возможно, расстояние было слишком велико. А возможно, я ошибся в своей догадке о том, кем на самом деле был таинственный незнакомец.
Прошла, казалось, целая вечность, прежде чем я вновь повернулся к Кортланду.
– В этом маленьком зеленом уголке покончила с собой молодая женщина, – сказал он. – Говорят, с той поры раз в год вода окрашивается ее кровью.
– Потрясающая история, – едва слышно откликнулся я, глядя, как он берет в руки стакан с водой и подносит его к губам. Действительно ли он запивал свои таблетки, не знаю. Пузырек исчез. Покосившись на свой бурбон с водой, я твердо решил, что ни за какие блага в мире даже не прикоснусь к нему. Моя ручка по-прежнему лежала на столе возле дневника, и я машинально спрятал ее в карман. Занятый своими мыслями о том, что только что произошло, я не имел ни малейшего желания разговаривать.
– Что ж, мистер Лайтнер, быть может, пора перейти к сути нашей с вами встречи? – Кортланд вновь одарил меня ослепительной улыбкой.
– Да-да, конечно.
Что чувствовал я в тот момент? Возбуждение? Любопытство? Наверное, и то и другое. Передо мной сидел сын Джулиена Мэйфейра Кортланд, который только что подсыпал в мой бокал смертельный яд и был уверен, что на этом все и закончится. И внезапно перед моим мысленным взором предстала вся мрачная история этого семейства. Только на этот раз частью ее стал и я сам. Я был не в Англии и не читал документы, уютно устроившись в библиотеке, – я был здесь, в Новом Орлеане.
Возможно, на лице моем промелькнула улыбка. Однако я знал, что за столь странным всплеском эмоций последуют боль и страдания. Этот проклятый сукин сын пытался убить меня.
– Я прочел ваше письмо – о Таламаске… и обо всем остальном… – наигранно веселым тоном заговорил Кортланд. – Мы бессильны в этих обстоятельствах. Мы не можем заставить ваших людей обнародовать имеющуюся у них информацию о нашей семье, поскольку она является сугубо частной и не предназначена для публикации или использования в каких-либо неблаговидных целях. Однако мы не можем запретить собирать ее, ибо никакие законы вы не нарушаете.
– Надеюсь, что так оно и есть.
– Тем не менее в наших силах максимально осложнить вам жизнь и сделать так, что ваши агенты и на пушечный выстрел не смогут приблизиться к кому-либо из членов нашей семьи и принадлежащей нам собственности. Хотя… Это будет стоить недешево, а главное, едва ли остановит вас, если вы действительно те, за кого себя выдаете. – Он замолчал, глубоко затянулся сигаретой и бросил взгляд на мой бурбон с водой. – Я заказал вам не тот напиток, мистер Лайтнер?
– Вы вообще не заказывали что-либо конкретное, – ответил я. – Официантка принесла то, что я пил здесь весь день. Мне следовало остановить вас, поскольку выпил я уже вполне достаточно.
Обращенный на меня взгляд Кортланда сделался вдруг жестким. Маска наигранной веселости исчезла. И в этот момент его непроницаемое, лишенное притворного выражения лицо показалось мне едва ли не молодым.
– Вам не следовало ездить в Техас, мистер Лайтнер, – холодно произнес он. – Вы не имели права расстраивать мою племянницу.
– Согласен. Однако я вовсе не желал расстроить ее. Я хотел лишь предложить свою помощь. Меня крайне беспокоит ее судьба.
– Весьма самонадеянное заявление, мистер Лайтнер. Вы и ваши лондонские друзья ведете себя бесцеремонно.
В его голосе мне почудились гневные нотки. Быть может, однако, это было лишь раздражение, вызванное моим отказом выпить бурбон.
Я долго не сводил с него пристального взгляда, в то время как разум мой постепенно опустошался, пока в конце концов не избавился от всего постороннего; я перестал воспринимать звуки, движение, окружающие цвета – остались лишь его лицо и тихий голос, рассказывающий о том, что мне хотелось узнать.
– Вы считаете нас самонадеянными и бесцеремонными? Пусть так, – заговорил я. – Но тогда позвольте вам напомнить, что отцом Шарлотты, родившейся во Франции в тысяча шестьсот шестьдесят четвертом году, был не кто иной, как наш агент Петир ван Абель. Впоследствии, когда он прибыл на Сан-Доминго, чтобы навестить Шарлотту, она посадила его под замок. И прежде чем ваш призрак Лэшер умертвил его на пустынной дороге вблизи Порт-о-Пренса, Петир совокупился с собственной дочерью и, таким образом, стал отцом ее дочери – Жанны Луизы. А это означает, что он приходился дедом Анжелике и прадедом Мари-Клодетт, которая построила Ривербенд и учредила ваш семейный закон о наследовании. Если я не ошибаюсь, в настоящее время именно вы от имени Дейрдре распоряжаетесь наследием Мэйфейров. Вы успеваете следить за моей мыслью, мистер Мэйфейр?
Кортланд явно был не в силах ответить. Он сидел совершенно неподвижно, забыв о тлеющей в пальцах сигарете, и пристально смотрел прямо на меня. Внимательно наблюдая за его реакцией, я продолжил:
– Итак, ваши предки одновременно являются потомками нашего агента Петира ван Абеля. Мэйфейрские ведьмы и Таламаска связаны тесными узами. Существует и целый ряд других сближающих нас обстоятельств. За прошедшие годы их накопилось немало. Взять хотя бы, к примеру, Стюарта Таунсенда, нашего агента, бесследно исчезнувшего здесь, в Новом Орлеане, в тысяча девятьсот двадцать девятом году. Это случилось после того, как он встретился со Стеллой. Вы помните Стюарта Таунсенда? Тайна его исчезновения так и осталась нераскрытой.
– Вы безумец, мистер Лайтнер, – ответил Кортланд. Все с тем же непроницаемым выражением лица он глубоко затянулся и резким движением сломал в пепельнице всего лишь наполовину выкуренную сигарету.
– Да, это ваш призрак, Лэшер, убил Петира ван Абеля, – спокойно подтвердил я. – Ведь это его я только что видел, не так ли? Вон там. – Я махнул рукой в сторону садика. – И теперь он сводит с ума вашу племянницу. Или я не прав?
В облике Кортланда произошла весьма заметная перемена. Он был в полном замешательстве, и теперь его красивое, обрамленное темными волосами лицо выражало растерянность и простодушную невинность.
– Вы говорите все это вполне серьезно? – Пожалуй, это были первые искренние слова, произнесенные им с момента прихода в бар.
– Конечно, – ответил я. – С какой стати мне пытаться обмануть человека, способного читать чужие мысли? Согласитесь, это было бы глупостью с моей стороны. – Я покосился на свой бокал. – Впрочем, не менее глупо ожидать, что я выпью этот бурбон и умру от отравления тем ядом, который вы в него подмешали. Ведь именно так погиб Стюарт Таунсенд, а после – Корнел Мэйфейр, не правда ли?
Взгляд Кортланда по-прежнему ничего не выражал, но я ясно видел, до какой степени он потрясен моими словами.
– Ваши обвинения слишком тяжки, мистер Лайтнер, – едва слышно произнес он.
– Все это время я был уверен, что вина лежит на Карлотте, – продолжал я. – Но Карлотта здесь ни при чем. Я прав, мистер Мэйфейр? Эти убийства – ваших рук дело?
– Кого интересует ваше мнение? – все так же тихо прошептал он. – Как вы смеете говорить мне такие вещи?
Однако уже в следующее мгновение Кортланд сумел взять себя в руки, слегка выпрямился и, не сводя с меня пристального взгляда, открыл портсигар и достал еще одну сигарету. Его манера поведения резко изменилась, и в глазах засветилось искреннее любопытство.
– Давайте говорить серьезно, мистер Лайтнер, – самым невинным тоном произнес он. – Чего же вы все-таки хотите? Чего, черт побери, добиваетесь?
Я на минуту задумался. В последнее время я и сам не раз задавал себе тот же вопрос. На что я рассчитывал и чего хотел достичь, отправляясь в Новый Орлеан? Какие цели все мы преследуем в своей работе?
– Узнать вас получше, – неожиданно для самого себя ответил я. – Узнать вас по-настоящему, ибо при том, что нам известно о вас так много, в действительности мы не знаем практически ничего. Мы хотим посвятить вас во все детали и тонкости той информации о вашем семействе, которая нами собрана со времен далекого прошлого. Мы хотим раскрыть перед вами все тайны: объяснить, кто вы на самом деле и что представляет собой он. Мы надеемся на ответную откровенность с вашей стороны, на то, что вы поведаете нам свои секреты. И наконец, мы надеемся на встречу с Дейрдре Мэйфейр исключительно ради того, чтобы прийти к ней и сказать: «Вы не одиноки. Есть и другие люди, которые, подобно вам, обладают способностью видеть призраков. Мы понимаем, как вы страдаете, и готовы помочь, ибо это в наших силах».
Кортланд молча смотрел на меня изучающим взглядом, в лице его не осталось и тени притворства. Потом, по-прежнему не произнося ни слова в ответ, откинулся на стуле, отвернулся и, стряхнув пепел с сигареты, жестом приказал принести себе еще порцию спиртного.
– Почему вы не пьете бурбон? – спросил я и вновь удивился собственному вопросу. – Я к нему не притронулся.
– Спасибо, я не люблю бурбон, – ответил Кортланд, на этот раз глядя мне прямо в глаза.
– Что именно вы в него подсыпали? – задал я еще один невольно вырвавшийся вопрос.
Он не ответил, углубившись в собственные мысли, и выглядел огорченным и растерянным. Мальчик-официант поставил перед ним хрустальный бокал с шерри.
– Скажите, это правда? – наконец заговорил Кортланд и опять посмотрел мне в глаза. – То, что вы написали о портрете Деборы Мэйфейр, хранящемся в Амстердаме, – правда?
– Да. Мы располагаем портретами Шарлотты, Жанны Луизы, Анжелики, Мари-Клодетт, Маргариты, Кэтрин, Мэри-Бет, Джулиена, Стеллы, Анты и Дейрдре…
Он прервал меня нетерпеливым жестом, словно приказывая замолчать.
– Послушайте, – тем не менее продолжал я, – Дейрдре медленно сходит с ума, и я приехал сюда только ради нее. Когда мы беседовали с ней в Техасе, девочка была на грани срыва.
– И вы полагаете, что помогли ей?
– Нет, и крайне сожалею об этом. Ваше нежелание контактировать с нами мне вполне понятно. В конце концов, у вас есть для этого все основания. Но Дейрдре! Мы в состоянии ей помочь, поверьте!
Ответа не последовало. Кортланд молча пил шерри. Я попытался оценить ситуацию с его точки зрения, но не смог. Мне еще не доводилось подсыпать кому-либо яд. К тому же человек, сидевший в тот момент напротив, отнюдь не походил на того Кортланда, каким я его представлял, читая историю семьи.
– Как вы думаете, ваш отец, Джулиен, стал бы со мной разговаривать? – спросил я.
– Ни в коем случае. – Кортланд словно очнулся от сна и поднял голову, надолго остановив на мне внимательный взгляд. Выглядел он подавленным и расстроенным. – Неужели после стольких лет наблюдений вы так и не поняли, что он тоже принадлежал к их числу ? – Вопрос прозвучал вполне искренне, и я вновь почувствовал, как мой собеседник буквально ощупывает меня глазами, как будто старается понять, насколько откровенен и честен с ним я.
– А вы? Вы не из их числа?
– Нет. – Он медленно покачал головой. Омраченное печалью, его лицо сделалось вдруг почти старым. – Нет, поверьте. И никогда не был. Послушайте, шпионьте сколько вам угодно, если уж вам так хочется обращаться с нами как с королевской семьей…
– На самом деле почти так оно и есть…
– Судя по сведениям, полученным мною из Лондона, вы действительно ученые-историки, совершенно безвредные и вполне респектабельные…
– Благодарю, я польщен…
– Но только оставьте в покое мою племянницу. Именно сейчас у нее появилась надежда покончить наконец со всем этим и стать счастливой. А с этим надо покончить. Возможно, ей удастся…
– Она тоже из их числа ? – Я сознательно воспроизвел его собственную интонацию.
– Конечно нет! В том-то и дело. Разве вы не понимаете, что в настоящий момент никого из них  не осталось? Грош цена всем вашим исследованиям, если вы не смогли увидеть, что их сила и могущество в значительной мере утрачены. Даже Стелла уже не обладала ни тем ни другим. Последней была Мэри-Бет. Джулиен, мой отец, и потом Мэри-Бет.
– Да, я понял это. Но как же быть с призрачным другом вашей семьи? Позволит ли он покончить со всем этим?
– Вы и вправду верите, что он существует? – Кортланд слабо улыбнулся и слегка склонил набок голову. От уголков блеснувших смехом глаз побежали морщинки. – Да полно вам, мистер Лайтнер! Неужели вы действительно верите, что Лэшер существует?
– Я видел его собственными глазами, – спокойно ответил я.
– Не более чем плод вашего воображения, сэр. Племянница сказала, что в саду было уже совсем темно.
– Право, не стоит нам обманывать друг друга. Я четко видел его, Кортланд. Ему удалось сделаться почти материальным и даже улыбнуться.
Улыбка на губах Кортланда превратилась в ироническую гримасу, брови приподнялись.
– Ваши слова доставили бы ему несказанное удовольствие, мистер Лайтнер, – с едва заметным вздохом заметил он.
– Может ли Дейрдре принудить его уйти и навсегда оставить ее в покое?
– Безусловно нет. Но она может не обращать на него внимания. Она может жить и делать вид, что его не существует. Анте это не удавалось. А Стелла не хотела сама. Но Дейрдре сильнее их – и Анты, и Стеллы. Она во многом похожа на Мэри-Бет. К сожалению, далеко не все это понимают…
Он вдруг замолчал, не закончив фразы, как будто поймал себя на том, что и так сказал гораздо больше, чем намеревался, потом окинул меня долгим взглядом, взял портсигар и зажигалку и медленно поднялся из-за стола.
– Не уходите, – буквально взмолился я.
– Пришлите мне ваше повествование, мистер Лайтнер. Я обещаю прочесть его, а потом, быть может, мы встретимся вновь и продолжим нашу беседу. Но никогда впредь даже близко не подходите к моей племяннице. Помните, что я готов на все, лишь бы защитить Дейрдре от тех, кто, исходя из каких-либо своих интересов, осмелится посягнуть на ее покой или причинить ей хоть малейшую боль. На все, мистер Лайтнер. Надеюсь, вы меня поняли.
С этими словами он повернулся, чтобы уйти.
– А как быть с этим? – спросил я, тоже вставая из-за стола, и указал на свой бурбон. – Что, если я вызову полицию и в качестве улики предъявлю им отравленный напиток?
– Мистер Лайтнер, не забывайте, вы в Новом Орлеане. – Кортланд подмигнул мне и изобразил на лице обворожительную улыбку. – А теперь мой вам совет: отправляйтесь домой, запритесь в своей башне с телескопом и продолжайте наблюдать за нами, но только издали.
Мне не оставалось ничего другого, кроме как проводить взглядом его удаляющуюся легкой походкой фигуру. Уже у самых дверей он обернулся и приветливо взмахнул рукой.
Я вновь сел за стол, отодвинул в сторону бокал с бурбоном, достал дневник и постарался как можно подробнее описать все произошедшее. Поставив последнюю точку, я достал из кармана маленький флакон с аспирином, высыпал из него таблетки, а вместо них налил туда немного отравленного бурбона, плотно закупорил флакон и спрятал его обратно в карман.
Что ж, пора было идти. Взяв в руки дневник, я уже направился было к лестнице, и в этот момент за дверью, ведущей в вестибюль, возникла фигура коридорного.
– Ваш багаж готов, мистер Лайтнер, – с вежливой улыбкой произнес он, переступая порог. – Машина ждет на улице.
Бедняге даже не приходило в голову, что с его помощью меня просто-напросто вышвыривают из этого города.
– Неужели? – Я бросил взгляд на два чемодана. – И вы сами собрали все мои вещи?
Выйдя вслед за коридорным в вестибюль, я увидел стоявший у подъезда черный лимузин. Он был таким огромным, что занял практически всю проезжую часть узкой улочки Французского квартала и перекрыл остальное движение.
– Вы уверены, что это за мной? – спросил я.
– Да, сэр. Мистер Кортланд велел проследить, чтобы вы успели на десятичасовой рейс до Нью-Йорка. Он сказал, что в аэропорту вас будет ждать человек с билетом. Так что времени еще достаточно.
– Как это предусмотрительно с его стороны. – С этими словами я полез в карман в поисках пары купюр для коридорного, однако тот отрицательно покачал головой.
– Мистер Кортланд уже позаботился обо всем, сэр. Вам лучше поспешить, чтобы не опоздать на самолет.
– Вы правы. Но, знаете, у меня какое-то предубеждение против больших черных лимузинов. Поэтому, будьте любезны, поймайте такси, а это все же возьмите за труды.
Такси благополучно доставило меня, но не в аэропорт, а на вокзал, где я купил билет в спальный вагон до Сент-Луиса и уже оттуда улетел в Нью-Йорк. В разговоре со мной Скотт был непреклонен. Он заявил, что полученная информация требует тщательного осмысления, что следует переоценить ситуацию и пересмотреть план дальнейших действий, и приказал немедленно покинуть Нью-Йорк и вернуться в Англию.
Где-то на полпути над Атлантическим океаном я почувствовал себя плохо, а к моменту приземления в Лондоне уже горел в лихорадке. В аэропорту меня ожидали Скотт и машина «скорой помощи». По пути я несколько раз терял сознание, но ненадолго, и последними моими словами, прежде чем окончательно провалиться в забытье, были:
– Ищите яд…
Очнулся я только через восемь часов и, едва открыв глаза, увидел рядом Скотта и еще пару близких друзей. Лихорадка не прошла, однако, несмотря на слабость и отвратительное самочувствие, жизни моей ничто уже не угрожало.
– Вас угостили хорошей порцией яда, – сообщил Скотт, – но худшее уже позади. Постарайтесь вспомнить, что вы пили непосредственно перед тем, как сесть в самолет.
– Эта женщина… – пробормотал я.
– Какая? Можете рассказать подробнее?
– В нью-йоркском аэропорту я зашел в бар, чтобы выпить виски с содовой… Мимо проходила какая-то женщина с огромной сумкой… Она выглядела очень нездоровой и все время кашляла… Знаете, такой кашель… характерный для туберкулезных больных. Она попросила найти носильщика и, пока я искал, сидела возле моего столика. Возможно, ее кто-то нанял на улице.
– Она подсыпала вам рицин – весьма распространенный и очень сильный яд, который получают из касторовых бобов. Тот же яд подсыпал вам в бурбон и Кортланд. Сейчас вы вне опасности, но пару дней поболеть придется.
– О господи! – Внутри у меня опять все скрутило.
– Они и не думали вступать с нами в какие-либо переговоры, Эрон, – сказал Скотт. – Да и что они могут нам сказать? Что убивают людей? Пора покончить с этим. Во всяком случае, на какое-то время.
– Они всегда были убийцами, Скотт, – слабым голосом возразил я. – Но только не Дейрдре Мэйфейр. Она никого не убивала. Где мой дневник?
Спазмы в желудке стали просто невыносимыми. Как раз в этот момент вошел врач, чтобы сделать мне укол. Однако я отказался.
– Эрон, это заведующий токсикологическим отделением, человек безупречной репутации. Весь медперсонал нами тщательно проверен. К тому же здесь, в палате, постоянно находятся наши люди.
Лишь в конце недели я смог наконец вернуться в Обитель, но и там долго боялся притрагиваться к какой бы то ни было пище – меня не покидала уверенность, что опасность грозит нам всем. В конце концов, им ничего не стоит нанять людей, которые согласятся подсыпать в нашу еду какие-нибудь токсины. Более того, продукты могут быть отравлены еще до поступления в наши кладовые.
К счастью, ничего подобного не случилось. Однако потрясение, вызванное столь откровенным покушением на мою жизнь, было слишком велико, и прошел, наверное, целый год, прежде чем меня окончательно оставили тревожные мысли и воспоминания об этом прискорбном происшествии.
В течение всего этого года мы постоянно получали новую – зачастую шокирующую – информацию из Нового Орлеана…
В дни своего выздоровления я вновь воскресил в памяти всю историю семейства Мэйфейр, внимательно перечитал некоторые свидетельства, в том числе Ричарда Ллуэллина и еще нескольких людей, с которыми встречался лично перед своей поездкой в Техас, к Дейрдре.
Сомнений в том, что именно Кортланд убил Стюарта и, скорее всего, Корнела, у меня практически не осталось. И все же многое оставалось по-прежнему неясным. Во имя чего Кортланд совершил эти преступления? Каковы причины его вечной войны с Карлоттой?
Тем временем Карлотта Мэйфейр буквально засыпала нас угрожающими письмами. Если быть точным, эти безукоризненно составленные послания отправлялись из ее адвокатской конторы нашим юристам и содержали требования «немедленно прекратить и впредь воздержаться» от «любого вмешательства» в частную жизнь ее семьи, предоставить ей «полный отчет» об имеющейся у нас информации, так или иначе связанной с семейством Мэйфейр, в дальнейшем «оставаться на расстоянии не менее ста ярдов от любого члена семьи или принадлежащей Мэйфейрам собственности», «всячески избегать попыток в той или иной форме вступать в контакт с Дейрдре Мэйфейр» и так далее, и так далее, и все в том же духе… Ни одно из этих требований не было в достаточной степени юридически обоснованным.
Наши адвокаты получили распоряжение оставлять их без ответа.
Сложившуюся ситуацию мы обсудили на заседании полного состава совета ордена и пришли к выводу, что, несмотря на бесспорный провал очередной попытки установить непосредственный контакт с Мэйфейрами, исследования необходимо продолжить. Мне предоставлялась полная свобода действий в этой области при одном-единственном условии: никаких встреч и бесед с членами семейства в обозримом будущем. «А еще лучше и никогда впредь!» – многозначительно добавил Рейнольдс.
Спорить я не стал, ибо все еще не в состоянии был выпить даже стакан молока без мысли о том, не станет ли он причиной моей безвременной смерти, а искусственная улыбка на лице Кортланда преследовала меня повсюду.
Я удвоил число наших агентов в Новом Орлеане и Техасе и при этом лично побеседовал по телефону с каждым, дабы предупредить о крайне враждебном к нам отношении со стороны объектов наблюдения и о высокой степени исходящей от них потенциальной опасности, а в завершение разговора предоставлял возможность отказаться от предложенной работы.
Никто из них такой возможностью не воспользовался, однако некоторые потребовали повышенной оплаты.
Что касается Джулиетт Мильтон, то, несмотря на ее активный протест, мы решительно отстранили нашу прекрасную великосветскую сплетницу от дела Мэйфейров, назначив ей достаточно щедрый пенсион и сделав все возможное, чтобы втолковать милой даме, насколько опасными, способными даже на злодейство, могут быть некоторые члены знакомого ей семейства. Хоть и не по своей воле, она перестала присылать нам отчеты, однако в письме от 10 декабря 1958 года умоляла объяснить, в чем все-таки состояла ее ошибка. Впоследствии мы получили от нее еще несколько весточек. По нашим сведениям, в 1989 году она была еще жива и находилась в весьма престижном и дорогом пансионе для пожилых людей в городе Мобил, штат Алабама.

Продолжение истории Дейрдре 

Моими агентами в Техасе стали трое очень опытных детективов, двое из которых когда-то работали на правительство Соединенных Штатов. Все они получили строгое указание ни в коем случае не беспокоить и тем более не пугать Дейрдре своими действиями.
– Меня очень волнует судьба этой девушки, – объяснил им я. – Дейрдре должна жить спокойно и счастливо. Вот почему я прошу вас не забывать о ее телепатических способностях. Она может почувствовать слежку на расстоянии пятидесяти футов. Будьте крайне осторожны.
Поверили они мне или нет, но инструкции соблюдали неукоснительно. Держась на безопасном расстоянии от Дейрдре, они собирали информацию о ней из всех доступных источников, а их было немало: документы, хранившиеся в канцелярии университета, болтовня учениц, рассказы пожилых дам, дежуривших в общежитии, разговоры учителей за чашкой кофе… Даже если Дейрдре и догадывалась, что за ней наблюдают, нам об этом неизвестно.
Осенний семестр в университете прошел для Дейрдре просто великолепно. Учебу она закончила с хорошими результатами, учителя и подруги ее любили. Приблизительно раз в полтора месяца она обедала вне стен университета вместе с Рондой Мэйфейр и ее мужем Эллисом Клементом, который в течение именно того семестра преподавал английский язык в классе, где училась Дейрдре. Было даже одно сообщение о свидании Дейрдре с неким молодым человеком по имени Джоуи Доусон. Оно состоялось 10 декабря, однако, если информация верна, длилось всего около часа и осталось единственным.
По сведениям того же агента, Кортланд навещал Дейрдре достаточно регулярно и часто, если его визит выпадал на вечер пятницы или субботы, увозил племянницу в Даллас. Возвращалась она оттуда всегда вовремя – до вечерней проверки, то есть до часа ночи.
Нам известно, что на Рождество Дейрдре гостила в доме Кортланда в Метэри и даже не захотела увидеться с Карлоттой, когда та пришла ее навестить.
Если верить молве, Карлотта и Кортланд по-прежнему не разговаривали друг с другом. Карлотта не отвечала даже на его деловые звонки, а если речь заходила о финансовых вопросах, связанных с Дейрдре, они обменивались ядовитыми письмами, полными взаимных упреков.
– Мистер Мэйфейр стремится к полному контролю над мисс Дейрдре только ради ее же блага, – жаловался своему другу один из служащих конторы. – Но эта старуха никак не желает смириться с этим и все время грозится подать на него в суд.
Каковы бы ни были на самом деле детали и перипетии этой борьбы, нам известно лишь, что в ходе весеннего семестра состояние здоровья Дейрдре резко ухудшилось. Она начала пропускать занятия. Соседки по общежитию рассказывали, что иногда она кричала и плакала ночи напролет, но на стук в дверь своей комнаты не отзывалась. Однажды вечером полиция кампуса обнаружила Дейрдре в одном из центральных парков, однако она не смогла объяснить, как и зачем там оказалась.
Кончилось тем, что Дейрдре вызвали в кабинет декана. Она пропустила слишком много лекций и уроков, и потому в качестве наказания ее перевели в разряд тех, для кого посещение занятий обязательно. Однако, несмотря на то что после этого Дейрдре стала регулярно появляться в классе, жалобы преподавателей не прекратились – теперь они в один голос твердили, что девочка крайне невнимательна и, возможно, больна.
В апреле Дейрдре начали ежедневно мучить приступы утренней тошноты. Все девочки слышали, как она отчаянно сражалась с ними в общей туалетной комнате, и сообщили об этом главной воспитательнице общежития.
– У нас и в мыслях не было ябедничать, – объясняли они позже, – но мы боялись за Дейрдре, боялись, как бы она не сделала с собой чего-нибудь плохого.
В ответ на предположение воспитательницы, что причиной всему беременность, Дейрдре разрыдалась. Ее отправили в больницу, сообщили о случившемся Кортланду, и первого мая тот увез племянницу домой.
Все, что происходило потом, так и осталось для нас тайной. Судя по регистрационным записям, сделанным в благотворительной лечебнице Нового Орлеана, Дейрдре поместили туда сразу же после ее возвращения из Техаса и предоставили ей отдельную палату. Работавшие в лечебнице пожилые монахини, многие из которых прежде служили воспитательницами в школе Святого Альфонса и отлично помнили Дейрдре, утверждали, что осматривал Дейрдре личный врач Карлотты, некий доктор Галлахер. Он и подтвердил наличие беременности.
– Я не желаю, чтобы этот факт вызвал нежелательные слухи и сплетни, – сказал он сестрам-монахиням. – Девочка вскоре выходит замуж. Отец ребенка – преподаватель колледжа из Денвера, штат Техас, – уже на пути в Новый Орлеан.
Через три недели «скорая помощь» увезла Дейрдре и приставленную к ней персональную сиделку из лечебницы в особняк на Первой улице. К тому времени весь приход только и говорил о беременности мисс Мэйфейр, о ее предстоящем замужестве и о том, что ее будущий муж, преподаватель колледжа, «уже был женат».
Все, кто был знаком с семейством Мэйфейр на протяжении многих поколений, восприняли эту весть как настоящий скандал. «Подумать только! Дейрдре Мэйфейр и женатый мужчина!» – шептались пожилые дамы на ступенях церкви. Соседи неодобрительно косились при встрече на мисс Милли и мисс Белл. Кое-кто считал, что Карлотта не потерпит такого в своем доме. Однако настал день, когда мисс Белл и мисс Милли отправились с Дейрдре в магазин Гаса Майера и там для предстоящей церемонии бракосочетания купили ей очаровательное голубое платье и голубые атласные туфельки, а в придачу еще и белоснежные сумочку и шляпку.
– Бедняжку так накачали лекарствами, что, мне кажется, она едва ли сознавала, где находится, – рассказывала об этом визите одна из продавщиц. – Выбирала за нее мисс Милли, а она просто сидела, белая как полотно, и в ответ на все вопросы лишь кивала головой и едва слышно бормотала: «Да, тетя Милли».
Джулиетт Мильтон не удержалась и написала нам о последних событиях, во всех деталях пересказав то, что услышала от Беатрис Мэйфейр, которая ездила на Первую улицу с целой сумкой подарков для Дейрдре.
«Не понимаю, почему она вернулась в этот ужасный особняк, а не в дом Кортланда», – недоумевала Джулиетт.
Судя по всему, Дейрдре не имела возможности выбирать. В медицинской науке того времени считалось, что плацента надежно защищает плод от любых лекарств, вводимых в организм матери. Вот почему медсестры в один голос утверждают, что, когда однажды утром посреди недели Карлотта приехала, чтобы забрать Дейрдре, та покидала лечебницу до такой степени одурманенная всякими успокоительными средствами, что вообще не понимала, что происходит и куда ее везут.
– А когда вечером того же дня Кортланд решил навестить племянницу и узнал, что ее увезли, – под строжайшим секретом поведала мне позднее сестра Бриджет-Мэри, – то пришел в такую ярость, что впору было связывать его самого.
Ходившие вокруг этих событий сплетни отнюдь не проясняли ситуацию. Если им верить, Кортланд и Карлотта, сидя в своих офисах, долго кричали друг на друга по телефону, причем так громко, что слышно было сквозь плотно закрытые двери. Позже Кортланд заявил своему секретарю, что если Карлотта надумала окончательно выкинуть его за порог родного дома, то она просто выжила из ума.
– Говорят, – много лет спустя рассказывал Райен Мэйфейр, – моего деда даже не впустили в особняк. Когда он приехал на Первую улицу, Карлотта вышла к воротам и угрожала, что вызовет полицию, если он только посмеет войти за ограду.
Первого июля приходские кумушки в изобилии получили новую пищу для сплетен. Человек, который должен был бросить жену и стать мужем Дейрдре, «преподаватель колледжа», погиб по пути в Новый Орлеан. На шоссе, тянувшемся вдоль реки, у машины отказала поперечная рулевая тяга, она потеряла управление, на огромной скорости врезалась в стоявший справа дуб и взорвалась. В результате Дейрдре, которой не исполнилось еще и восемнадцати, останется незамужней и будет вынуждена отдать ребенка на усыновление. Карлотта возьмет на себя труд уладить это внутрисемейное дело.
– Дедушка был просто вне себя, когда услышал о предстоящем усыновлении, – продолжал свой рассказ Райен Мэйфейр. – Он хотел поговорить с Дейрдре с глазу на глаз и услышать из ее собственных уст о том, что она добровольно отказывается от материнства. Однако его по-прежнему не подпускали к особняку. Тогда дед отправился за помощью к приходскому священнику, отцу Лафферти, но тот, как выяснилось, был полностью на стороне Карлотты.
Со стороны скандальная ситуация выглядела поистине трагической. Ее много лет обсуждали в приходе, и всем казалось, что, не случись столь нелепого происшествия, Дейрдре наконец-то смогла бы выйти замуж и навсегда избавиться от проклятия особняка на Первой улице. Мне лично довелось услышать об этом в 1988 году от Риты Мей Лониган. Судя по всему, в существовании «преподавателя из Техаса» не сомневались ни она, ни в свое время отец Лафферти. В правдивость печальной истории об отце ребенка Дейрдре верили и многие родственники Мэйфейров, в частности Беатрис и Пирс. Верили даже Ронда Мэйфейр и ее муж Эллис Клемент, которые сами жили в Дентоне, штат Техас, и, наверное, в большей степени, чем другие, были осведомлены о том, что там происходило на самом деле. Правда, как выяснилось, и они знали обо всем лишь понаслышке.
Тем не менее история о предполагаемом «отце ребенка» была чистейшей воды выдумкой.
Наши агенты лишь недоуменно качали головами. Дейрдре Мэйфейр и «преподаватель колледжа»? Кто? Откуда? Наблюдение за ней велось постоянно. Версия о том, что речь могла идти об Эллисе Клементе, была решительно отвергнута с самого начала. Да, он был знаком с Дейрдре, но не более.
Ни один мужчина в Дентоне не назначал Дейрдре свиданий, она ни с кем не встречалась. По имевшимся у нас сведениям, в 1959 году никто из преподавателей колледжа – ни того, в котором училась Дейрдре Мэйфейр, ни какого-либо другого из расположенных поблизости – не погиб в автокатастрофе на прибрежном шоссе в штате Луизиана.
Возможно, истина, скрытая за сфабрикованной завесой лжи, была еще более трагичной и невероятной. Откровенно говоря, на поиски сведений и на составление целостной картины из тех разрозненных фактов, которые удавалось раздобыть, мы потратили слишком много времени. К тому времени, когда нам стало известно о катастрофе, якобы произошедшей на прибрежном шоссе, юридическое оформление всех документов, связанных с отказом от ребенка, было уже закончено. А к моменту, когда мы достоверно убедились в том, что никакой автокатастрофы на самом деле не было, свершился и сам факт усыновления, а точнее, удочерения, ибо Дейрдре родила девочку, которую назвали Роуан.
Как позже выяснилось из документов, хранящихся в архивах суда, в августе в Новый Орлеан прилетала Элли Мэйфейр и в офисе Карлотты подписала все необходимые в таких случаях бумаги, причем никто из прочих родственников, похоже, не знал о ее присутствии в городе.
Много лет спустя муж Элли Грэм Франклин рассказал своему партнеру по бизнесу, что согласие взять ребенка на воспитание доставило им с женой массу неприятных моментов.
– Элли практически перестала поддерживать отношения со своим дедом, который был категорически против того, чтобы она увезла Роуан в Калифорнию. К счастью, старый хрыч умер еще до рождения девочки.
Отец Лафферти в разговоре со своей престарелой сестрой, которая жила в районе Ирландского канала, назвал события тех дней «настоящим кошмаром», однако об Элли Мэйфейр отозвался весьма благожелательно и добавил, что она сумеет обеспечить малышке новую жизнь. Все внуки Кортланда придерживались того же мнения. Но только не сам Кортланд.
– Эта девочка не сможет воспитать ребенка, – говорил старый священник, сидя в кухне сестры перед тарелкой с рисом и бобами. – Она же совершенно не в себе. – Он отпил глоток пива и снова повторил: – Совершенно не в себе… Уверяю тебя, другого выхода просто нет.
Сестра его, однако, не считала, что принятое решение способно что-либо изменить.
– Переезд не избавит дитя от семейного проклятия, – уверенно заявила она нашему агенту.
В ответ на расспросы продавщиц из магазина Гаса Майера о «бедняжке Дейрдре» мисс Милли и мисс Белл, пришедшие туда, чтобы купить для нее стеганые кофты и ночные рубашки, заверили, что «девочка старается изо всех сил», хотя «все это просто ужасно». Встретив в часовне одну из знакомых дам, мисс Белл посетовала, что у Дейрдре возобновились «приступы».
– Временами она вообще не понимает, на каком свете находится, – не прекращая подметать дорожку, ворчливо поведала мисс Нэнси шествовавшей мимо ограды соседке.
Что же в действительности происходило в течение долгих месяцев за запертыми дверями особняка на Первой улице? Мы настоятельно просили своих информаторов выяснить все возможные детали. Тем не менее удалось установить личность только одного человека, видевшегося с Дейрдре в период ее «заточения» (именно это весьма архаичное слово нам кажется наиболее точным в данном случае), однако встретиться с ним удалось лишь в 1988 году.
Наблюдавший в то время Дейрдре врач и ухаживавшая за ней по восемь часов в день сиделка хранили молчание.
Отец Лафферти утверждал, что мисс Мэйфейр заставили отказаться от ребенка и она вынуждена была подчиниться. Приехавшей с визитом Беатрис Мэйфейр не позволили встретиться с Дейрдре, однако Дорогуша Милли предложила ей выпить бокал вина и рассказала о «душераздирающих событиях» последнего времени.
К началу октября беспокойство Кортланда достигло наивысшего накала. Он без конца звонил Карлотте, ездил в особняк сам, но так и не смог попасть внутрь и повидаться с племянницей. В конце концов двадцатого октября он заявил своему секретарю о своем твердом намерении добиться наконец встречи с Дейрдре, даже если для этого ему придется выломать двери дома на Первой улице.
В пять часов вечера того же дня соседка увидела Кортланда сидящим на краю тротуара в разорванной одежде; из раны на его голове текла кровь.
– Пожалуйста, вызовите «скорую», – попросил женщину Кортланд. – Он столкнул меня с лестницы.
Больше он не произнес ни слова, хотя соседка оставалась рядом с ним до самого приезда врачей. «Скорая помощь» доставила Кортланда в ближайшую больницу. Дежуривший в приемном отделении интерн после осмотра констатировал наличие многочисленных повреждений на теле пациента, перелом запястья и особое внимание обратил на струйку крови возле рта, свидетельствовавшую о внутреннем кровотечении. Он немедленно обратился за помощью к специалистам.
Кортланд тем временем беспокоился лишь о своей племяннице. Схватив доктора за руку, он просил его позаботиться о Дейрдре, говорил, что это очень важно, что девочку держат взаперти в собственном доме и хотят силой отнять у нее ребенка…
– Помогите ей, прошу вас, помогите… – таковы были последние слова Кортланда Мэйфейра перед смертью.
Поверхностный осмотр при вскрытии выявил, что причиной смерти стало внутреннее кровотечение и сильные ушибы головы. Когда же молодой доктор попытался настоять на полицейском расследовании, сыновья Кортланда поспешили его успокоить, заявив, что уже переговорили с Карлоттой Мэйфейр и выяснили, что отец упал с лестницы, но от медицинской помощи отказался и покинул особняк. Карлотте и в голову не пришло, что он так серьезно расшибся. Не знала она и о том, что он долго сидел на поребрике тротуара. Она была вне себя от горя. Соседке следовало позвонить в дверь.
На похоронах Кортланда, состоявшихся в Метэри, присутствовало много народа. Всем им была представлена та же версия случившегося. Мисс Белл и мисс Милли молча сидели в стороне, в то время как сын Кортланда Пирс уверял собравшихся на церемонию членов семьи, что у отца после падения, видимо, помутился рассудок. Только этим можно объяснить рассказанную им соседке туманную историю о каком-то человеке, якобы столкнувшем его с лестницы. На самом деле никакого мужчины в тот момент в доме на Первой улице, конечно же, не было. Карлотта собственными глазами видела падение. Другим его свидетелем была Нэнси, которая бросилась к Кортланду и попыталась поймать его, но, к сожалению, безуспешно.
Что касается отказа от ребенка, Пирс полностью поддерживал это решение, ибо, по его глубокому убеждению, Элли, приходившаяся ему племянницей, имела возможность обеспечить новорожденному созданию наилучшие условия и предоставить шанс многого добиться в будущем. Да, Кортланд возражал против передачи ребенка, но Кортланду было уже восемьдесят и его суждения в последнее время не всегда обладали здравым смыслом.
В целом грандиозная погребальная церемония прошла без эксцессов, хотя человек, отвечавший за ее организацию, впоследствии вспоминал, что во время «короткого выступления» Пирса кое-кто из родственников старшего поколения саркастически улыбался, а некоторые переговаривались между собой. До него доносились лишь отдельные фразы типа: «В этом доме не было никаких мужчин…»; «Ну конечно! Никаких мужчин – только эти милые леди…»; «Мне не доводилось встречать там мужчину. А тебе?..» – и так далее, в том же духе.
Тем из родственников, кто приходил навестить Дейрдре, говорили примерно то же, что и Пирс в своей речи на похоронах отца: Дейрдре больна и слишком слаба, чтобы принимать кого бы то ни было. Она не захотела видеть даже Кортланда и до сих пор не знает – и ни в коем случае не должна узнать – о его смерти.
– Вы только посмотрите на эти потемневшие от старости ступеньки, – говорила Дорогуша Милли Беатрис. – Кортланду следовало воспользоваться лифтом. Но он его не признавал. А ведь если бы не его упрямство, ничего бы не случилось.
Фамильное предание ныне гласит, что все члены семьи одобряли решение о передаче ребенка на воспитание Элли Мэйфейр и считали его наилучшим выходом из создавшегося положения. Внук Кортланда Райен Мэйфейр, высказывая всеобщее мнение о том, что деду не следовало вмешиваться в это дело, прямо заявил:
– Из бедняжки Дейрдре вышла бы не лучшая мать, чем из Безумной из Шайо. Но мне кажется, что дед чувствовал себя виноватым. Ведь это он увез ее в Техас. И ему хотелось быть уверенным, что она отказывается от ребенка по собственной воле. Хотя, наверное, мнение Дейрдре на этот счет не имело первостепенного значения.
Сам я в то время со страхом ожидал любых вестей из Луизианы. Лежа по ночам без сна в своей комнате в Обители, я беспрестанно вспоминал Дейрдре и пытался найти хоть какой-нибудь способ выяснить, что думает и чувствует она, чего хочет на самом деле. Скотт Рейнольдс еще более решительно, чем всегда, возражал против малейшего вмешательства с нашей стороны в дела Мэйфейров. Дейрдре знала, как с нами связаться. Кортланд тоже. Знала это и Карлотта Мэйфейр. Мы сделали все, что в наших силах.
Только в январе 1988 года, то есть почти тридцать лет спустя, школьная подруга Дейрдре Рита Мей Двайер рассказала мне, как отчаянно, но безрезультатно пыталась связаться со мной Дейрдре.
Тогда, в 1959 году, Рита Мей только что вышла замуж за сына владельца похоронной конторы «Лониган и сыновья». Узнав, что Дейрдре вернулась домой, что она беременна и что отец ребенка погиб, Рита Мей набралась храбрости и отправилась в особняк на Первой улице. Как и всем прочим визитерам, ей было отказано во встрече с Дейрдре, однако перед самым уходом Рита Мей все же увидела подругу. Та выбежала на площадку лестницы и умоляла о помощи.
– Рита Мей, они собираются отобрать у меня ребенка! – кричала Дейрдре, в то время как мисс Нэнси тащила ее наверх. – Рита Мей, позвони этому человеку. Попроси его помочь мне. – Она бросила вниз маленький клочок картона.
Карлотта фурией налетела на Риту Мей, пытаясь отнять у нее этот клочок, оказавшийся чьей-то визитной карточкой. Однако ценой нескольких прядей выдранных волос и многочисленных царапин на лице девушке удалось победить злобную старуху и убежать из ужасного особняка.
Только оказавшись у себя дома, она обнаружила, что прочитать что-либо на визитке практически невозможно: часть ее была оторвана во время борьбы с Карлоттой Мэйфейр, а то, что осталось, Рита Мей так крепко сжимала в потной от напряжения руке, что написанное превратилось в неразборчивые каракули на смятом клочке картона. Ей удалось прочесть только слово «Таламаска» и мое имя.
Лишь в 1988 году, когда на похоронах мисс Нэнси я случайно встретил Риту Мей и вручил ей свою визитку, точную копию той, что когда-то была у Дейрдре, миссис Лониган вспомнила о хранящемся у нее клочке картона и позвонила мне в отель, чтобы рассказать о том, что произошло в оставшийся теперь уже в далеком прошлом, но по-прежнему памятный для нее день.
Для меня было истинным потрясением узнать, что Дейрдре напрасно молила о помощи, в то время как я, проводя ночь за ночью без сна в своей постели, только и делал, что искал хоть какой-нибудь способ связаться с ней и оказать эту самую помощь. «Я должен помочь Дейрдре, – думал я тогда, тридцать лет тому назад. – Но как? Я не могу, не смею и не осмелюсь это сделать. И едва ли добьюсь успеха». Воспоминания буквально разрывали мне сердце.
А ведь действительно, несмотря на все свои старания, в то время я вряд ли мог повлиять на ход событий. Если даже Кортланду не удалось предотвратить беду, разумнее всего предположить, что и мне было бы не по силам воспрепятствовать жестокости. Однако в своих снах я видел, как увожу Дейрдре из особняка на Первой улице в Лондон, я видел ее рядом с собой, совершенно здоровую и счастливую.
В реальной жизни все произошло иначе.
В пять часов утра седьмого ноября 1959 года Дейрдре родила дочь, Роуан Мэйфейр, совершенно здоровую светловолосую девочку весом девять фунтов и восемь унций. Когда через несколько часов после родов Дейрдре очнулась от общего наркоза, возле ее кровати стояли Элли Мэйфейр, отец Лафферти и Карлотта Мэйфейр. Кроме них, в палате находились две сестры милосердия, которые впоследствии и рассказали сестре Бриджет-Мэри обо всем, что там произошло.
Отец Лафферти держал на руках малышку. Он сообщил Дейрдре, что окрестил ее дочь в часовне благотворительной лечебницы, и показал документы, подтверждающие его слова.
– А теперь, Дейрдре, – добавил отец Лафферти, – поцелуй Роуан и передай ее Элли. Они уже готовы к отъезду.
Дейрдре сделала все, как было велено, но прежде потребовала, чтобы ее дочь носила фамилию Мэйфейр. Ее заверили, что условие будет выполнено. Обливаясь слезами, она поцеловала девочку и передала ее в руки Элли, а потом уткнулась лицом в подушку и отчаянно разрыдалась.
– Ей лучше побыть одной, – сказал отец Лафферти.
Более чем десятилетие спустя сестра Бриджет-Мэри объяснила, почему дочь Дейрдре назвали именно так – Роуан.

– Крестной матерью малышки была Карлотта, а крестным отцом, кажется, кто-то из свободных в тот момент от дежурства докторов. Они так торопились совершить обряд, что не стали тратить время на поиски кого-либо более подходящего. Карлотта заявила отцу Лафферти, что ребенку следует дать имя Роуан. Он очень удивился и возразил, что это не христианское имя, что оно звучит скорее как языческое.
А она высокомерно так, знаете, как только умела говорить Карлотта Мэйфейр, ответила: «Разве вам, отец Лафферти, не известно, что рябина защищает дом от ведьм и ограждает его от всякого зла? В Ирландии нет даже беднейшей хижины, где хозяйка не повесила бы над входом ветку рябины, дабы уберечь свою семью от колдовских чар. Так повелось еще со времен раннего христианства. Девочка будет зваться Роуан – это мое окончательное решение». Элли стояла рядом и только молча кивала головой – она никогда открыто не высказывала собственное мнение.
– Это правда? – спросил я. – В Ирландии действительно подвешивают над дверью ветки рябины?
– Да, – печально кивнула сестра Бриджет-Мэри. – Только едва ли от этого есть хоть какая-то польза.
Кто же настоящий отец Роуан Мэйфейр?
Исследование, проведенное в больнице, показало, что группа крови девочки соответствует группе крови Кортланда Мэйфейра, умершего менее чем за месяц до ее рождения. Позволю себе напомнить, что Кортланд, вполне вероятно, приходился отцом и Стелле Мэйфейр, а данные, сравнительно недавно полученные из клиники Бельвю, позволяют с большой степенью уверенности утверждать, что его дочерью была и Анта.

Еще находясь в стенах благотворительной лечебницы после рождения Роуан, Дейрдре окончательно «лишилась разума». Она часами рыдала в пустой палате, время от времени выкрикивая одно и то же:
– Ты убил его!!!
Те же слова она повторила и в часовне во время мессы:
– Ты убил его! Ты оставил меня одну, со всех сторон окруженную врагами! Ты предал меня!
Ее буквально силой вывели из часовни и поспешили отправить в психиатрическую лечебницу Святой Анны. К концу месяца Дейрдре впала в состояние полного ступора.
Сестра Бриджет-Мэри и по сей день уверена, что Дейрдре обращалась с этими упреками к своему невидимому любовнику:
– Разве вы не поняли? Это его, своего дьявола-любовника, она обвиняла в смерти преподавателя из колледжа и проклинала за то, что он избавился от соперника, ибо хотел, чтобы Дейрдре принадлежала только ему одному – демону, который бродит по ночам здесь, в Новом Орлеане, по улицам Садового квартала.
Согласитесь, объяснение весьма красноречивое, однако оно едва ли могло соответствовать действительности, если учесть, что никакого «преподавателя из колледжа» не существовало. Но что же – или кого – имела в виду Дейрдре? Неужели это Лэшер столкнул Кортланда с лестницы или напугал его так сильно, что тот упал сам? А если да, то почему?
Фактически на этом и закончилась жизнь Дейрдре Мэйфейр. В течение следующих семнадцати лет ее перевозили из одной психиатрической клиники в другую, везде держали взаперти, подвергали бесчисленным процедурам, электрошоковой терапии и пичкали несметным количеством самых разных лекарств. Иногда на очень короткое время она возвращалась домой, но это был уже только призрак той девушки, которую я когда-то знал…
Наконец в 1976 году Дейрдре – измученную, постоянно напряженную, лишенную памяти бессловесную калеку с широко раскрытыми глазами – в очередной раз привезли на Первую улицу, и с тех пор она не покидала особняк.
Специально для нее боковую террасу нижнего этажа затянули сеткой от москитов. Год за годом независимо от погоды бедняжку ежедневно выводили туда и усаживали в кресло-качалку. Так она проводила многие часы – застыв без движения, вполоборота к видневшейся за деревьями улице.
– Она не способна вспомнить даже то, что произошло всего лишь минуту назад, – пояснял один из наблюдавших ее докторов. – Живет только сиюминутными ощущениями. Нормальному человеку это трудно представить. Грубо говоря, разум у нее отсутствует вовсе.
Описания подобного состояния имеются в научной литературе, но лишь относительно очень старых людей, которые достигли крайней степени одряхления и медленно угасают в гериатрических клиниках, бессмысленно глядя на окружающий мир и при этом фактически ничего не видя и не воспринимая. Тем не менее Дейрдре продолжали вводить какие-то сильнодействующие лекарства, якобы предотвращающие «приступы возбуждения», – так, по крайней мере, говорилось докторам и медсестрам, которые были к ней приставлены.
Каким же образом, когда и почему Дейрдре Мэйфейр превратилась в «безмозглую идиотку», как называли ее обитатели Ирландского канала, в «милый пучок морковки», как ласково величала свою подопечную одна из сиделок? В первую очередь виновата в том, наверное, пресловутая шоковая терапия, которую применяли во всех психиатрических клиниках, где довелось побывать Дейрдре начиная с 1959 года. Свою лепту внесли и разного рода лекарственные препараты, транквилизаторы едва ли не нервно-паралитического действия, которыми щедро потчевали свою пациентку доктора, причем иногда в самых удивительных и немыслимых комбинациях, о чем свидетельствуют записи в медицинских картах.
Трудно судить, насколько оправданным было использование того или иного метода лечения. Примерно с 1962 года Дейрдре перестала разговаривать, во всяком случае хоть сколько-нибудь логически и связно. Как только действие транквилизаторов заканчивалось, она начинала плакать или кричать; время от времени ломала или разбивала вещи, а бывали периоды, когда она просто валилась на пол, закатывала глаза и беспрестанно выла.
На протяжении многих лет мы продолжали скрупулезно собирать любую информацию о Дейрдре Мэйфейр, стараясь хотя бы раз в месяц встречаться с кем-либо из врачей, медсестер, сиделок или иных людей, побывавших в особняке на Первой улице. Тем не менее полученные сведения не всегда позволяли составить целостную картину происходящего за его стенами. Добраться до больничных архивов было еще труднее – их сотрудники ревностно хранили врачебную тайну. Более того, как минимум в двух лечебных заведениях записи, касавшиеся Дейрдре, отсутствовали вообще.
Один из докторов признался нашему агенту, что по собственной инициативе уничтожил историю болезни Дейрдре, а врач другой клиники уволился оттуда вскоре после выписки своей странной пациентки, оставив после себя лишь несколько загадочных строк: «Неизлечима. Страшная трагедия. Тетушка требует продолжения лечения, однако данное ею описание симптомов и поведения больной невероятно и не заслуживает доверия».
Естественно, мы по-прежнему вынуждены опираться и на светские сплетни, и на рассказы соседей и знакомых семейства Мэйфейр.
Несмотря на то что практически всю свою, так сказать, взрослую жизнь Дейрдре находится под воздействием лекарств и сознание ее затуманено, возле нее, если верить слухам, продолжает появляться «загадочный темноволосый мужчина». Сиделки из лечебницы Святой Анны видели «какого-то человека, входившего в ее палату». В техасской больнице, где Дейрдре пробыла совсем недолго, врач несколько раз сталкивался с «таинственным посетителем», который «словно испарялся», прежде чем доктор успевал задать ему вопрос, кто он и что делает в палате. В санатории на севере Луизианы сиделка жаловалась своему начальству, что видела привидение. Чернокожие санитары сталкивались с незнакомцем чаще других.
– Уверяю вас, это не человек, – твердо заявила нам одна из темнокожих женщин. – Я могу определить это с первого взгляда. Я вижу духов. Я умею их вызывать. Я знаю, кто он, а он знает, кто я, и никогда не подходит ко мне близко.
Как и во времена детства Дейрдре, рабочие отказываются приходить на Первую улицу, и из уст в уста передаются все те же истории о том, что в доме обитает «какой-то человек», который не желает, чтобы там что-либо менялось.
Тем не менее кое-что все же было сделано. В особняке обновили электропроводку и в нескольких комнатах установили кондиционеры. Все работы, однако, велись под строгим и неусыпным контролем самой Карлотты Мэйфейр.
Старый садовник по-прежнему ухаживает за газонами и в случае необходимости подкрашивает проржавевшую ограду.
Однако в целом особняк, почти скрытый от посторонних глаз огромными ветвями разросшихся дубов, постепенно ветшает. По ночам возле когда-то построенного Стеллой, а теперь заросшего лилиями и дикими ирисами бассейна поют лягушки. Деревянные качели Дейрдре давно упали со стоящего в самой глубине сада огромного дуба и превратились в кучу искореженных обломков, едва заметных в высокой траве.
Многие из тех, кто, проходя мимо дома, останавливался, чтобы поглазеть на Дейрдре, неизменно сидящую в своем кресле-качалке на боковой террасе, видели рядом с ней «очень симпатичного молодого человека, наверное родственника». Сиделки, ухаживавшие за больной, часто увольнялись только потому, что их пугал «этот странный мистер», который вдруг появлялся возле их подопечной и так же внезапно исчезал – «ну прямо как привидение». Иногда им казалось, что за ними кто-то наблюдает, но, обернувшись, они лишь краем глаза успевали заметить неясную тень.
– Около нее все время толчется какой-то призрак, – заявила в агентстве по найму молоденькая сиделка, объясняя причину своего ухода из особняка. – Однажды он появился прямо среди бела дня – знаете, ничего ужаснее в жизни своей не видела. Ноги моей больше не будет в том доме!
Я пригласил девушку на ланч, и в разговоре она вспомнила еще несколько подробностей:
– В целом мужчина как мужчина. Темные волосы, карие глаза, одет хорошо: темный костюм, белая рубашка… Но… Господи, мне стало вдруг так страшно! Он просто стоял рядом с ней, освещенный солнцем, и смотрел на меня… Я уронила поднос и закричала…
Подобных отказов медицинского персонала различного уровня от работы в семействе Мэйфейр было немало. Мы не теряем из виду этих людей, по возможности встречаемся с ними и записываем их свидетельства. При этом, однако, сами стараемся не посвящать их в подробности и не открывать истинных причин нашего интереса к тому, что, где и когда им довелось видеть или слышать.
Вывод, сделанный нами на основе полученной информации, был, мягко говоря, малоутешительным, даже пугающим. Вполне возможно, разум Дейрдре оказался разрушенным до такой степени, что она полностью утратила контроль над Лэшером и таким образом подсознательно позволила ему появляться рядом с ней не только в любое время, но и во вполне материализованной форме.
Иными словами, она превратилась в лишенного разума медиума, в беспомощную ведьму, находившуюся во власти того, кто всегда был рядом.
Существовала и иная вероятность. Лэшер мог появляться лишь затем, чтобы заботиться о Дейрдре, утешать ее и доставлять ей минуты счастья теми способами, о которых мы даже не подозреваем.
В 1980 году мне в руки попала хлопчатобумажная накидка Дейрдре, выброшенная за ненадобностью в мусорный ящик на заднем дворе особняка. Я увез ее в Лондон и передал в руки Лорен Грант, наиболее сильного психометрика нашего ордена.
До того момента Лорен ничего не знала о Мэйфейрских ведьмах, однако в данных обстоятельствах телепатия могла сыграть определенную роль, поэтому я постарался максимально закрыть от нее собственный разум.
– Я вижу сияние счастья, – едва коснувшись накидки, сказала Лорен, – эта вещь принадлежала человеку безгранично счастливому. Женщине, живущей словно во сне. Она грезит о зеленых садах и сумеречных небесах, она видит перед собой великолепные закаты. Ветви деревьев опускаются почти до земли. С одной из них свисают качели. Это девочка? Нет, подождите, это уже вполне взрослая женщина. Дует теплый ветерок. – Лорен погладила пальцами материю и еще сильнее прижалась к ней щекой. – О да! У нее есть прекрасный любовник. Красавец в духе Стирфорта из «Давида Копперфильда». Он удивительно нежен, а когда его руки касаются этой женщины, она буквально льнет к нему и готова ради него на все. Но кто же она? Ей можно только позавидовать. На ее месте захотела бы оказаться любая женщина в мире. Хотя бы на несколько мгновений!
Действительно ли такова была подсознательная жизнь Дейрдре Мэйфейр? К сожалению, узнать это от нее самой нам не суждено никогда.
Пожалуй, относительно одежды здесь уместно будет упомянуть одну деталь: что бы ни было надето на Дейрдре – ночная рубашка или накидка, начиная с 1976 года на ее шее неизменно сиял фамильный изумруд Мэйфейров.
Мне самому неоднократно удавалось видеть ее издали. До 1976 года я успел побывать в Новом Орлеане трижды, а после возвращался в этот город много раз, чтобы собрать как можно больше новой информации.
Часть времени я обязательно проводил на улицах Садового квартала и, конечно же, прогуливался мимо особняка Мэйфейров. Я побывал на церемониях погребения мисс Белл, мисс Милли и мисс Нэнси, а также последнего из сыновей Кортланда – Пирса, скончавшегося от инфаркта в 1984 году.
На всех этих церемониях я сталкивался с Карлоттой Мэйфейр. Наши взгляды встречались. Трижды, проходя мимо, я вкладывал ей в руку свою визитную карточку. Она не сделала ни единой попытки встретиться со мной. Однако не было больше с ее стороны и угроз – во всяком случае, явных.
Карлотта Мэйфейр уже очень стара. Волосы стали совершенно седыми, а худоба производит впечатление болезненной. Однако она по-прежнему ежедневно появляется в своей конторе. Ей давно уже не по силам подняться по ступеням трамвая, поэтому приходится брать такси. В их доме на Первой улице осталась лишь одна чернокожая служанка, если, конечно, не считать преданной нянюшки Дейрдре.
В ходе каждого своего пребывания в Новом Орлеане я находил все новых и новых «свидетелей», готовых рассказать мне о «темноволосом мужчине» и загадочных событиях, происходивших в особняке Мэйфейров. Все рассказы звучали очень похоже.
Хотя Дейрдре Мэйфейр еще жива, ее история на самом деле практически окончена.
Пора перейти к детальному описанию жизни единственной дочери и наследницы Дейрдре Роуан Мэйфейр, которая ни разу не была в родном городе с того самого момента, когда через шесть часов после ее рождения реактивный лайнер поднялся в воздух и увез девочку на противоположный край континента.
В настоящий момент попытку собрать воедино имеющиеся у нас разрозненные данные следует, безусловно, считать преждевременной, однако та информация, которой мы располагаем, уже позволяет с большой степенью уверенности сделать весьма важный вывод: судя по всему, Роуан Мэйфейр, которой практически ничего не известно о ее настоящей семье, о ее исторических корнях и тем более о полученном ею наследии, возможно, является наиболее сильной и могущественной из всех когда-либо существовавших Мэйфейрских ведьм.

24

После уличной жары прохлада оснащенного кондиционерами помещения похоронной конторы «Лониган и сыновья» показалась ей особенно приятной. Однако уже через несколько мгновений она почувствовала, что вот-вот упадет в обморок, – быть может, контраст между нестерпимой духотой и едва ли не ледяными струями воздуха был слишком велик. Стоя в уголке, никем не замеченная, она дрожала как в лихорадке, и все происходящее вокруг казалось каким-то фантастическим сном.
Поначалу насыщенный теплом и влагой летний день не вызывал у нее никаких неприятных ощущений. Первые признаки слабости и озноба появились именно в тот момент, когда она подошла к мрачному особняку, стоявшему на пересечении Честнат-стрит и Первой улицы.
И вот теперь, в этом зале с задрапированными белым дамастом стенами, освещенном небольшими хрустальными люстрами и заполненном приглушенным гулом голосов, она словно окончательно утратила чувство реальности и погрузилась в таинственный сон… Окон в зале не было, однако, вполне возможно, они скрывались за драпировками.
С того места, где она стояла, невозможно было разглядеть, кто лежал внутри гроба, водруженного на высокий постамент возле дальней стены соседнего зала. Видны были лишь отполированное дерево, серебряные ручки и пышная шелковая обивка откинутой крышки, но и их время от времени заслоняли толпящиеся повсюду незнакомые, хорошо одетые люди.
«Ты должна заглянуть в этот гроб, – говорила она себе, чувствуя, как непроизвольно сжимаются от напряжения мышцы лица и каменеет все тело. – Ты должна пересечь этот зал и пройти через следующий. В этом нет ничего особенного. Посмотри. Все именно так и поступают…»
Да, действительно, посетители один за другим подходили к постаменту, поднимались на возвышение и бросали прощальный взгляд на лежавшую внутри гроба женщину.
Должен же кто-нибудь в конце концов обратить на нее внимание и поинтересоваться, кто она и что здесь делает. И тогда она вместо ответа задаст им свои вопросы: «Кто все эти люди? Почему они здесь? Знают ли они, кто такая Роуан Мэйфейр?»
А пока ей оставалось только наблюдать… Мужчины в светлых костюмах, женщины в очаровательных платьях, некоторые даже в шляпках и перчатках… Человек двести, не меньше, всех возрастов… Как давно ей не приходилось видеть туалеты таких ярких тонов, пышные юбки, туго стянутые ремешками в талии…
В толпе можно было видеть и совершенно лысых джентльменов в белых льняных костюмах и с тросточками в руках, и юношей, явно чувствовавших себя неловко в тугих воротничках и галстуках, и множество ребятишек – от младенцев, ползавших по ковру или сидевших на коленях у взрослых, до подростков, игравших рядом со старшими…
Она вдруг поймала на себе пристальный взгляд девочки лет двенадцати с рыжими, повязанными лентой волосами. Надо же! В Калифорнии ей никогда не доводилось видеть, чтобы девочки в таком возрасте – да и, если быть откровенной, в любом другом – носили ленты. Голову этой девчушки украшал огромный атласный бант персикового цвета.
Все разодеты как на праздник, подумалось ей. И тон бесед, прямо сказать, весьма радостный. Такое впечатление, что все эти люди собрались здесь на свадебную церемонию, хотя ей еще не приходилось бывать на таких многолюдных свадьбах.
В какой-то момент толпа вдруг расступилась, и она увидела на возвышении худощавого пожилого человека невысокого роста, одетого в костюм из легкой полосатой ткани. Он долго стоял, пристально всматриваясь внутрь гроба, потом с трудом опустился возле него на колени. Как это Элли говорила? «Я хочу, чтобы перед моим гробом стояла обитая бархатом скамеечка»? До сих пор Роуан никогда в жизни не встречала людей в таких костюмах. Видела их только в кино – в старых, мрачно-зловещих черно-белых фильмах, где скрипели опахала, орали на жердочках попугаи и Хэмфри Богарт ссорился с Сидни Гринстрит.
То, что она видела перед собой сейчас, очень походило на такие фильмы – нет, не в смысле мрачной атмосферы, а в смысле отражения времени. Она словно вновь очутилась в прошлом, в той эпохе, которая осталась навеки погребенной в земле Калифорнии, и, быть может, потому испытала вдруг ощущение внутреннего покоя – нечто схожее с тем, что испытал один из героев «Сумеречной зоны», когда, сойдя с поезда, неожиданно для себя оказался в маленьком городке, где на дворе по-прежнему неторопливо текло девятнадцатое столетие.
«У нас, в Новом Орлеане, похороны проводились по всем правилам, – вспомнились ей слова Элли. – Пожалуйста, пригласи моих друзей…»
Однако скромная, почти аскетичная церемония похорон Элли не имела ничего общего с тем, что Роуан видела сейчас. Тогда, в Калифорнии, на службе присутствовали лишь несколько друзей Элли. Худые, загорелые, они сидели на самых краешках откидных стульев в церкви и казались растерянными и словно обиженными смертью приятельницы.
– Она ведь просила не присылать цветов, – оправдывались они перед Роуан.
– Да, но мне подумалось, что будет ужасно, если их не будет вообще, – отвечала она.
Крест из нержавеющей стали… Бессмысленные, бесполезные слова, произнесенные совершенно посторонним человеком…
А здесь… Здесь повсюду были цветы. Море цветов: великолепные розы, яркие гладиолусы, лилии… И еще, и еще, и еще… Она даже не знала, как они называются. Капли воды, в которых, причудливо преломляясь, отражался свет, сияли на трепещущих лепестках и листьях. Между стульями, в нишах и в углах залов на специальных проволочных треногах стояли огромные венки, украшенные белыми лентами и бантами, на некоторых можно было прочесть написанное серебром имя: Дейрдре. Дейрдре…
И вдруг это имя – имя матери – запестрело везде. Куда бы она ни взглянула, повсюду лишь Дейрдре, Дейрдре, Дейрдре… В то время как дамы в элегантных нарядах пили белое вино из высоких бокалов, а девчушка с лентой в волосах все так же пристально разглядывала Роуан, в то время как монахиня в темном одеянии, белом головном уборе и черных чулках, склонив голову, слушала мужчину, который что-то шептал ей на ухо, и одновременно присматривала за окружившими ее маленькими девочками, во всех концах зала серебром звенел безмолвный плач: Дейрдре, Дейрдре, Дейрдре…
А цветы все несли и несли – миниатюрные деревья из проволоки, сплошь увитой папоротниками с искусно вплетенными среди них красными розами. Какой-то крупного сложения мужчина с пухлыми щеками поставил небольшой, но на редкость красивый букет почти возле самого гроба.
В воздухе витал потрясающий аромат. Элли всегда жаловалась, что в Калифорнии цветы не имеют запаха. А здесь, в небольших залах, все было буквально пропитано им – словно смесью самых изысканных духов. Да, теперь Роуан поняла, что имела в виду Элли. Здесь все было настоящим: и тепло, и влажность, и краски; здесь все становилось видимым и почти осязаемым.
Но на Роуан вдруг снова накатил приступ дурноты, а душный, густо насыщенный запахами воздух еще больше усиливал неприятные ощущения. Толпа практически скрыла от нее покоящийся в отдалении гроб. Ей вновь почему-то вспомнился высокий и мрачный особняк, стоящий «на самой окраине набережной в центральной части города», – именно так описал его служащий в отеле. Это, должно быть, именно тот дом, который по-прежнему снился Майклу. Если, конечно, их здесь не тысячи – с одинаковыми чугунными, украшенными розами оградами и зарослями бугенвиллей, скрывающими обветшавшие, блекло-серые стены. Господи, как же он красив, этот старый особняк!
«Дом моей матери? Мой дом? Ну где же Майкл?»
Внезапно толпа расступилась, и Роуан вновь увидела длинную стенку гроба. Ей показалось или на фоне шелка перед глазами действительно на миг мелькнул профиль женщины, покоящейся внутри? Элли хоронили в закрытом гробу. А погребение Грэма свершилось вообще без официальной церемонии. Его друзья просто собрались в одном из баров.
«Сейчас ты подойдешь к возвышению и поднимешься по ступеням к гробу, – мысленно приказывала себе Роуан. – Ты обязана это сделать. Разве не затем ты приехала сюда? Разве не ради того, чтобы бросить прощальный взгляд на свою мать, ты нарушила данное Элли обещание?.. Неужели я не сплю? Неужели наяву вижу эту девочку в перетянутом по талии пояском платьице и белых чулочках, обнимающую за плечи пожилую женщину?»
Ах, ну почему здесь нет Майкла? Это его мир. Если бы он был сейчас здесь и мог снять перчатку и прикоснуться к руке мертвой женщины… Но что бы он увидел? Владельца похоронной конторы, впрыскивающего бальзамирующий раствор в вены покойницы? Или кровь, стекающую по специальному желобу под белым столом для бальзамирования? Дейрдре… Имя, написанное серебром на ленте, украшающей ближайший к Роуан венок из хризантем. Дейрдре – на ленте, повязанной на венке из роз, стоящем напротив…
«Ну же. Чего ты ждешь? – Роуан не могла заставить себя сдвинуться с места. – Давай же, иди».
Она попятилась к двери и прислонилась к косяку.
Трое маленьких ребятишек подбежали к пожилой светловолосой женщине, и та, раскинув руки, обняла их всех разом. Малыши по очереди целовали ее в трясущиеся щеки, а женщина в ответ лишь молча кивала головой.
«Интересно, они тоже мои родственники?» – подумала Роуан.
И вновь перед ее мысленным взором возник старый особняк – туманный, лишенный деталей образ, мрачный, почти фантастический. Она поняла, почему Майкл так любил этот дом, почему ему нравился квартал, где тот стоял. Но Майкл даже не подозревает, что этот дом принадлежал ее матери. Он не знает, что происходит. Майкл исчез. Возможно, он никогда больше не появится в ее жизни, и останется только воспоминание о проведенном вместе уик-энде и это непреходящее чувство…
«Мне необходимо вернуться домой… Дело не в видениях… Просто я не могу здесь больше оставаться… Я понял это в тот день, когда оказался в океане…»
Дверь за спиной Роуан распахнулась, и она молча отступила в сторону, пропуская входившую в зал пару. Мужчина в помятом белом костюме, слегка склонив толстую шею, что-то тихо говорил своей спутнице – статной женщине в безукоризненно сшитом спортивного покроя платье с отрезной талией; ее седые, отливающие металлом волосы были туго скручены в узел на затылке.
– Беатрис! – послышалось чье-то приветствие. Совсем еще молодой человек устремился им навстречу и расцеловался с женщиной.
– Я так рада видеть тебя, дорогая, – прозвучал другой голос, женский. – Нет, ее еще никто не видел, но она должна приехать с минуты на минуту.
Их манера говорить походила на ту, что была свойственна Майклу, и одновременно разительно от нее отличалась. Двое мужчин с бокалами в руках, шепотом о чем-то беседуя, прошли между Роуан и недавно прибывшей парой и затерялись в толпе, заполнявшей второй зал. Входная дверь вновь открылась – с улицы пахнуло жаром и донесся шум уличного движения.
Роуан отошла в дальний угол. Оттуда ей наконец стал виден весь гроб. Половина крышки была опущена, скрывая под собой ноги и нижнюю часть туловища покойницы, и Роуан это показалось нелепым, хотя она и не смогла бы объяснить почему. На пышной шелковой подушке чуть выше головы лежал крест. Самой головы видно не было – только легкая тень на фоне сияющего шелка.
«Ну же, иди, – подбадривала себя Роуан. – Неужели подняться на это возвышение для тебя страшнее, чем войти в операционную? Подойди к гробу. Да, ты окажешься у всех на виду. Ну и что? Они же не знают, кто ты».
Однако тело вновь словно свело судорогой, и она не могла сделать ни шагу.
Как будто издалека до нее донесся чей-то голос. Она понимала, что он обращен именно к ней, что следует повернуть голову и ответить, и тем не менее продолжала молча стоять в той же позе. Девчушка с бантом удивленно смотрела в ее сторону, недоумевая, почему эта женщина так странно себя ведет.
– …Джерри Лониган. К вашим услугам. А вы доктор Мэйфейр, если не ошибаюсь?
Роуан тупо взглянула на говорящего. Полный мужчина с тяжелой нижней челюстью и ярко-синими с зеленоватым отливом глазами… Нет, глаза скорее напоминали шарики из синего мрамора – совершенно круглые и очень синие.
– Вы доктор Мэйфейр?
Она бросила взгляд на его протянутую руку. Крупная, тяжелая, как звериная лапа. Роуан понимала, что достаточно просто коснуться, пожать ее, но напряжение во всем теле достигло такой силы, что она не смогла сделать даже это. Ей казалось, что застыли даже глаза. Господи, да что с ней такое? Откуда эта тревога? Почему тело отказывается подчиняться разуму? Ведь ради этой минуты она преодолела две тысячи миль.
– Я хочу… – Не в состоянии выдавить из себя еще хоть слово, она лишь качнула головой в сторону гроба.
Мужчина обнял ее за плечи и слегка подтолкнул вперед:
– Вы хотите видеть ее, доктор Мэйфейр?
«Видеть ее… Говорить с ней… Узнать ее получше и полюбить… Быть любимой ею…»
Роуан сознавала, что похожа сейчас на ледяную статую с широко раскрытыми глазами.
Она взглянула в маленькие синие глазки и молча кивнула. И вдруг наступила полная тишина, как будто кто-то нажал на кнопку и выключил звук. Неужели она мыслила вслух? Нет, она не произнесла ни слова. Мужчина повел ее к гробу, и все взгляды разом обратились в их сторону, ведь до того никто из собравшихся не знал ее в лицо. Под приглушенный шепот, передававший новость из уст в уста, они пересекли первый зал – Роуан лишь на долю секунды задержалась возле рыжеволосой девочки – и подошли к входу во второй. На самом пороге Роуан невольно застыла как вкопанная. Ее провожатый – мистер Лониган – тоже остановился.
В зале перед ними словно вдруг стало темнее. Голосов не было слышно, никто не двигался. Даже детишки прекратили свои игры.
– Не хотите ли присесть, доктор Мэйфейр? – участливо спросил мистер Лониган.
Роуан продолжала стоять, уставившись в ковер. От гроба ее отделяли теперь метров шесть.
«Только не смотри туда, – говорила она себе. – Только не смотри, пока не подойдешь и не поднимешься на возвышение. Не следует пытаться издали увидеть самое ужасное».
Но что значит «ужасное»? Что может быть страшнее стола для вскрытия трупов? Только то, что в гробу лежит… ее мать!
Женщина, сидевшая рядом с рыжеволосой девочкой, встала и положила руку на плечо малышки:
– Вы Роуан? Меня зовут Алисия Мэйфейр. Я приходилась Дейрдре четвероюродной племянницей. А это Мона, моя дочь.
– А я Пирс Мэйфейр, – представился симпатичный молодой человек, стоявший справа от Роуан, и протянул ей руку. – Правнук Кортланда.
– Дорогая, меня зовут Беатрис, я твоя кузина. – Роуан окутало ароматом духов. Та самая женщина, с седыми волосами, слегка коснулась ее мягкой щекой. Огромные серые глаза.
– Сесилия Мэйфейр, внучка Баркли. Мой дед родился в особняке на Первой улице, он был вторым сыном Джулиена. А это… Позвольте познакомить вас с сестрой Мари-Клэр. Сестра, это Роуан, дочка Дейрдре.
Наверное, монахиням полагается говорить что-то особенное, какие-то приличествующие случаю слова. Но сестра Мари-Клэр все равно бы их не услышала. Окружающие наперебой кричали ей в самое ухо:
– Это Роуан! Ро-у-ан! Девочка Дейрдре!
– Тимоти Мэйфейр, ваш четвероюродный кузен. Мы все рады наконец-то познакомиться с вами, Роуан…
– …К сожалению, такой печальный повод…
– Питер Мэйфейр. Мы побеседуем позже. Мой отец Гарланд. Элли когда-нибудь рассказывала вам о Гарланде?
Господи! Они все Мэйфейры! Полли Мэйфейр, Агнес Мэйфейр, дочери Филипа Мэйфейра, Эжени Мэйфейр… и так далее, и так далее… Сколько же их на самом деле?
Не семья, а целый легион! Роуан без конца пожимала чьи-то руки, но при этом старалась ни на шаг не отходить от мистера Лонигана, который все это время оставался ее верной опорой. Она дрожала… нет, точнее будет сказать, ее трясло как в лихорадке.
– …Клэнси Мэйфейр. – Ее щеки легко коснулись губы очередной родственницы.
– Я правнучка Клэя. Дедушка родился в доме на Первой улице – еще до Гражданской войны. Моя мать, Труди Мэйфейр, тоже здесь. Мама, подойди к нам, пожалуйста, пропустите маму…
– Рады познакомиться с тобой, дорогая. Ты уже виделась с Карлоттой?
– Мисс Карлотта очень плохо себя чувствует, – вмешался в разговор мистер Лониган. – Она будет ждать нас в церкви…
– …Знаете, ведь ей уже девяносто…
– …Быть может, стакан воды? Посмотрите, она же белая как бумага… Пирс, принеси ей стакан воды.
– Я Магдален Мэйфейр, правнучка Реми, который много лет жил на Первой улице. А это мой сын Гарви и дочь Линдси. А вот и Дэн. Дэн! Подойди и поздоровайся с доктором Мэйфейр. Дэн приходится правнуком Винсенту. Элли говорила вам о Клэе, или Винсенте, или…
Нет! Никогда и ни о ком! «…Торжественно клянусь перед Богом в том, что никогда не вернусь в Новый Орлеан… и не стану пытаться получить какие-либо сведения о…»  Но почему? Боже, почему? Ведь все эти люди… Зачем ей понадобилось составлять этот документ? Откуда такая таинственность? Какие секреты она пыталась сохранить?
– …С ней Джеральд. Пирс заскочил туда по дороге и видел ее. Она чувствует себя вполне сносно и приедет прямо в церковь.
– Может, вам лучше сесть, милая?
– С вами все в порядке?
– Я Лили, дорогая. Лили Мэйфейр. Вам все равно не запомнить всех нас сразу. Даже не пытайтесь.
– …Всегда к вашим услугам, Роуан. Вы хорошо себя чувствуете?
«Я? О да, вполне. Просто я не в состоянии вымолвить хоть слово и не в силах сдвинуться с места… Я…»
И вновь лицо Роуан свело словно судорогой. Не только лицо – все тело. Она еще крепче вцепилась в руку мистера Лонигана. Он что-то говорил в тот момент столпившимся вокруг родственникам. Кажется, просил их дать возможность Роуан выполнить свой последний долг… оставить ее наедине с покойной…
– Меня зовут Гай Мэйфейр, – послышался слева мужской голос, и кто-то тронул Роуан за руку. – Я сын Андреа. А это моя жена Стефани, дочь Грейди и кузина Элли.
Роуан хотелось ответить каждому, но она не знала, как именно. Достаточно ли просто пожать руку, кивнуть головой или вернуть родственный поцелуй?..
Возле нее возникла еще одна фигура, но пожилой человек говорил так тихо, что она практически ничего не расслышала, кроме имени – Шеффилд.
Роуан боялась поднять глаза и взглянуть в ту сторону, где стоял гроб.
«Но ведь ты только затем сюда и приехала, – твердила она себе. – Ты должна, обязана сделать это. Посмотри, их сотни, и все они…»
– Роуан, познакомьтесь, это Филдинг Мэйфейр, сын Клэя.
Она увидела перед собой древнего старца, такого худого, что можно было различить каждую косточку на его черепе, просвечивающую сквозь бледную кожу; истончившиеся губы уже не скрывали зубов, а вокруг запавших глаз густой сетью легли морщины. Родственники поддерживали Филдинга с обеих сторон, ибо самостоятельно держаться на ногах он не мог. Столько усилий – и все ради того, чтобы увидеть ее, Роуан?! Она протянула старцу руку.
– Он хочет поцеловать вас, дорогая, – сказал кто-то.
Роуан скользнула губами по дряблой щеке.
Обратив на нее взгляд выцветших до желтизны глаз, старик медленно заговорил, но голос был таким тихим, а речь такой невнятной, что Роуан почти ничего не поняла. Лестан Мэйфейр… Ривербенд… Что такое Ривербенд? Тем не менее, не желая обижать престарелого родственника, она кивала головой и силилась подыскать в голове какие-то приличествующие случаю слова для ответа. Столь преклонный возраст сам по себе уже заслуживает почитания, а тем более если человек только из стремления лично выразить ей свое уважение поистине героически сражался с собственной немощью. Однако когда Роуан взяла старика за руку, то была несказанно удивлена шелковистой гладкостью кожи и силой, по-прежнему таившейся в узловатых пальцах.
– Мне кажется, она вот-вот упадет в обморок, – послышался чей-то приглушенный шепот.
Неужели они говорили о ней?
– Хотите, я провожу вас к гробу? – Это был все тот же симпатичный юноша с чистым, как у школьника из приготовительного класса, лицом и сияющими глазами. – Я Пирс, мы с вами познакомились минуту назад. – Он сверкнул белозубой улыбкой. – Кузен Элли.
Да, к гробу… Наверное, пора наконец к нему подойти… Стоявшие впереди чуть расступились, и она все-таки нашла в себе силы посмотреть в ту сторону. Но тут же взгляд метнулся вверх, мимо головы, покоящейся на приподнятой подушке. Она увидела множество цветов, прислоненных к открытой крышке, а правее, в ногах гроба, уже знакомого седовласого человека. Стоявшая рядом с ним темноволосая женщина перебирала четки, плакала и чуть шевелила губами – видимо, молилась. Однако взгляды обоих были устремлены на нее, на Роуан. Но откуда она может знать его – да и вообще кого-либо из собравшихся в похоронной конторе? И тем не менее… Нет, ошибки быть не может. Она знает его. Знает, что он англичанин, помнит даже звук его голоса…
Джерри Лониган повел Роуан к гробу. Пирс держался рядом.
– Ей совсем плохо, Монти. – Очень приятная пожилая дама повернулась к стоявшему возле нее мужчине. – Принеси скорее воды.
– Дорогая, может, вам все-таки лучше присесть?
– Нет, – почти беззвучно, одними губами, выдохнула Роуан и покачала головой, неотрывно глядя на седовласого англичанина и на женщину с четками.
За неделю до смерти Элли вдруг попросила принести ей четки, и Роуан пришлось отправиться за ними в какой-то магазин в Сан-Франциско.
Темноволосая незнакомка продолжала плакать, то и дело прикладывая к глазам носовой платок, а седовласый джентльмен что-то шепотом говорил ей, но глаза его при этом пристально следили за Роуан.
«Я вас знаю» .
Он посмотрел на нее так, будто слова были произнесены вслух. И вдруг Роуан вспомнила! Кладбище в округе Сонома, где похоронены Элли и Грэм… Этого человека она встретила тогда возле их могил.
«Я знаю вашу семью в Новом Орлеане» .
Неожиданно еще один фрагмент головоломки занял свое место. Этот же человек всего лишь два дня назад стоял неподалеку от дома Майкла на Либерти-стрит.
– Милая леди, может быть, вам все же стоит сейчас выпить воды? – участливо поинтересовался Джерри Лониган.
Но как? Почему? Что привело незнакомца на кладбище и к дому Майкла? Какое отношение вообще имеет все происходящее к Майклу, который первым рассказал ей о доме с чугунной оградой, украшенной орнаментом из роз? Какая здесь может быть связь?
– Пусть она просто посидит. Вот здесь. – Пирс направился за стулом для Роуан.
Надо идти. Она не может и дальше стоять на одном месте, глядя на англичанина и мысленно требуя, чтобы тот объяснил причину своего появления на Либерти-стрит. Краешком глаза она по-прежнему видела то, что не желала и не имела сил видеть: стоящий на возвышении гроб, а в нем…
– Вот, Роуан, возьмите. Оно очень приятное и холодное. – Роуан почувствовала запах вина. – Выпейте, дорогая.
– Я бы с удовольствием. – Роуан покачала головой и попыталась изобразить на лице благодарную и в то же время виноватую улыбку. – Поверьте, я бы рада, но…
«Но губы меня не слушаются. Мне кажется, я вообще утратила контроль над собственным телом. Не могу даже рукой шевельнуть. А все вокруг ждут, когда я подойду к гробу. И я действительно должна заставить себя сдвинуться с места. – Ей всегда казалось, что только слабаки, не умеющие владеть собой, падают в обморок у прозекторского стола во время вскрытия. Такие процедуры не должны влиять на физическое состояние человека. – Вот если бы меня кто-нибудь стукнул по голове бейсбольной битой, тогда я, наверное, могла бы отключиться. Господи! Похоже, здесь, в этом зале, передо мной начинают открываться совершенно новые стороны жизни! А в гробу лежит моя мать…
А ты что думала? – продолжала разговаривать сама с собой Роуан. – Что она будет вечно ждать, живая и здоровая, пока ты наконец соизволишь приехать? Пока до тебя наконец дойдет… Здесь, в этом совершенно незнакомом тебе месте. Попав сюда, ты словно очутилась в чужой, неизведанной стране».
Седоволосый англичанин направился в ее сторону.
«Кто вы? Зачем вы здесь? Вам здесь совершенно не место».
Нет, она не права. Он-то как раз мало чем отличался от здешних жителей – обитателей этого странного, чуждого ей самой мира, с их колоритной внешностью, душевной мягкостью и добротой. В его лице она тоже не увидела ни тени иронии или самодовольства, ни намека на неискренность. Мягко отстранив молодого человека, англичанин придвинулся к Роуан почти вплотную.
Ей вспомнились лица тех, кто присутствовал на похоронах Элли. Сколько же мук им пришлось претерпеть! Там не было ни одного человека моложе шестидесяти, но при этом ни одного седого волоса, ни единой ослабевшей мышцы, ни единой морщинки… Ничего похожего! Именно такими, по их мнению, и должны быть, как принято выражаться, «люди их круга».
Роуан чуть опустила взгляд и увидела горы цветов, лежащие по обе стороны от обитой бархатом скамеечки.
Буквально впившись ногтями в руку мистера Лонигана, она двинулась вперед – словно в омут вниз головой… Только бы не остановиться вновь!
Однако едва она попыталась чуть расслабиться, как почувствовала, что вот-вот упадет. Англичанин подхватил ее под руку слева, в то время как мистер Лониган оставался с правой стороны.
– Роуан, – тихо прошептал англичанин, – Майкл обязательно приедет, как только сможет. Скорее всего, сегодня. – Его манера говорить по-прежнему оставалась четкой и в то же время мелодичной. – А пока вместо него рядом с вами побуду я.
Она бросила на англичанина удивленный и радостный взгляд, испытывая при этом чувство невероятного облегчения. Боже, как хорошо! Майкл приедет! Он уже совсем близко!
– Да, он уже недалеко, но его задержали непредвиденные обстоятельства, – с искренним сочувствием подтвердил англичанин. – Поверьте, Майкл очень расстроен тем, что не смог присутствовать…
Перед глазами Роуан вновь возник неясный образ темного, обветшавшего дома на Первой улице, о котором столько раз рассказывал Майкл. А потом ей вспомнился маленький комок одежды на поверхности воды… Ее первая встреча с Майклом… Разве могла она подумать, что так далеко от берега, едва ли не посреди океана, вдруг обнаружит утопленника?..
– Я могу вам чем-нибудь помочь? – Голос англичанина звучал совсем тихо. – Быть может, вы хотите подняться к гробу?
«О да, пожалуйста, проводите меня. Помогите подняться по ступеням. Заставьте мои ноги двигаться…»
И этот человек действительно совершил едва ли не чудо! Обняв Роуан за плечи, он повел ее вперед, не переставая что-то шептать в самое ухо. Она ловила лишь отдельные фразы и даже едва слышно отвечала ему, но разговор был отрывочным.
– …На самом деле она просто не захотела присутствовать на прощальной церемонии… Она в ярости от того, что все мы здесь собрались…
– …Не стоит так переживать. Ведь ей уже девяносто, а на улице жара…
– …Я понимаю. После того как все закончится, те, кто пожелает, могут прийти ко мне…
Роуан по-прежнему не поднимала глаз, смотря куда угодно – на серебряные ручки гроба, на цветы, на бархатную скамеечку, – но только не на ту, что лежала сейчас прямо перед ней… И вновь к горлу подступила дурнота. Жара ли тому была виной или, напротив, прохладный, пропитанный ароматами цветов воздух, она не знала и мысленно продолжала себя уговаривать:
«Ты должна, ты обязана сделать это. Успокойся, возьми себя в руки. Ты не имеешь права упустить единственную возможность. „…Никогда не вернусь в Новый Орлеан… и не стану пытаться получить какие-либо сведения… “».
Англичанин продолжал заботливо поддерживать ее обеими руками.
«Майкл непременно приедет!» 
Роуан коснулась обитого бархатом гроба, потом медленно, с усилием оторвала взгляд от пола и посмотрела туда, где на атласной подушке покоилась голова усопшей женщины. И в то же мгновение рот ее начал непроизвольно открываться, словно сведенный судорогой. Она отчаянно пыталась преодолеть спазм, но все усилия были тщетными. Дрожь, охватившая Роуан с головы до ног, была столь яростной, что англичанин, почувствовав ее, как можно крепче сжал пальцы на ее локте. Он тоже пристально вглядывался в лицо покойницы. Он знал ее!
Все окружающее утратило свою значимость. Осталось только желание вот так смотреть и смотреть на нее, не отрываясь, не отводя в сторону глаз, и никуда не спешить, ни о чем не думать, ни о чем не беспокоиться… Только вглядываться в это лицо, за которым остались навсегда скрытыми многие и многие тайны.
«Лицо Стеллы в гробу казалось таким прекрасным… Ее великолепные черные волосы спадали волнами…»
– Да помогите же ей! Она вот-вот упадет в обморок! – послышались голоса вокруг. – Пирс, сделай же что-нибудь!
– Не волнуйтесь, все в порядке, – успокаивал обеспокоенных членов семейства Джерри Лониган. – Мы о ней позаботимся.
Ужасно, что она мертва, но как она прекрасна в смерти! Ее с любовью подготовили к переходу в вечность. Удивительной красоты губы чуть тронуты розовой помадой, на по-детски безукоризненной коже щек алеют румяна, расчесанные черные волосы свободно лежат на атласе подушки… В пальцы покоящихся на груди рук вложены четки, а сами руки так совершенны по форме, что кажется, будто они никогда не принадлежали живому человеку, а были вылеплены искусным скульптором.
За всю ее жизнь Роуан еще не доводилось видеть ничего подобного. Те, с кем ей приходилось иметь дело, – утопленники, жертвы нападений, получившие ножевые ранения или поступавшие в клинику с проломленными черепами, – умирали нередко. В таких случаях они либо подвергались вскрытию – и тогда прозектор в резиновых перчатках один за другим вынимал окровавленные внутренние органы, чтобы внимательно осмотреть их и дать окончательное заключение о причине смерти, – либо надолго становились учебными пособиями в анатомическом театре и лежали на столах, бледно-серые, насквозь пропитанные специальными растворами, с разверстыми грудными клетками.
Но таких покойников – окутанных голубым шелком и кружевами, благоухающих ароматом пудры, с четками в красиво сложенных на груди руках – Роуан не видела никогда. Роуан не смогла бы определить даже возраст лежавшей в гробу женщины – так безукоризненно и молодо она выглядела.
Роуан вдруг нестерпимо захотелось, чтобы сомкнутые веки вдруг вздрогнули и поднялись, и тогда она получила бы возможность взглянуть в глаза своей матери.
Она склонилась над гробом, осторожно высвободилась из рук англичанина и нежно коснулась пальцев усопшей. Холодные. Холодные и застывшие, такие же твердые, как вложенные в них четки. Роуан закрыла глаза и крепче прижалась рукой к неподатливой белой плоти. Никакого биения жизни. Мертва.
Мертва навеки.
Интересно, будь сейчас здесь Майкл, смог бы он узнать, мучилась ли мать перед смертью, боялась ли ее? А быть может, он объяснил бы Роуан, почему ее столько лет держали в неведении. Смог бы он, дотронувшись до мертвой плоти, услышать отголоски жизни?
«Господи, ну почему, почему она от меня отказалась? – думала Роуан. – Кто мне объяснит? Как бы мне хотелось быть уверенной, что она покинула этот мир без страха и мучений, исполненная любви и внутреннего покоя. Я очень надеюсь, что все произошло именно так, ведь иначе ее лицо не было бы таким умиротворенным».
Медленно подняв руку, она смахнула слезы со щек и вдруг осознала, что лицо уже не сведено судорогой, что она вновь обрела способность двигаться и говорить. В нескольких шагах от Роуан тихо плакала дама с седыми волосами. Темноволосая женщина вновь уткнулась в грудь стоявшего рядом с ней мужчины и содрогалась от беззвучных рыданий. Слезы текли из глаз большинства собравшихся в зале. А лица остальных, чьи глаза оставались сухими, приобрели то специфическое выражение, которое обычно бывает у всех присутствующих на похоронах, – задумчивое и отрешенное. Эти люди как будто сошли с полотен великих флорентийских художников и теперь печально взирали на окружающий мир, в то время как души их по-прежнему пребывали в царстве мечты и снов, оставшемся за золочеными рамами.
Не в силах оторвать взгляд от лица матери, Роуан попятилась от гроба. Англичанин проводил ее в первый зал, а мистер Лониган тем временем предложил всем родственникам подойти и попрощаться с покойной. Священник ждал, готовый выполнить свой печальный долг.
Роуан с удивлением увидела, как высокий пожилой джентльмен склонился над гробом и поцеловал усопшую в лоб. То же самое следом за ним сделала Беатрис – дама с седыми волосами – и тихо прошептала несколько слов. Один за другим родственники поднимались на возвышение, чтобы сказать свое последнее «прости» и коснуться прощальным поцелуем той, которую, судя по всему, они очень любили…
Мистер Лониган осторожно усадил Роуан на стул и хотел было отойти в сторону, но как раз в этот момент к ним подошла темноволосая женщина и, наклонившись к самому уху Роуан, торопливо прошептала:
– Она не хотела от вас отказываться.
– Рита Мей! – прошипел мистер Лониган, хватая женщину за локоть и едва ли не оттаскивая ее прочь.
– Это правда? – едва слышно спросила Роуан, пытаясь удержать ускользающую руку.
Лицо мистера Лонигана вспыхнуло, челюсти слегка подрагивали, однако он промолчал и поспешно вывел женщину из зала.
Англичанин, стоявший возле входа во второй зал, молча кивнул. Он смотрел прямо в глаза Роуан, и на лице его явственно читались печаль и недоумение.
Роуан отвела взгляд. Мимо гроба все шли и шли родственники. Они по очереди поднимались на возвышение и склонялись к самому лицу покойной – словно стремились в последний раз испить глоток воды из низко бьющего над землей фонтана… «Прощай, Дейрдре! Прощай дорогая!» – то и дело доносилось до Роуан. Неужели все они помнят? Ну если не все, то хотя бы самые старые из них, те, что подходили к ней первыми. Слышали ли о ней когда-нибудь дети? А что знает вон тот симпатичный молодой человек, который так пристально наблюдает за ней из противоположного конца зала?
«Она не хотела от вас отказываться» .
Какое чувство испытывает человек, целующий гладкую, холодную как лед кожу? А все они делали это так обыденно, с такой простотой и легкостью; матери поднимали на руки детей, чтобы те смогли дотянуться… А вот какой-то мужчина быстро склонился к гробу и отошел, уступая место следующему – очень пожилому, с покрытыми веснушками руками и редеющими волосами…
– Помоги мне, Сесил! – Та самая девочка, с лентой в волосах, – на вид ей можно было дать лет двенадцать – стояла на цыпочках возле гроба…
– Роуан, вы хотите еще раз остаться с ней наедине? – послышался рядом голос мистера Лонигана. – После того как все пройдут, у вас еще будет время. Священник подождет. Впрочем, вы не обязаны…
Она взглянула на англичанина, но тот хранил молчание. Мистер Лониган выжидающе смотрел на нее своими маленькими круглыми глазками, с лица его все еще не сошла краска смущения – или гнева? – на лбу блестели бисеринки пота. Его жена, Рита Мей, стояла в дальнем конце холла, не решаясь войти.
– Да… Наедине… Еще раз… – выдавила из себя Роуан и поймала на себе одобрительный взгляд Риты Мей.
– Все правильно, – почти беззвучно, одними губами, шепнула та и кивнула.
Да, все правильно. Она должна попрощаться, поцеловать мать, как только что целовали ее все эти люди…

25

ДОСЬЕ МЭЙФЕЙРСКИХ ВЕДЬМ
Часть X
Совершенно секретно. Данные обновлены и дополнены в 1989 году. Дополнительные сведения содержатся в секретном досье Роуан Мэйфейр, хранящемся в Лондоне. Для доступа к нему в компьютере необходимо знать пароль 

Роуан Мэйфейр была удочерена по всем правилам закона в день своего рождения, седьмого ноября 1959 года; приемные родители: Эллен Луиза Мэйфейр и Грэхем Франклин.
В тот же день Роуан увезли в Лос-Анджелес, где вместе с приемными родителями она прожила до трех лет. Потом семья перебралась в Сан-Франциско, штат Калифорния, и в течение двух лет жила в Пасифик-Хейтсе.
Когда Роуан исполнилось пять лет, семья переехала в последний раз, теперь в Тайбурон, расположенный на противоположном берегу залива, в новый дом, который специально для Грэма, Элли и их дочери спроектировали архитекторы Траммель, Портер и Дэвис. Он практически весь построен из стекла и красного дерева и оснащен современными системами жизнеобеспечения – водопроводом, канализацией и тому подобным, а кроме того, буквально напичкан разного рода бытовыми приборами и приспособлениями по последнему слову техники. Помимо всего прочего, возле дома прорыт судоходный канал и построен пирс для личной яхты. С огромных по площади плоских крыш открывается великолепный вид на залив Ричардсона, Сосолито и – южнее – на Сан-Франциско. В настоящее время она живет в этом доме одна.
Сейчас Роуан около тридцати лет. Ее рост пять футов десять дюймов. Волосы светлые, довольно коротко подстриженные, глаза светло-серые, с длинными темными ресницами, брови темные, прямые. Удивительно красивой формы губы и гладкая, практически безукоризненная кожа довершают в целом весьма привлекательную картину.
Тем не менее справедливости ради следует отметить, что она начисто лишена романтического очарования, свойственного когда-то Стелле, равно как и миловидности Анты или загадочной, мрачноватой чувственности Дейрдре. Утонченность и изысканность Роуан сочетаются с несколько мальчишеской внешностью. На некоторых фотографиях она очень похожа на Мэри-Бет, особенно подчеркивают это сходство прямые темные брови.
На мой взгляд, имеется неоспоримое сходство и между Роуан и Петиром ван Абелем, хотя в отличие от последнего волосы у нее не золотистого, а скорее пепельного оттенка и глаза посажены не так глубоко. Тем не менее овал лица и нордический тип внешности в целом, по моему глубокому убеждению, унаследованы ею именно от Петира – достаточно взглянуть на его портреты, хранящиеся в архиве ордена.
Очень многим Роуан кажется чересчур холодной. Однако в ее хрипловатом голосе присутствуют душевная мягкость и глубина. Знакомые Роуан утверждают, что полюбить эту женщину способны лишь те, кто очень хорошо ее знает. Странное убеждение, ибо, если верить нашим информаторам, Роуан Мэйфейр по-настоящему хорошо знают очень немногие, а вот любят практически все.

Краткое изложение материалов, касающихся приемных родителей Роуан – Элли Мэйфейр и Грэма Франклина 

Эллен Луиза Мэйфейр, единственная дочь Шеффилда, сына Кортланда Мэйфейра, родилась в 1923 году. Ей было шесть лет, когда умерла Стелла. В восемнадцать лет Элли поступила в Стэнфордский университет и с тех пор почти безвыездно жила в Калифорнии. Она вышла замуж за выпускника юридического факультета Стэнфордского университета Грэхема Франклина, который был на восемь лет моложе ее. Самой Элли в ту пору исполнился тридцать один год. Следует отметить, что и до отъезда в Калифорнию контакты Элли Мэйфейр с семьей нельзя назвать тесными, ибо с восьми с половиной лет – а именно столько было девочке, когда умерла ее мать, – она воспитывалась в пансионе в Канаде.
Отец Элли, Шеффилд Мэйфейр, похоже, до конца своих дней не мог смириться с потерей горячо любимой жены и вел уединенный, можно сказать, затворнический образ жизни. Он часто навещал дочь в пансионе, возил ее в Нью-Йорк и осыпал подарками, но все же старался держать девочку подальше от дома. Из всех сыновей Кортланда Шеффилд был, пожалуй, самым спокойным и замкнутым. Он неустанно трудился в семейной фирме, однако крайне редко принимал сам или участвовал в обсуждении наиболее важных решений. После смерти сына Кортланд, однако, заметил, что от Шеффилда зависели буквально все.
Для нашего повествования важен тот факт, что с восьмилетнего возраста Элли практически не общалась с остальными членами семейства Мэйфейр. Круг ее друзей составляли люди, с которыми она познакомилась в Калифорнии, и несколько бывших соучениц по пансиону. Что именно было ей известно о жизни и смерти Анты и даже о Дейрдре, мы достоверно не знаем.
Судя по всему, Грэм Франклин знал о семье Элли еще меньше, то есть практически не знал ничего. Об этом свидетельствуют его высказывания, сделанные в разные годы: «Она из семьи плантаторов»; «Ее родственники прятали золото под полом»; «Кажется, их предки были пиратами»; «А, вы спрашиваете о семье моей жены? Они были работорговцами. Я прав, дорогая? В их жилах течет цветная кровь»…
Если верить семейному преданию, прежде чем забрать Роуан, Элли Мэйфейр по требованию Карлотты подписала обязательство никогда не открывать приемной дочери тайну ее рождения и не позволять ей в будущем вернуться в Луизиану.
Такой документ действительно есть в числе других официальных документов и персональных соглашений, составленных в момент удочерения Роуан. Следует отметить, что суммы, фигурирующие в этих бумагах, поражают.
В течение первого года жизни Роуан со счетов, находившихся в распоряжении Карлотты Мэйфейр в Новом Орлеане, в банки Калифорнии на имя Элли Мэйфейр было перечислено более пяти миллионов долларов.
На протяжении последующих двух лет половина этой суммы перешла в огромный трастовый фонд, созданный Элли для приемной дочери. Элли и сама обладала немалым состоянием, доставшимся ей по наследству от отца и позднее пополненным деньгами Кортланда. (Возможно, Кортланд, будь у него время, изменил бы свое завещание, составленное за несколько десятилетий до его смерти.)
Вторая половина денег, полученных от Карлотты, была передана в распоряжение Грэхема Франклина, который использовал большую их часть на покупку золотоносного прииска в Калифорнии. Как талантливый, очень квалифицированный адвокат, Франклин получал высокие гонорары, но изначального наследственного капитала у него не было, и своим благосостоянием к концу жизни он обязан в первую очередь собственной смекалке, интуиции и умению весьма выгодно вкладывать деньги Элли.
У нас имеются вполне достоверные свидетельства, что зависимость от жены – как психологическая, так и финансовая – раздражала и оскорбляла преуспевающего юриста. Тем не менее Франклин вынужден был сохранять брак, ибо даже очень высокие гонорары не позволили бы вести тот образ жизни, к которому он привык, – пришлось бы навсегда забыть о яхтах, спортивных машинах, экзотических путешествиях и расстаться с шикарным домом в Тайбуроне. Светские сплетники на протяжении многих лет судачили о поистине фантастических суммах, которые Грэм Франклин тратил на своих многочисленных любовниц.
Те из них, с кем довелось беседовать нашим агентам, характеризуют Франклина как тщеславного, довольно-таки жестокого и в то же время совершенно неотразимого мужчину. Любая из них готова была бороться за него, что называется, до конца, пока не осознавала, что, несмотря на бесконечные измены, Грэм действительно искренне любит Элли.
– И дело было совсем не в деньгах, – в один голос утверждали они. – Он просто не мог бросить жену, потому что время от времени ощущал непреодолимую потребность в ее обществе.
Одной из своих подружек – молоденькой стюардессе, которой он впоследствии оплатил обучение в колледже, – Франклин признался, что жена подавляет его и постоянно держит на крючке и что, дабы не чувствовать себя полным ничтожеством, ему просто необходимо иметь кого-нибудь «на стороне».
Известие о том, что Элли неизлечимо больна, повергло Франклина в ужас. Партнеры по бизнесу и друзья вспоминали, что он был «совершенно выбит из колеи»: отказывался от встреч с ее лечащими врачами, ни с кем не желал обсуждать ее состояние и даже не мог заставить себя войти в палату и встретиться с женой. Прямо напротив своего офиса на Джексон-стрит в Сан-Франциско Франклин снял квартиру для любовницы и посещал ее там иногда по три раза в день.
Более того, он задумал объявить Элли недееспособной и разработал изощренный план, согласно которому вся их с женой совместная собственность – а к тому времени состояние супругов исчислялось невообразимо огромной суммой – переходила в его руки. Внезапная смерть от паралича разрушила планы Франклина – в те дни он как раз искал возможность продать своей любовнице дом в Тайбуроне – и свела его в могилу на два месяца раньше Элли, которая осталась единственной и полноправной владелицей всего имущества.
Карен Гарфилд, юная модель из Нью-Йорка, последняя любовница Грэма, потягивая коктейль, жаловалась нашему агенту:
– Полмиллиона долларов – это, конечно, неплохо, но мы с Грэмом мечтали провести вместе всю жизнь, побывать на Виргинских островах, на Ривьере…
Она попыталась встретиться с Роуан и «все ей объяснить», но…
– Представляете! Эта ведьма даже на порог меня не пустила! – возмущалась Карен. – Убирайся, говорит, из дома моей матери! Так и сказала! А ведь я всего лишь хотела взять несколько вещиц на память.
Через час после этого визита у Карен случился первый, но достаточно тяжелый инфаркт, за которым последовали еще несколько. Всего лишь через две недели после посещения дома в Тайбуроне Карен Гарфилд скончалась.
За эти две недели она успела высказать в адрес дочери Франклина множество нелицеприятных эпитетов, однако ей и в голову не пришло связывать с этой встречей свой внезапный недуг. Да и в самом деле, какая могла быть между ними связь?
Однако, как станет ясно из дальнейшего повествования, нам удалось эту связь выявить.
Со смертью Элли Роуан, по ее собственному признанию, лишилась лучшего и единственного своего друга. Возможно, так оно и было. Элли Мэйфейр была неизмеримо доброй и деликатной женщиной, пользовавшейся огромной любовью не только своей приемной дочери, но и многочисленных друзей и знакомых, которые с нежностью говорили, что она удивительно гармонично сочетала в себе изысканное очарование южанки прежних времен и энергию вполне современной жительницы Калифорнии. Внешне ей можно было дать как минимум лет на двадцать меньше, чем было на самом деле. Некоторые добавляли при этом, что забота о собственной внешности и счастье приемной дочери составляли, пожалуй, главный смысл существования Элли Мэйфейр.
После пятидесяти лет она дважды делала пластические операции, регулярно посещала дорогие салоны красоты и постоянно красила волосы. На фотографиях, сделанных за год до смерти, Элли выглядела гораздо моложе мужа, преданность и любовь к которому сохраняла в течение всей их совместной жизни. Она неизменно, и не без основания, прощала ему многочисленные романы, а в ответ на упреки приятельниц в излишней терпимости поясняла:
– Он всегда приходит домой к обеду и проводит ночи рядом со мной. Разве этого не достаточно?
Трудно судить наверняка, но, по нашему мнению, источниками неотразимой привлекательности Грэма как для Элли, так и для остальных служили его неуемная жажда жизни, поразительное обаяние личности и внимание к окружавшим его людям.
– Ему всегда удавалось выйти сухим из воды после каждой новой интрижки, – говорил один из давних друзей Грэма, пожилой адвокат, нашему агенту, – потому что он всегда был очень заботлив и нежен с Элли. Кое-кому из нас стоило бы у него поучиться. Ведь что больше всего ненавидят женщины? Холодность и невнимание по отношению к ним. А если ты обращаешься с женщиной как с королевой, то почему бы ей не смириться с тем, что за стенами дворца тебя ждет пара наложниц.
В настоящий момент мы еще не приняли решение о целесообразности дальнейшего сбора информации о Грэме Франклине и Элли Мэйфейр. Достаточно того, что мы знаем: приемные родители Роуан принадлежали к верхним слоям среднего класса калифорнийского общества и, несмотря на измены Грэма, были вполне счастливы вплоть до последнего года своей совместной жизни.
По вторникам они бывали в опере, по четвергам посещали симфонические концерты, время от времени смотрели балетные спектакли. В их личном гараже стояли новейшие модели «бентли», «роллс-ройсов», «ягуаров» и других самых модных и дорогих машин. На обновление своего гардероба супруги ежемесячно тратили не менее десяти тысяч долларов. Они устраивали шикарные приемы для своих друзей, а как только появлялась возможность, всей семьей путешествовали по Европе или Азии, отдыхали на самых фешенебельных курортах. Но главной их гордостью всегда оставалась Роуан – «наш доктор», как шутя представляли они ее друзьям.
В определенной мере Элли обладала телепатическими способностями, но они служили ей скорее для развлечения. Так, например, еще не успев снять трубку телефона, она всегда знала, кто именно звонит, или могла угадать карты в руках играющего. Во всем остальном эта женщина ничем не отличалась от остальных, за исключением разве что огромного личного обаяния, свойственного практически всем потомкам Джулиена Мэйфейра, и также унаследованных Элли от прадеда таланта почти мгновенно располагать к себе собеседника и удивительно приятной, соблазнительной улыбки.
Моя последняя встреча с Элли состоялась на похоронах Нэнси Мэйфейр в январе 1988 года. В ту пору ей было уже за шестьдесят, но в памяти осталась удивительно красивая женщина ростом около пяти футов шести дюймов, загорелая, с блестящими черными волосами. Ее голубые глаза скрывались за темными стеклами очков в белой оправе, стройную фигуру плотно облегало безукоризненно сшитое платье из хлопка… Истинная жительница Калифорнии, она действительно походила на голливудскую звезду. А через полгода Элли Мэйфейр умерла.
После ее смерти Роуан унаследовала все, в том числе личные деньги Элли, а также трастовый фонд, созданный приемной матерью в год рождения Роуан, – о существовании этого фонда она даже не подозревала.
Тем не менее полученное наследство никоим образом не повлияло на образ жизни Роуан Мэйфейр. Как прежде, так и сейчас она остается увлеченным своей работой практикующим хирургом.
Однако обо всем по порядку.

Жизнь Роуан Мэйфейр с детства до настоящего времени 

Даже поверхностное наблюдение позволяло с уверенностью утверждать, что Роуан всегда была не по годам развитым ребенком и обладала неординарными экстрасенсорными способностями, хотя ее приемные родители, похоже, этого не замечали – или не желали замечать. Есть данные, свидетельствующие о том, что Элли решительно отвергала какие-либо намеки со стороны окружающих на «необыкновенность» и даже «странность» ее дочери. Как бы то ни было, Роуан неизменно оставалась «гордостью и отрадой» и Элли, и Грэма.
Как уже отмечалось, глубочайшая привязанность между матерью и дочерью сохранялась вплоть до последнего дня жизни Элли. Тем не менее в отличие от матери Роуан совершенно не интересовали шумные приемы, совместные обеды, походы по магазинам за новыми нарядами и украшениями и тому подобные развлечения. Ни в юности, ни став уже достаточно взрослой, она не стремилась войти в тот обширный круг приятельниц, где так уютно чувствовала себя Элли.
Зато Роуан с удовольствием ходила с родителями в море. С самого раннего возраста они брали ее с собой в походы под парусом, а в четырнадцать лет Грэм впервые позволил дочери самостоятельно управлять маленькой парусной шлюпкой. После того как Грэм приобрел большую океанскую яхту под названием «Великолепная Анджела», они по нескольку раз в году всей семьей отправлялись в долгие морские путешествия.
Когда Роуан исполнилось шестнадцать, Грэм подарил ей двухмоторную яхту морского класса, которую она назвала «Красотка Кристина». «Великолепная Анджела» к тому времени уже несколько устарела, и потому семейные прогулки стали совершать на «Красотке», однако шкипером ее безоговорочно признавали Роуан. С тех пор, несмотря на решительные возражения родителей, она часто выводила свою любимицу из бухты и уходила в море одна.
За многие годы такие прогулки вошли у Роуан в привычку. Едва успев прибежать домой из школы, она как минимум часа по два в одиночестве проводила в открытом море и лишь изредка брала с собой кого-нибудь из подруг.
– Она появляется дома не раньше восьми часов, – сокрушалась Элли. – А я волнуюсь, я за нее очень боюсь. Но лишить ее яхты – это все равно что ее убить. Ума не приложу, что делать.
Прекрасная пловчиха и уже достаточно опытный шкипер, Роуан, однако, отнюдь не относилась к числу так называемых сорвиголов. Построенная в Дании «Красотка Кристина» была достаточно тяжелой, устойчивой к качке и прочной яхтой, предназначенной для прогулок, но не для скоростных гонок. Главное, она давала Роуан возможность побыть наедине с собой, вдали от берега и всех проблем, причем независимо от любых капризов погоды, ибо ее, выросшую на севере Калифорнии, не пугали ни холод, ни ветер, ни дождь.
Все, кому доводилось в те годы встречаться с Роуан, характеризовали ее как очень замкнутую, спокойную девушку, склонную скорее к серьезным занятиям, чем к развлечениям. В школе ее называли усердной ученицей, в колледже – одержимой исследовательницей. Ее шикарному гардеробу завидовали все девочки, но в этом, по признанию самой Роуан, была заслуга Элли. Как в юности, так и в зрелом возрасте Роуан оставалась равнодушной к нарядам: в свободное время ее любимой одеждой были джинсы, удобные кроссовки, просторные свитеры, кепки с большими козырьками и ветровки.
Такой же одержимостью Роуан отличалась и в избранной профессии, хотя, быть может, людям непосвященным понять это было достаточно сложно. Коллеги считали, что Роуан прирожденный врач, однако тот факт, что она предпочла практическую нейрохирургию исследовательской работе, удивил многих.
– Когда Роуан запиралась в лаборатории, – говорили они, – матери приходилось звонить ей по нескольку раз, чтобы напомнить о необходимости перекусить и хоть немного поспать.
Одна из учительниц начальной школы в характеристике восьмилетней Роуан Мэйфейр писала: «…Девочка считает себя взрослой. Она отождествляет себя со старшими и порой нетерпимо относится к другим детям, поскольку те ее раздражают. Тем не менее она слишком хорошо воспитана, чтобы открыто проявлять свои чувства. Роуан очень одинока…»

Телепатические способности 

Телепатические способности Роуан проявились еще в школе, когда ей было всего шесть лет. Вполне возможно, это произошло и раньше, однако достоверными свидетельствами на этот счет мы не располагаем.
Учителя высказывали сомнения относительно правдивости рассказов о том, что Роуан Мэйфейр умеет читать чужие мысли.
Тем не менее в нашем распоряжении нет никаких данных о том, что девочку когда-либо считали странной или психически неуравновешенной. Напротив, ее успехи в учебе всегда отмечали как наиболее выдающиеся и отношение к ней со стороны как соучениц, так и учителей оставалось неизменно добрым и благожелательным. На фотографиях Роуан тех лет мы видим красивую смуглокожую девочку со светлыми, почти до белизны выгоревшими на солнце волосами. Выражение ее лица нельзя назвать открытым, однако в нем нет и тени раздражения или смущения.
На необыкновенные способности Роуан первыми обратили внимание учителя, причем все их свидетельства очень похожи одно на другое.
– Когда умерла моя мать, – рассказывала учительница первого класса, – я не смогла поехать на похороны и переживала по этому поводу просто ужасно. Естественно, об этом никто не знал. И вдруг на перемене ко мне подошла Роуан. Она села рядом, взяла меня за руку и сказала: «Мне очень жаль вашу маму». В ее жесте и словах было столько нежности, что я чуть не расплакалась. А потом мы сидели и молчали. Впоследствии, когда я спросила Роуан, как она узнала о том, что случилось, девочка ответила: «Мне просто пришло это в голову». Наверное, таким же образом ей становилось известно очень многое. Она, например, чувствовала, когда другие дети ей завидовали. И всегда была такой одинокой!
А вот еще одно свидетельство. Ученица из младшего класса отсутствовала на занятиях три дня. Никто не знал, что с ней случилось, и руководство школы не могло связаться с ее семьей. Естественно, все очень волновались, но Роуан сказала директору, что никаких причин для беспокойства нет, что у девочки умерла бабушка и вся семья уехала на похороны в другой штат, просто забыв сообщить об этом. Позже выяснилось, что все именно так и произошло. И вновь Роуан не смогла дать каких-либо объяснений, кроме: «Мне просто пришло это в голову».
В нашем архиве более десятка подобных рассказов. Но главное, что поражает в каждом из них, это не телепатическое видение событий, а сочувствие и сопереживание со стороны Роуан – явное желание успокоить, утешить тех, кто страдает. Причем, как правило, все они люди взрослые. Проявление телепатических способностей Роуан ни в коей мере не связано с попытками обмануть, напугать или поссорить между собой кого бы то ни было.
По нашим сведениям, в последний раз Роуан использовала свои телепатические способности в 1966 году, когда ей было всего восемь лет. Она пришла к директору школы в Пасифик-Хейтсе и сказала, что одна из девочек тяжело больна и скоро умрет, что ее непременно следует показать врачу, но она, Роуан, не знает, к кому обратиться.
Директор пришла в ужас, немедленно вызвала к себе Элли и настоятельно посоветовала ей отвезти Роуан на консультацию к психиатру. Элли пообещала поговорить с дочерью. С тех пор Роуан никогда не рассказывала о своих телепатических видениях.
Как бы то ни было, не прошло и недели, как у девочки, о которой Роуан сообщила директору, обнаружили какую-то редкую форму рака костей и вскоре – еще до окончания учебного семестра – она умерла. Множество раз пересказывая эту историю, директор сожалела о прискорбном недоверии, проявленном ею к Роуан, но главное – о том, что поспешила вызвать миссис Мэйфейр, которая «ужасно расстроилась».
Вполне вероятно, что именно из-за Элли Роуан навсегда закрыла «телепатическую страницу» в своей жизни. Друзья Элли вспоминают, что после случившегося в школе она «была близка к истерике» и заявила, что не желает слышать ни о каких «странностях» дочери.
По мнению Грэма, все произошедшее было всего лишь совпадением. Узнав о том, что директор сообщила Элли о смерти той ученицы, он устроил в школе настоящий скандал.
Совпадение или нет, но печальная история стала последним публичным проявлением телепатического дара Роуан. Логично предположить, что она сочла за лучшее держать в тайне свое умение читать чужие мысли. Или, что тоже вполне вероятно, научилась подавлять в себе этот дар, максимально ослаблять его либо вообще сводить на нет. Все наши усилия обнаружить любые свидетельства его проявления в дальнейшем не увенчались успехом. Вспоминая о встречах с Роуан, люди говорили о ее невозмутимом спокойствии и таланте исследователя, о незаурядном уме, о безграничной любви к медицине, о неиссякаемой энергии – но только не о телепатических способностях.
– А, это та девочка, которая собирала жуков и всякие камни и давала им какие-то непонятные латинские названия! – восклицали ее соученицы.
– Она просто пугала меня своей увлеченностью! – рассказывала нашему агенту преподавательница химии. – Я бы ничуть не удивилась, узнав в один прекрасный день, что в свободное от занятий время Роуан Мэйфейр самостоятельно изобрела водородную бомбу!
Кое-кто в Таламаске высказывал мнение, что подавление Роуан своих телепатических способностей могло оказать влияние на усиление другого ее дара – телекинетического, что она, так сказать, перенаправила энергию в иное русло и, таким образом, речь в данном случае идет о «двух сторонах одной монеты». Иными словами, Роуан предпочла перейти от духа к материи. В средней школе главными ее увлечениями стали научные исследования и практическая медицина.
В юности у Роуан был только один бойфренд, такой же интеллектуал и отшельник по натуре, как и она. Однако, когда Роуан приняли в университет Беркли, а мальчик провалился на экзаменах, они расстались. Друзья винили в разрыве исключительно молодого человека, утверждая, что амбиции не позволили ему смириться с поражением. Позднее он переехал на восток и занялся научными исследованиями в Нью-Йорке.
Один из наших агентов «случайно встретил» его на вернисаже и как бы между прочим подвел к разговору об экстрасенсорике и умении читать чужие мысли. В конце концов мужчина упомянул о своей подружке школьных лет, которая была экстрасенсом.
– Я очень любил эту девушку, – с грустью признался он. – Ее звали Роуан. Роуан Мэйфейр. Она была абсолютно не похожа на других и необыкновенно красива. Но при этом совершенно невыносима. Она знала, о чем я думаю, еще прежде, чем я сам это осознавал. Она всегда знала, где я и с кем встречаюсь, но относилась к моим романам на стороне с таким невозмутимым спокойствием, что мне становилось даже жутко. Насколько мне известно, теперь она нейрохирург. Честно говоря, это пугает. Вы только представьте, что может произойти, если накануне операции пациент подумает о ней плохо. А что, если она просто возьмет да и вырежет эти мысли из его головы?
Следует здесь особо подчеркнуть, что никто из знавших Роуан не отзывался о ней, как о женщине мелочной, недалекой или мстительной. Многим она, как когда-то Мэри-Бет, казалась чересчур суровой, даже грозной, но мы не услышали ни одного обвинения в проявлении несправедливости с ее стороны или неоправданных нападках на кого-либо.
Поступая в 1976 году в университет Беркли, Роуан уже твердо знала, что будет врачом. Она выбрала для себя программу начальной медицинской подготовки, училась на одни пятерки, каждое лето занималась на дополнительных курсах (правда, не упуская при этом возможности хотя бы ненадолго отправиться куда-нибудь на отдых с Элли и Грэмом) и в результате, перескочив через два семестра, в 1979 году блестяще завершила обучение, возглавив список лучших выпускников университета. В двадцать лет Роуан поступила на медицинский факультет и была уверена, что делом всей ее дальнейшей жизни станут исследования в области неврологии.
Ей удалось достичь феноменального успеха – все без исключения преподаватели в один голос твердили, что такой блестящей студентки у них никогда не было.
– И дело здесь не только в потрясающих умственных способностях Роуан Мэйфейр, – говорили одни. – Гораздо важнее ее интуиция, благодаря которой она соединяет, казалось бы, несоединимое и приходит к удивительным заключениям. Такое впечатление, что она не читает, а проглатывает целые тома научных трудов и тем не менее умудряется находить в них такие идеи, которые и в голову не приходили авторам изложенных там теорий.
– Студенты прозвали Роуан Доктором Франкенштейном, – рассказывали другие, – из-за ее одержимости идеей пересадки мозговых тканей и создания таким образом нового разума. И все же одним из основных ее достоинств, несомненно, следует считать человечность. Ибо даже самый блестящий, самый совершенный разум ничто, если у его обладателя нет сердца.
– О, Роуан! Помню ли я Роуан? Да вы, наверное, шутите! Она могла бы учить студентов вместо меня. Вас, наверное, интересуют какие-нибудь малоизвестные факты? Хорошо, расскажу, но только вы меня не выдавайте. Получилось так, что в конце семестра мне нужно было уехать из города, и я оставил на проверку Роуан курсовые работы студентов ее группы. Если об этом кто-нибудь узнает, я погиб! А тогда мы с ней заключили сделку. Роуан понадобился ключ от лаборатории на время рождественских каникул. Вот я и предложил: я ей – ключ, а она мне – оценки за курсовые работы. И знаете, что для меня было самым ужасным и удивительным? Впервые за годы своего преподавания я не получил от студентов ни единой жалобы по поводу несправедливо выставленных баллов! Роуан!.. Да разве такую забудешь! Люди вроде Роуан заставляют вас чувствовать себя полным ничтожеством!
– Нет, она не просто выдающаяся личность – она нечто гораздо большее. Своего рода мутант, если позволите так выразиться. Нет, я серьезно. Ей достаточно внимательно осмотреть подопытное животное, чтобы сказать, что именно будет происходить с ним дальше. Или, например, прикоснуться к нему рукой и заявить: «Нет, этот препарат не подействует». Более того, она умела лечить этих животных. Один наш старый доктор рассказывал мне, что стоило ей перестать себя контролировать, и весь эксперимент шел насмарку. Потому что она обладала способностью исцелять. И я верю, что так оно и есть. Знаете, мы с ней… ну, в общем… встречались какое-то время. Нет, меня она ни от чего не вылечила, но… Она была такой горячей! В прямом смысле горячей. Это было все равно что заниматься любовью с женщиной, горящей в лихорадке. Те, кому доводилось иметь дело со знахарями, которые исцеляют методом наложения рук, меня поймут. Говорят, от их ладоней тоже исходит тепло. Охотно верю. Вообще, Роуан не следовало становиться хирургом – из нее получился бы великолепный онколог. Она могла бы исцелить очень многих людей. А хирургия… Резать-то дело нехитрое – с ним каждый справится.
(Хочется здесь добавить, что последнее высказывание принадлежит врачу-онкологу, а те из докторов, кто использует безоперационные методы лечения, зачастую пренебрежительно отзываются о хирургах любого профиля, называя их мясниками и награждая весьма нелестными эпитетами. Хирурги, однако, в долгу не остаются и заявляют, что вся терапия не более чем подготовка пациента к попаданию на операционный стол.)

Целительный дар Роуан 

Вскоре после прихода Роуан в клинику в качестве интерна (на третьем курсе медицинского факультета) рассказов о ее поистине чудесных целительных и диагностических способностях появилось столько, что нашим агентам приходилось записывать их выборочно.
Таким образом, после Маргариты Мэйфейр, жившей в начале девятнадцатого столетия в Ривербенде, Роуан первой из Мэйфейрских ведьм была наделена даром целительства.
Практически у каждой медсестры имелась наготове своя «фантастическая» история. Роуан могла поставить любой диагноз. Роуан всегда знает, что нужно делать. Роуан оперировала и сшивала даже таких пациентов, кому давно уже следовало бы лежать в морге.
– Она умеет останавливать кровотечение. Я собственными глазами видела, как она взяла мальчика за голову, пристально посмотрела на его нос и шепотом приказала: «Стоп!» И, представьте себе, кровь мгновенно перестала течь.
Более скептически настроенные коллеги-доктора – как женщины, так и мужчины – склонны объяснять успехи Роуан «силой внушения».
– Знаете, это нечто вроде колдовства, вуду. Она просто говорит пациенту: «А теперь мы заставим кровь остановиться». И конечно, так и происходит, потому что все дело в гипнозе.
Пожилые негритянки, работающие в клинике, уверены, что Роуан обладает «силой», и часто в открытую обращаются к ней с просьбой «наложить руки» на больное место. Они буквально молятся на Роуан.
– Ей достаточно посмотреть вам в глаза и спросить, где именно болит, а потом несколько раз провести по этому месту пальцами – и все, боли как не бывало!
Все свидетельства безоговорочно сходятся в одном: Роуан наслаждалась работой в клинике и выбор между научными исследованиями в лаборатории и практической медициной, позволяющей воочию наблюдать, как возвращается к жизни безнадежный, казалось бы, пациент, был для нее мучительным.
– Больно было видеть, как прощается со своим призванием прирожденный ученый, – печально рассказывал один из университетских преподавателей Роуан. – Мы понимали, что теряем ее. Как только Роуан переступила порог операционной, участь ее была решена. Что бы там ни говорили о чрезмерной эмоциональности женщин, которая не позволяет им успешно справляться с операциями на открытом мозге, к Роуан это ни в коей мере не относится. Из всех, кто работает в области нейрохирургии, у нее самые холодные руки.
(Обратите внимание на парадоксальный факт: одни заявляют о тепле, исходящем от рук Роуан, другие – об их холодности.)
Некоторые свидетельства говорят о том, что выбор между наукой и практикой дался Роуан, конечно, нелегко, но и не принес чрезмерных страданий. В течение осени 1983 года она много времени проводила с доктором Карлом Лемле из Института Кеплингера в Сан-Франциско, занимавшимся проблемами лечения болезни Паркинсона.
По университетской клинике поползли слухи о том, что доктор Лемле настойчиво уговаривает Роуан перейти к нему, соблазняя ее высокой зарплатой и идеальными условиями для работы. Однако Роуан отвергла предложение, объяснив свой отказ нежеланием уходить из отделения экстренной помощи, из операционной и от своих пациентов.
Во время рождественских каникул 1983 года между Роуан и доктором Лемле произошла крупная ссора, после которой она перестала даже отвечать на его звонки. Так, по крайней мере, говорил коллегам сам Карл Лемле.
К сожалению, нам не удалось выяснить, что случилось на самом деле. Достоверно, однако, известно, что весной 1984 года они встретились за ланчем и вновь ожесточенно спорили о чем-то. Через неделю после этой встречи доктор Лемле перенес легкий паралич и попал в частную клинику при Институте Кеплингера. За первым приступом последовал второй, затем еще один, и через месяц Лемле скончался.
Кое-кто из коллег осуждал Роуан за категорический отказ навестить Лемле в клинике. Ассистент Лемле, впоследствии занявший его место в Институте Кеплингера, в разговоре с нашим агентом недвусмысленно заявил, что Роуан Мэйфейр просто завидовала успехам его босса. Нам, однако, это кажется мало похожим на правду.
Насколько нам известно, никто не заподозрил какую-либо связь между смертью Лемле и его ссорой с Роуан. Для нас наличие такой связи совершенно очевидно.
Что бы ни произошло между Роуан и ее наставником, – а именно так она часто называла Карла Лемле до момента их загадочной ссоры, – но уже в начале 1984 года она окончательно сделала свой выбор: нейрохирургия. Завершив в 1985 году общий курс обучения, Роуан получила право самостоятельно оперировать, и зачастую ей доверяли делать весьма сложные операции на открытом мозге, хотя формально она числилась всего лишь интерном. В то время, когда пишутся эти строки, Роуан предстоит получить диплом, и, скорее всего, вскоре она станет штатным нейрохирургом университетской клиники, ибо отзывы коллег о ее работе носят исключительно восторженный характер.
В нашем архиве хранится великое множество свидетельств о том, как Роуан спасала жизни тех, кто попадал к ней на операционный стол, о том, что ей достаточно взглянуть на человека, поступившего в отделение экстренной помощи, чтобы безошибочно определить его шансы на выживание, о том, как искусно умеет она сшивать мельчайшие фрагменты поврежденной мозговой ткани… Пулевые ранения, удары топором, падение с большой высоты, страшные автокатастрофы и тому подобные происшествия, которые, к сожалению, случаются ежедневно, укладывали на операционный стол Роуан все новых и новых пациентов. Ее работоспособность тоже стала одной из легенд университетской клиники. Никто, кроме Роуан Мэйфейр, не мог по десять часов кряду стоять со скальпелем в руках и при этом не только не упасть в обморок, но и находить в себе силы подбадривать и приводить в чувство растерянных и испуганных интернов, а после окончания операционного дня еще и обойти все палаты интенсивной терапии, чтобы дать медсестрам строжайшие указания относительно ухода за каждым пациентом и необходимых ему процедур. Никто, кроме Роуан Мэйфейр, не умел с такой яростью и столь убедительно отстаивать свое мнение и давать отпор коллегам и руководству клиники в ответ на их обвинения в том, что иногда, принимая то или иное решение, она чрезмерно рискует.
Несмотря на несомненные успехи Роуан у операционного стола, в клинике ее искренне любят и знают, что на нее всегда можно положиться. Особенной любовью и уважением пользуется она у медсестер. Их преданность Роуан и готовность ради нее работать без устали настолько поразительны, что этот факт, вероятно, требует некоторых пояснений.
Дело в том, что Роуан всегда стремится установить как можно более тесный контакт со средним медперсоналом – в подавляющем большинстве это женщины, хотя в клинике работают и несколько медбратьев. Она неизменно интересуется их личными проблемами и всегда готова в случае необходимости прийти на помощь. Хотя никто из медсестер не сообщал о каких-либо проявлениях телепатического дара Роуан, все в один голос говорят о том, что доктор Мэйфейр всегда знает о их плохом самочувствии или семейных трудностях и находит слова утешения и сострадания для каждой из них. Требовательность и строгость Роуан давно уже стали в клинике притчей во языцех, однако она никогда не забывает поблагодарить за самоотверженность в выхаживании послеоперационных пациентов.
Взаимоотношения Роуан с медперсоналом в операционной удивляют многих: она находит общий язык даже с теми, чей неуживчивый и крутой характер доставляет массу неприятностей другим хирургам, особенно если эти хирурги – женщины. Их почему-то медсестры недолюбливают особенно и в беседах между собой награждают массой нелестных эпитетов. Но когда речь заходит о докторе Мэйфейр, те же самые медсестры называют ее не иначе как святой: «Она никогда голоса не повысит»; «Она строга, но справедлива»; «Ассистировать ей одно удовольствие. Она лучше всех. Мне нравится наблюдать, как она оперирует. Ее работа – это настоящее искусство»; «Копаться в моих мозгах я не доверила бы никому, кроме доктора Мэйфейр»…
Иными словами, мы по-прежнему живем в мире, в котором операционные медсестры могут позволить себе отказаться ассистировать женщине-хирургу, а человек, поступивший в отделение экстренной помощи, скорее доверит свою жизнь новичку-интерну, чем гораздо более опытному и искусному врачу, если этот врач не принадлежит к сильному полу.
Роуан Мэйфейр полностью разрушает такого рода предубеждения. Единственное, в чем ее могут упрекнуть коллеги, это в чрезмерной молчаливости и замкнутости. Она практически не комментирует ход операции стоящим рядом молодым хирургам, а без объяснений тем бывает достаточно трудно, а иногда просто невозможно понять, что и как она делает, и перенять ее опыт.
Исходя из наблюдений, сделанных до 1984 года, можно заключить, что Роуан Мэйфейр не коснулось проклятие, висевшее над ее матерью и бабкой, и что в будущем ее ждет блестящая карьера.
Тщательное изучение фактов ее предшествующей жизни не выявило присутствия Лэшера или какой-либо иной связи между Роуан и сверхъестественными силами, будь то духи, призраки или видения.
Присущие Роуан телепатические способности, а также дар исцеления нашли чрезвычайно полезное применение в избранной ею профессии.
Несмотря на поистине выдающиеся успехи доктора Мэйфейр как в научных исследованиях, так и в практической нейрохирургии, никому и в голову не пришло воспринимать их как нечто «странное», «ненормальное» или «необъяснимое».
– Она просто гений! – так в ответ на нашу просьбу высказать свое отношение к Роуан охарактеризовал ее один из докторов.
Нам нечего добавить к его словам.

Информация, полученная в последние годы 

Те сведения, которые агенты ордена собрали в течение недавнего времени, в корне изменили наши представления и крайне встревожили руководство Таламаски, ибо, похоже, в отношении Роуан Мэйфейр сбываются наихудшие из наших ожиданий.
Часть полученной информации выходит, так сказать, за рамки наших интересов, однако упомянуть здесь о ней все же стоит.
При всем обилии данных о Роуан Мэйфейр мы, однако, ничего не знали о, скажем так, интимной стороне ее жизни, что, естественно, вызывало некоторое недоумение. Вот почему в 1985 году руководители ордена дали задание нашим агентам попытаться прояснить ситуацию.
Уже через несколько недель они сообщили, что на самом деле Роуан ведет достаточно активную, но весьма своеобразную сексуальную жизнь, что она предпочитает встречаться с разными мужчинами, главным образом принадлежащими к рабочему классу, которых находит, как правило, в одном из четырех баров в Сан-Франциско.
В большинстве своем ее избранниками становятся пожарные или полицейские, непременно одинокие, обладающие привлекательной внешностью и хорошо сложенные. Интимные свидания Роуан происходят исключительно на борту «Красотки Кристины», которая мирно покачивается на волнах внутри бухты либо в открытом море. Редко с кем из партнеров Роуан встречается более трех раз.
Несмотря на то что Роуан очень скрытна и не афиширует своих отношений, она уже успела стать предметом разговоров среди завсегдатаев тех баров, где бывает наиболее часто. Двое из ее прежних партнеров, обиженные «отставкой», охотно беседовали с нашими агентами, однако, как выяснилось, не знали о Роуан практически ничего. Они называли ее «богатенькой девочкой из Тайбурона», которая использовала их ради собственного развлечения, причем один упорно называл «Красотку Кристину» «шикарной папашиной яхтой».
Остальные мужчины были более объективны:
– Ясно, что эта женщина чувствует себя очень одинокой. Мне она понравилась, и я с удовольствием встретился бы с ней еще пару раз, но желание должно быть взаимным. А она не стремится к прочным связям с такими, как мы. Что ж, ее можно понять: женщина она образованная и, наверное, предпочитает иметь дело с людьми иного сорта.
По сведениям наших агентов, в 1986–1987 годах в доме Роуан побывали двенадцать мужчин. Все они были пожарными или полицейскими с безукоризненной репутацией, многие имели награды за проявленный героизм.
Как выяснилось в дальнейшем, родители Роуан были в курсе ее сексуальных пристрастий и предпочтений – знали о них еще со времен ее учебы в университете. Грэм однажды сказал своему секретарю, что Роуан и близко не подойдет к парню с университетским дипломом, что ей гораздо больше нравятся «бугаи с волосатой грудью», но настанет день, когда она наконец поймет, как опасно связываться с этими безмозглыми мужланами.
Причуды дочери беспокоили и Элли.
– Она заявляет, что пожарные и полицейские спасают людские жизни, – жаловалась Элли одной из своих приятельниц. – Мне кажется, она сама не понимает, что делает. Но пока она, слава богу, не собирается выходить за кого-либо из них замуж, я думаю, особо волноваться не стоит. Видела бы ты, кого она привела вчера вечером! Рыжеволосый, веснушчатый – ну просто классический ирландский коп!
Я принял решение прекратить дальнейший опрос свидетелей и закрыть расследование в этом направлении, ибо счел, что мы не вправе вмешиваться в частную жизнь Роуан. Кроме того, интерес, проявленный нашими агентами, привлекал повышенное внимание к Роуан в тех барах, где она привыкла бывать, и некоторые не слишком порядочные люди, на самом деле ничего конкретного о ней не знающие, принялись пересказывать услышанные от других сплетни, зачастую искажая реальность, или просто придумывали то, чего никогда не было.
Полагаю, этот аспект жизни Роуан не должен входить в круг интересов ордена. Мы можем отметить лишь тот факт, что столь же случайные и непродолжительные связи с мужчинами в свое время предпочитала иметь Мэри-Бет и что они еще раз подчеркивают внутреннее одиночество Роуан и отсутствие понимания со стороны тех, кто ее окружает. Естественно, с партнерами по сексу она не делится своими мыслями и переживаниями – едва ли она способна откровенно рассказать о них кому-либо вообще. И в этом, быть может, содержится ключ к постижению ее характера и амбиций.

Телекинетические способности Роуан 

Для исследования, проводимого орденом, гораздо более важен другой аспект жизни Роуан, на который мы обратили внимание совсем недавно, но который может стать одним из поворотных моментов в истории семейства Мэйфейр. Вот почему мы твердо намерены продолжить изучение этого аспекта и рассмотреть возможность непосредственного контакта с Роуан в самое ближайшее время. Проблема состоит в том, что Роуан абсолютно ничего не знает о прошлом своей семьи, а встреча с нами неизбежно повлечет за собой разрушение ее неведения. Последствия могут быть весьма серьезными и непредсказуемыми.
В 1988 году мы получили от нашего агента известие о смерти Грэма Франклина. Причина – кровоизлияние в мозг. Описание случившегося было кратким, но содержало одну немаловажную деталь: Франклин скончался на руках у Роуан.
Зная о серьезных разногласиях – едва ли не о разрыве – между Грэмом Франклином и его умирающей женой, мы очень внимательно отнеслись к докладу своего агента, пытаясь понять, могла ли Роуан быть каким-либо образом причастна к его смерти.
В поисках более подробной информации о планах Франклина развестись с Элли Мэйфейр агенты ордена встречались с последней любовницей Грэма Карен Гарфилд, а вскоре сообщили о том, что она перенесла несколько сердечных приступов и скончалась.
Информаторы не придали особого значения встрече Карен и Роуан как раз незадолго до первого серьезного приступа, случившегося фактически на глазах у нашего агента спустя всего лишь несколько часов после посещения Карен дома в Тайбуроне.
В отличие от непосвященных для нас связь между этими двумя событиями была совершенно очевидной.
Карен Гарфилд было всего двадцать семь лет. Исходя из без труда полученного нами заключения, сделанного по результатам вскрытия, она страдала врожденной слабостью сердечной мышцы и стенок сосудов. Внезапное ухудшение состояния, разрыв артерии и быстро прогрессирующая сердечная недостаточность в конце концов привели к смерти. Спасти молодую женщину могла только операция, но у Карен была очень редкая группа крови, а времени, чтобы найти подходящего донора, оказалось слишком мало.
Ситуация показалась нам тем более странной, что никогда прежде Карен на здоровье не жаловалась. Кроме того, прочитав отчет о вскрытии Грэма Франклина, мы выяснили, что он скончался от аневризмы артерии, – иными словами, причиной послужила все та же слабость стенок сосудов, – но приступ был столь силен, что смерть наступила почти мгновенно.
Мы отдали распоряжение агентам как можно тщательнее изучить прошлое Роуан и выяснить, не умирал ли внезапно кто-либо из окружавших ее людей от сердечной недостаточности, поражения сосудов головного мозга или иных внутренних заболеваний подобного характера. Им предстояло осторожно опросить бывших учителей и одноклассниц Роуан, ее университетских преподавателей и коллег в клинике. На первый взгляд задание не из легких, но таким оно может показаться только тем, кто плохо знаком с методами нашей работы.
Откровенно говоря, я очень надеялся, что результат будет отрицательным.
Сообщений о людях, обладающих столь мощным телекинетическим даром, то есть способных нанести удар по внутренним органам человека, крайне мало даже в архивах Таламаски. Никто из членов семейства Мэйфейр, по нашим данным, таким даром прежде не обладал.
Многие из них могли передвигать предметы, захлопывать двери, вдребезги разбивать стекла. Но все это было чистой воды колдовством, то есть способность заставить действовать Лэшера или иных, низших, духов. Никакого отношения к телекинезу такие «фокусы» не имели – скорее они служили своего рода развлечением, не более.
Все рассказы о Мэйфейрских ведьмах – это повествования об использовании дара колдовства. И если среди свидетельств встречаются упоминания о применении телепатии, чудесных исцелениях или иных экстрасенсорных способностях Мэйфейров, то лишь изредка и вскользь.
Я сам тщательнейшим образом проанализировал всю имевшуюся в распоряжении ордена информацию о Роуан. Мне искренне хотелось верить, что Дейрдре Мэйфейр была бы счастлива узнать об успехах своей дочери, о том, что она добилась поистине выдающихся успехов, что она любима и уважаема всеми, кто ее знает. И я поклялся себе, что не стану тревожить душевный покой Роуан Мэйфейр рассказами о прошлом ее семьи. И если истории Мэйфейрских ведьм суждено завершиться, если дочь Дейрдре свободна от родового проклятия, что ж, нам остается только порадоваться, закрыть досье и никогда впредь не вмешиваться в ее жизнь.
Следует принять во внимание, что даже малая часть сведений, которыми располагает Таламаска, способна в корне изменить судьбу Роуан, а потому мы не вправе рисковать и, как только Дейрдре Мэйфейр обретет вечный покой, обязаны прекратить расследование. Однако мы должны быть готовы и к тому, что после смерти Элли Роуан все же вернется в Новый Орлеан и попытается выяснить правду о своем происхождении. В этом случае наше вмешательство окажется неизбежным.
В течение двух недель после похорон Элли нам удалось узнать, что Роуан не намерена ехать в Новый Орлеан. Она в то время завершала курс практического обучения в качестве ординатора университетской клиники, и времени на поездку просто не было. Кроме того, как выяснили наши агенты, Элли заставила дочь подписать некий документ – своего рода торжественную клятву в том, что Роуан никогда не вернется в Новый Орлеан и не будет искать своих настоящих родителей. Судя по всему, Роуан намеревалась сдержать клятву.
Кто знает, быть может, она никогда не увидит дом на Первой улице, быть может, «проклятие» ее не коснется, быть может, Карлотта Мэйфейр в конце концов одержит победу…
С другой стороны, зарекаться рано. Никто и ничто не помешает Лэшеру возникнуть однажды перед глазами этой поистине сверхъестественно одаренной молодой женщины, способной явственно читать чужие мысли. Ведь на самом деле она гораздо более мощный экстрасенс, чем ее мать или бабка, чем большинство предков, от которых она унаследовала столь великую силу и непомерные амбиции. Да, сейчас имена Мари-Клодетт, Джулиена или Мэри-Бет не скажут Роуан ничего. Но что, если настанет день и она узнает всю правду о тех, кому они принадлежали?
Размышляя об этом, я часто вспоминал Петира ван Абеля. Имя его отца – великого лейденского хирурга и анатома – золотыми буквами внесено в историю медицины. И мне страстно хотелось сказать Роуан: «Вот о ком вы должны помнить! Вот от кого через века и поколения вы унаследовали свой талант в искусстве врачевания!»
Ход моих мыслей резко изменился в 1988 году, когда от наших агентов стали поступать первые сообщения о загадочных заболеваниях и смерти так или иначе связанных с Роуан в прошлом людей.
Так, например, девочка, с которой Роуан поссорилась на школьном дворе в Сан-Франциско, внезапно умерла от кровоизлияния в мозг, прежде чем успела приехать «скорая помощь».
В 1974 году Роуан чудом избежала изнасилования: в то время как она пыталась вырваться из рук напавшего на нее мужчины, у того случился инфаркт.
В 1984 году доктор Карл Лемле из Института Кеплингера пожаловался своей секретарше Беренис на жуткую головную боль, попросил принести аспирин и в разговоре упомянул о том, что незадолго до этого случайно встретил в университете Роуан и был поражен ее необъяснимой враждебностью: в ответ на приветствие мисс Мэйфейр бросила на него яростный взгляд и отвернулась. Ситуация была тем более неприятной, что все это произошло на глазах у многих коллег. За первым приступом последовало еще несколько, и вскоре Лемле скончался.
Итого пять смертей. Пять человек из близкого окружения Роуан Мэйфейр внезапно скончались от сердечно-сосудистых заболеваний. Трое из них – в присутствии Роуан, двое – вскоре после встречи с ней.
Понимая, что на это потребуется не один месяц, я все же дал задание нашим агентам проверить всех соучеников и коллег Роуан, записать имена тех, кого уже нет в живых, и выяснить обстоятельства их смерти.
Вскоре мне позвонил внештатный агент Таламаски Оуэн Гандер. Этот человек не состоит в ордене, но вот уже двадцать лет с успехом выполняет его задания и считается одним из наших лучших осведомителей. Ему не раз доводилось бывать в лондонской Обители.
Чуть позже Гандер прислал письменный отчет, в котором сообщил, что ему удалось выявить еще одну смерть. В 1978 году, в годы учебы Роуан в университете Беркли, у нее произошел конфликт с одной из студенток, которая, как считала Роуан, совала нос не в свое дело и без разрешения пользовалась лабораторными приборами Роуан. Во время ссоры Роуан до такой степени потеряла контроль над собой, – а это случалось с ней крайне редко, – что даже сбросила что-то с лабораторного стола. Девушка в ответ только смеялась, а потом еще долго издевалась над Роуан, пока ее не утихомирили другие студенты.
На следующий день студенты разъехались на весенние каникулы, после которых девушка в университет не вернулась. Как выяснилось, еще до их окончания она умерла в своем родном городе – в Пало-Альто, штат Калифорния. Что самое удивительное, Роуан об этом даже не знала! 
Получив сообщение, я немедленно из Лондона связался по телефону с Гандером и спросил, почему он так уверен, что Роуан ничего не знала о судьбе своей сокурсницы.
– Не только она – никто не знал, – ответил Оуэн. – После того как я обнаружил запись о смерти девушки, я беседовал со многими бывшими студентами. Все они помнили пресловутую стычку, но понятия не имели, что сталось потом с девушкой, и говорили примерно следующее: «Я ее больше не встречал»; «Наверное, она ушла из университета»; «Мы не были близкими друзьями. Не знаю, что с ней стряслось. Полагаю, она вернулась в Стэнфорд» – ну и далее в том же духе. Ничего удивительного – университет огромный, студентов много…
Тогда я попросил Гандера очень осторожно выяснить, известно ли Роуан о смерти Карен Гарфилд, любовницы Грэма.
– Пожалуйста, позвоните как-нибудь вечером и попросите к телефону Грэма Франклина, а когда Роуан ответит, что он умер, объясните, что на самом деле ищете Карен Гарфилд. Только прошу вас, Оуэн, постарайтесь не затягивать разговор и не слишком расстраивать Роуан.
Гандер позвонил следующим вечером:
– Вы совершенно правы.
– В чем? – не понял я.
– Она понятия не имеет, что способна на такое. Не знает, что Карен мертва. Она сказала, что мисс Гарфилд живет где-то на Джексон-стрит в Сан-Франциско, и посоветовала обратиться за более точными сведениями к бывшей секретарше Грэма. Эрон, она ни о чем даже не подозревает!
– Как она с вами разговаривала?
– Чуть раздраженно, но вежливо. Голос у нее усталый, но очень приятный. Исключительно красивый голос. Я набрался наглости и спросил, не виделась ли она с Карен. Доктор Мэйфейр ответила, что едва знакома с мисс Гарфилд, что та была подругой отца. По-моему, она была вполне искренна.
– Возможно. Но что касается отчима и той девочки на школьном дворе… Она не может не знать. Как и о насильнике.
– Согласен, Эрон. А если допустить, что это происходило против ее воли? Вспомните! Она была едва ли не в истерике, когда умерла девчушка, а попытка изнасилования привела ее в шоковое состояние. Что же до отчима, то, когда прибыла «скорая», мисс Мэйфейр делала все возможное, чтобы реанимировать его. Нет, либо она не понимает, что происходит, либо не может себя контролировать в таких ситуациях, и это пугает ее до полусмерти.
Я дал Гандеру новое задание: покопаться поглубже в связях Роуан с мужчинами и выяснить, не было ли подозрительных, с нашей точки зрения, смертей среди ее бывших любовников в Сан-Франциско или округе Марин.
– Загляните в те бары, – посоветовал я Оуэну, – где Роуан бывала чаще всего. Попробуйте отыскать кого-нибудь из ее прежних дружков и как бы между прочим заведите разговор о том, что вы ищете Роуан Мэйфейр, поинтересуйтесь, видел ли ее кто-нибудь в последнее время. Копайте, Оуэн, копайте, но только не будьте слишком назойливы.
Гандер позвонил через четыре дня. Среди тех мужчин, сказал он, кто так или иначе мог быть знаком с Роуан, никаких подозрительных смертей не зафиксировано. Однако в болтовне завсегдатаев баров все же проскользнула интересная деталь. Один из пожарных, когда-то знавший Роуан, отозвался о ней очень высоко и заметил, что для него эта женщина отнюдь не осталась загадкой. Напротив, они прекрасно понимали друг друга, и вот почему: «Роуан врач, ее призвание – спасать людские жизни, то есть фактически она делает то же, что и мы, но только по-своему. Ей нравится иметь с нами дело, потому что мы во многом родственные души».
– Именно так она ему и сказала?
– Да, именно так. Пожарный еще пошутил на эту тему: «Нет, вы только представьте: я спал с женщиной-хирургом, которая с легкостью копается в мозгах, и она влюбилась в мои медали. Откровенно говоря, это было здорово. Как вы думаете, если я спасу из огня еще кого-нибудь, она даст мне второй шанс?» – Гандер рассмеялся: – Она ни о чем не подозревает, Эрон, я уверен. Роуан просто одержима своей миссией спасительницы и, скорее всего, не понимает, в чем источник этой одержимости.
– Она должна понимать. Доктор Мэйфейр слишком хороший диагност, чтобы не понимать, – возразил я. – Во всяком случае, если говорить о смерти ее отчима. Или все наши догадки в корне неверны.
– Нет, Эрон, никакой ошибки в нашей теории нет. Мы имеем дело с блестящим нейрохирургом и при всем этом с потомственной ведьмой, способной убить одним только взглядом. В какой-то мере она, безусловно, сознает это – не может не сознавать – и потому с утра до ночи не отходит от операционного стола, словно стараясь искупить врожденный грех, а после отправляется в город и находит там какого-нибудь пожарного, только что вынесшего из огня ребенка, или копа, которому удалось отобрать нож у обезумевшего алкоголика и спасти от неминуемой смерти его несчастную жену. Знаете, Эрон, мне кажется, это своего рода сумасшествие, но с таким же успехом можно сказать, что безумны и все остальные.
В декабре 1988 года я отправился в Калифорнию. До того я побывал в Штатах в январе того же года и присутствовал на похоронах Нэнси Мэйфейр, однако не удосужился поехать на побережье и хоть издали взглянуть на Роуан. Мне оставалось только раскаяться в собственной недальновидности, но кто же мог тогда предположить, что менее чем через полгода ни Элли, ни Грэма уже не будет в живых.
Теперь Роуан жила одна в родительском доме в Тайбуроне, и я твердо вознамерился увидеть ее, что называется, во плоти и крови и составить о ней собственное мнение.
Благодарение богу, к тому времени никаких новых сообщений о загадочной смерти кого-либо из прошлого окружения Роуан мы не получили. Срок стажировки в клинике подходил к концу, и оперировать приходилось много – расписание работы было просто сумасшедшим и требовало нечеловеческого напряжения сил. Вот почему осуществление моего намерения повидать доктора Мэйфейр оказалось задачей не из легких. Ее путь из клиники домой начинался с подземной парковки и завершался в закрытом гараже. А мирно качавшаяся на волнах у пирса «Красотка Кристина» пряталась за высокой глухой деревянной стеной.
В конце концов я отважился пройти на территорию университетской клиники и, отыскав кафетерий для сотрудников, смешался с толпой посетителей в расположенном неподалеку вестибюле. За те семь часов, что я там провел, Роуан не заглянула в кафетерий ни разу.
Тогда я решил последовать за Роуан по окончании ее рабочего дня, однако и здесь меня постигло разочарование: никто не мог хотя бы приблизительно сказать, когда доктор Мэйфейр уезжает домой, равно как и назвать определенный час ее прихода в клинику. Кроме того, настойчивые расспросы могли вызвать нежелательный интерес к моей личности. Ждать Роуан возле операционной я тоже не рискнул – это была закрытая для посторонних территория, и любой незнакомый человек тут же привлек бы внимание персонала. Комната, в которой родственники пациентов ожидали исхода операции, находилась под строжайшим наблюдением. Вся остальная территория клиники представляла собой запутанный лабиринт. Я просто не знал, что еще можно предпринять.
Положение было отчаянным. Я хотел непременно увидеть Роуан и в то же время боялся встревожить ее своим появлением. Имел ли я право омрачать ее жизнь тенями прошлого, от которого до сих пор она была надежно защищена? Но что, если на ее совести действительно шесть человеческих жизней? Вот почему, прежде чем принять решение, мне крайне необходимо посмотреть на мисс Мэйфейр собственными глазами.
В полной растерянности, не в силах прийти к какому-либо заключению, я пригласил Гандера в бар отеля. Он наблюдал за ней вот уже добрых лет пятнадцать и утверждал, что в настоящий момент Роуан очень расстроена. Смерть родителей буквально выбила ее из колеи. В последние несколько месяцев она крайне редко встречается даже со своими «мальчиками в голубом» – так Гандер называл любовников Роуан.
Я заявил, что не уеду из Калифорнии, не повидав Роуан, даже если для этого мне придется часами дежурить возле ее машины на подземной парковке, что, конечно, весьма нежелательно и опасно.
– На вашем месте я бы не стал так рисковать, старина, – возразил Гандер. – Подземные парковки всегда погружены в полумрак, и любой человек чувствует себя там не слишком уютно. Роуан с ее экстрасенсорным чутьем моментально заметит ваше присутствие и, вполне вероятно, неправильно расценит проявленный к ней интерес. В этом случае вам грозит что-нибудь вроде внезапного приступа сильнейшей головной боли, а то и еще хуже…
– Я понял, что вы имеете в виду, Оуэн, – уныло прервал его я, – но мне необходима встреча с ней. Конечно, лучше бы в таком месте, где мое присутствие будет вполне естественным…
– Так организуйте эту встречу сами, поколдуйте немного, – посоветовал Гандер. – Кажется, это называется синхронизацией? Или как-то еще в этом духе?
На следующий день я решил заняться рутинной работой и отправился на кладбище, чтобы сфотографировать надписи на надгробиях Элли и Грэма. Еще до своего приезда я дважды просил Гандера сделать это, но ему все было недосуг: отвлекали гораздо более интересные дела.
Сделав несколько снимков, я задержался возле могил и, стоя на коленях, записывал кое-что для памяти. И тут случилось чудо: на кладбище появилась Роуан Мэйфейр! Сначала в поле моего зрения возникла освещенная ярким солнцем высокая фигура в ветровке и полинялых рабочих брюках из хлопчатобумажной саржи, потом мне удалось разглядеть кое-какие детали: длинные ноги, сверкающие волосы, свежий цвет лица без единой морщинки… Трудно было поверить, что этой совсем еще юной на вид женщине уже стукнуло тридцать.
Она выглядела точно такой же, как на фотографиях многолетней давности, и удивительно напоминала мне кого-то, но я не сразу понял, кого именно. Ну конечно, дошло до меня наконец, Петира ван Абеля! Та же самая скандинавская внешность, светлые волосы, светлые глаза… Во всем ее облике явственно ощущались абсолютная независимость и редкостная сила характера.
Она остановилась всего в нескольких шагах от меня, безусловно догадавшись, что я переписываю надпись с надгробия ее матери.
Деваться было некуда, и я заговорил первым. Не помню, что именно я – в полной растерянности – лепетал в оправдание своего появления на кладбище и интереса к могилам Элли и Грэма, но постепенно меня охватывало ощущение исходящей от Роуан угрозы, точно такое же, как и во время встречи с Кортландом много лет назад. Буквально на мгновение ее прекрасное лицо с огромными серыми глазами превратилось в злобную маску, но тут же вновь приняло прежнее холодно-бесстрастное выражение.
Я вдруг с ужасом осознал, что рассказываю ей что-то о Мэйфейрах, о том, что встречался с ними в Новом Орлеане, таким образом пытаясь объяснить, почему теперь оказался здесь, возле надгробного камня Элли. Хуже того, я предложил Роуан отправиться куда-нибудь выпить и поговорить о прошлом ее семьи. Боже! А что, если она согласится?
Но Роуан молчала. Она стояла, не произнося в ответ ни слова – во всяком случае, вслух – и тем не менее явственно давая понять, что непонятное для нее самой мрачное, ужасное и болезненное ощущение не позволяет ей принять мое приглашение. И вдруг непроницаемая завеса, скрывавшая то, что таилось в самой глубине ее сознания, словно приоткрылась, и я увидел перед собой растерянную, охваченную горем и страданием женщину – живое воплощение такой всепоглощающей боли, с какой мне никогда прежде не доводилось еще столкнуться.
Я понял, что она знает о своей способности убивать, о том, что она, Роуан Мэйфейр, совершенно не похожа на всех остальных людей, и это знание заставляет ее отгородиться от мира глухой стеной и оставаться заживо погребенной внутри собственного «я».
Возможно, я ошибся и то, что минуту назад отразилось на ее лице, отнюдь не было злобой. Но… Так или иначе, все было кончено. Роуан повернулась, чтобы уйти. Зачем она приходила, что намеревалась делать на кладбище, навсегда останется для меня загадкой.
Я поспешно достал и вложил в руку Роуан свою визитную карточку. Однако она тут же вернула ее. В этом жесте не было ни резкости, ни гнева, ни какого-либо иного чувства – чисто машинальное движение. Исчезло и ощущение исходящей от нее угрозы. Роуан словно вдруг потухла, как если бы невидимая рука повернула скрытый где-то выключатель, и напряженной походкой двинулась прочь.
Потрясенный, я смотрел ей вслед, пока она спускалась по склону холма к оставленному на дороге зеленому «ягуару». Ни разу не оглянувшись, она села в машину и захлопнула дверцу седана. Послышался рокот мотора, автомобиль вздрогнул и тронулся с места.
Испытывал ли я какие-либо болезненные ощущения? Чувствовал ли, что вот-вот готов умереть? Ничего подобного! И в то же время отныне я твердо знал, на что она способна. Роуан сама дала мне это понять. Но почему?
Такие мысли преследовали меня всю обратную дорогу, и в отель я приехал совершенно растерянным, так и не найдя ответа на столь важный вопрос и потому приняв единственно приемлемое в тот момент решение: пока никаких действий не предпринимать.
Чуть позже мы вновь встретились с Гандером.
– Продолжайте наблюдения, – сказал я. – Постарайтесь не выпускать Роуан из виду и немедленно сообщайте мне о малейших свидетельствах того, что она пользуется своим даром.
– Вы не намерены встретиться с ней? – удивился Оуэн.
– Во всяком случае, не в ближайшее время. Мне трудно вам сейчас объяснить мотивы, но встреча не состоится до тех пор, пока не произойдет одно из двух: либо Роуан – намеренно или случайно – лишит жизни кого-то еще, либо в Новом Орлеане умрет ее мать и Роуан решит вернуться домой.
– Эрон, это безумие! Вы должны с ней встретиться! Разве можно ждать ее возвращения в Новый Орлеан? Послушайте, старина, за последние годы вы успели многое рассказать мне о Роуан Мэйфейр – не все, конечно, но и этого вполне достаточно, чтобы понять: более мощного экстрасенса в этом семействе еще не было. Вполне возможно, не было и более могущественной ведьмы. Кто поручится, что после смерти ее матери Лэшер упустит свой шанс? Неужели этот вечный призрачный спутник Мэйфейров не появится возле Роуан?
Откровенно говоря, я не знал, что ответить. Единственное возражение Оуэну было известно: до сих пор мы не имели ни единого свидетельства о присутствии Лэшера рядом с Роуан.
– Уверен, он просто выжидает, – продолжал Гандер. – Та женщина еще жива, и изумруд находится у нее. Но как только она умрет, реликвия перейдет к Роуан. Насколько я помню, такова семейная традиция.
Я позвонил в Лондон Скотту Рейнольдсу. Он уже не глава ордена, но наряду со мной по-прежнему остается наиболее знающим и компетентным экспертом во всем, что касается Мэйфейрских ведьм.
– Совершенно согласен с Оуэном, – сказал Скотт. – Вы должны встретиться с ней. Непременно. Уверен, что в глубине души вы понимаете необходимость прямого контакта, и подтверждением тому ваше поведение на кладбище – совершенно правильное, надо сказать.
– Нет, – возразил я, – неоправданно опрометчивое.
– Эрон, эта женщина талантливый и добросовестный врач. И в то же время она способна убивать на расстоянии. Неужели вы полагаете, что она делает это сознательно и с радостью? Однако…
– Однако что?
– Если она знает о своем даре, прямой контакт с ней весьма опасен. Признаюсь, на вашем месте я тоже не знал бы, как поступить.
Еще раз обдумав ситуацию, взвесив все «за» и «против», я все-таки принял решение не встречаться с Роуан. Все сказанное Гандером и Рейнольдсом справедливо, но относится к области догадок и предположений. Насколько осознанными были убийства, мы не знаем. Возможно, доктор Мэйфейр не несет прямой ответственности ни за одну из шести смертей.
Кроме того, мы не могли быть уверены в том, что изумруд когда-либо перейдет в руки Роуан Мэйфейр, равно как и в том, что она вернется в Новый Орлеан. И у нас не было фактов, подтверждающих ее способность видеть призраков или способствовать материализации Лэшера… Да, конечно, предполагать можно все, что угодно, но… предположения – это всего лишь предположения, не более…
Упрямые факты говорили иное. Мы имеем дело с блестящим хирургом, ежедневно спасающим человеческие жизни. С женщиной, которой пока не коснулось темное облако, висящее над особняком на Первой улице. Фактом остается и то, что она обладает даром убивать на расстоянии и может – сознательно или непреднамеренно – воспользоваться им в любой момент. Если это произойдет, наша встреча станет неизбежной.
– Значит, вы будете ждать следующего покойника? – саркастически уточнил Оуэн.
– Надеюсь, покойников такого сорта больше не будет, – сердито откликнулся я. – И потом, если она даже не подозревает о своем даре, то едва ли поверит и нам.
– Предположения… – вздохнул Оуэн. – Опять одни только предположения…

Итоговые заметки 

По данным на январь 1989 года, Роуан Мэйфейр продолжает успешно работать в университетской клинике, творя чудеса за операционным столом, и, судя по всему, еще до конца года будет принята в штат отделения нейрохирургии в качестве лечащего врача-ординатора.
В Новом Орлеане Дейрдре Мэйфейр все так же сидит в своем кресле-качалке, устремив бессмысленный взгляд на запущенный, заросший сорняками сад. Последнее сообщение о появлении «рядом с ней симпатичного молодого человека» – Лэшера – мы получили всего лишь две недели назад.
Карлотте Мэйфейр уже почти девяносто. Волосы ее совсем поседели, хотя прическа остается неизменной вот уже пятьдесят лет. Молочно-белая кожа и опухшие лодыжки – тоже своего рода свидетельства возраста. Однако голос Карлотты по-прежнему тверд, в чем ежедневно имеют возможность убедиться служащие ее офиса. Карлотта проводит там четыре часа, потом берет такси и возвращается домой. Иногда она позволяет себе ланч в кругу более молодых коллег.
По воскресеньям Карлотта Мэйфейр посещает мессу, причем до часовни всегда идет пешком. Соседи неоднократно выражали готовность отвезти ее туда – как, впрочем, в случае необходимости и в любое другое место – на машине, но она каждый раз отказывалась, говоря, что предпочитает прогуляться по свежему воздуху, ибо это полезно для здоровья.
Когда осенью 1987 года умерла сестра Бриджет-Мэри, Карлотта присутствовала на погребальной церемонии. Ее сопровождал Джеральд Мэйфейр, правнук Клэя. Говорят, она очень благоволит к этому молодому человеку и намеревается именно ему поручить заботу о Дейрдре, в случае если Богу будет угодно, чтобы она, Карлотта, предстала перед ним раньше.
Насколько нам известно, Роуан Мэйфейр по-прежнему не знакома ни с кем из своих родственников и ничего не знает о прошлом своей семьи.
– Элли всегда боялась, что настанет день, когда Роуан захочет выяснить, кто ее настоящие родители, – совсем недавно рассказывала Гандеру одна из приятельниц Элли. – Мне кажется, за всем этим стоит какая-то страшная семейная тайна. Элли не вдавалась в подробности и только однажды сказала, что девочку необходимо любой ценой оградить от прошлого.
Что касается меня, то я готов наблюдать и ждать сколько потребуется, ибо чувствую себя в долгу перед Дейрдре. Тот факт, что она не собиралась отказываться от дочери, совершенно очевиден, равно как не подлежит сомнению и ее желание обеспечить Роуан в будущем нормальную и счастливую жизнь. Бывают моменты, когда я с трудом подавляю в себе желание уничтожить досье Мэйфейрских ведьм, ибо ни одна другая работа не принесла нам столько боли и страдания, не заставила столкнуться с такой вопиющей жестокостью. Конечно, я понимаю, что такой поступок совершенно недопустим. Руководство Таламаски никогда не даст на это согласия, а за своеволие прощения мне не будет.
Вчера вечером я завершил черновой вариант заключительных заметок, а ночью увидел во сне Стюарта Таунсенда, с которым при его жизни мне довелось встретиться лишь однажды, когда я был еще мальчиком. Мне приснилось, что он пришел в мою комнату и очень долго говорил со мной, однако утром я смог вспомнить лишь его последние слова: «Ты понимаешь, о чем я говорю? Все предопределено и спланировано».
Он был очень недоволен мною.
– Я не понимаю! – воскликнул я и проснулся, разбуженный собственным криком. Я огляделся и с удивлением увидел, что в комнате, кроме меня, никого нет, что беседа со Стюартом была только сном.
Но я действительно многого не понимаю. Не понимаю, почему Кортланд пытался убить меня. Ради чего такой человек, как он, решился прибегнуть к столь крайней мере? Я не знаю, что на самом деле случилось со Стюартом. Не знаю, почему Стелла в отчаянии умоляла Артура Лангтри увезти ее из особняка на Первой улице. А что сделала Карлотта с Антой? Правда ли, что Кортланд – отец Стеллы, Анты и дочери Дейрдре? Вопросы, вопросы, вопросы… Ответов на них я не знаю до сих пор.
Однако в одном я совершенно уверен. Настанет день, когда Роуан Мэйфейр, несмотря на клятву, данную ею Элли, вернется в Новый Орлеан. И если это произойдет, она захочет узнать правду. Боюсь, что я единственный – мы все в Таламаске единственные в своем роде, – кто сможет в полном объеме поведать ей печальную повесть – историю семейства Мэйфейр.

Эрон Лайтнер, Таламаска. 
Лондон, 15 января 1989 г. 

26

Церемония казалась бесконечной. Все происходило словно в ином мире или во сне – странный, причудливый, мрачный и в то же время прекрасный ритуал… Наконец все вышли на улицу, и кавалькада лимузинов медленно поползла по узким, лишенным зелени улочкам.
Длинные, неуклюжие, сверкающие лаком автомобили в строгом порядке выстроились перед высокими кирпичными стенами церкви Успения Богоматери, рядом с которой виднелись давно заброшенные, заросшие сорняками строения старой школы, зиявшие пустыми, без стекол, окнами.
Карлотта встретила их на ступенях церкви. Высокая, сухощавая, она стояла, тяжело опираясь на палку, крепко обхватив ее набалдашник покрытой пятнами, морщинистой рукой. Небрежным жестом отодвинув в сторону стоявшего рядом седовласого человека с голубыми глазами, Карлотта поманила Роуан к себе.
Прежде чем отойти, мужчина – внешне он выглядел не намного старше Майкла – бросил тревожный взгляд на Карлотту, торопливо пожал Роуан руку и шепотом представился:
– Райен Мэйфейр.
Роуан догадалась, что это отец Пирса.
Вслед за гробом участники церемонии медленно и торжественно вошли под готические своды. Стены просторного нефа гулко отражали звук шагов, сквозь витражи окон лился мягкий свет, в лучах которого, казалось, оживали искусно исполненные статуи святых.
Даже в Европе Роуан редко доводилось видеть такую изумительную красоту. Ей вдруг вспомнились рассказы Майкла о великолепном убранстве огромных, как соборы, церквей его детства. Неужели эта – одна из них?
К заупокойной мессе собралось до тысячи человек.
Суровая старуха села рядом с Роуан, но до сих пор не произнесла ни слова. Теперь она привычно держала в иссохших, хрупких с виду руках тяжелую книгу с множеством красочных и в то же время мрачных изображений различных святых. Голову Карлотты прикрывала маленькая шляпка из черного фетра, а седые, но по-прежнему густые волосы были скручены сзади в пучок. В эти минуты Роуан очень не хватало присутствия рядом Эрона Лайтнера, но тот предпочел оставаться в тени возле самых дверей. Беатрис Мэйфейр тихо всхлипывала во втором ряду. Сидящий по другую руку от Роуан Пирс задумчиво рассматривал статуи святых в алтарном приделе и парящих высоко над ними ангелов. Его отец тоже пребывал в некоем подобии транса и лишь однажды обернулся, скользнув невидящим взглядом по лицу Роуан.
Сотни людей по очереди поднимались, чтобы принять Святое причастие, – молодые и пожилые, старики и дети. Карлотта отказалась от посторонней помощи и гордо прошла к алтарю и обратно, глухо постукивая резиновым наконечником палки о пол, после чего вновь заняла свое место и, опустив голову, принялась читать молитвы. Она была так худа, что казалось, будто внутри ее темного габардинового костюма полная пустота, а ботинки с высокой шнуровкой выглядели особенно тяжелыми и громоздкими на тощих как спички ногах.
Священник обошел вокруг гроба, помахивая серебряным кадилом, и воздух наполнился запахом ладана.
Заупокойная месса подошла к концу, и ее участники потянулись обратно – к ожидавшей их на улице армаде автомобилей. На тротуарах перед школой толпились десятки босоногих темнокожих детишек. Они с любопытством наблюдали за происходящим. Рядом с ними, щурясь на солнце и сложив обнаженные руки, стояли такие же темнокожие женщины.
Господи, неужели это тоже Америка?
Плотной вереницей, почти соприкасаясь бамперами, машины медленно ползли под сенью деревьев Садового квартала в сопровождении множества людей, шедших по обе стороны от проезжей части.
Окруженное стеной старое кладбище походило на некий полуфантастический древний город. Богатые надгробия и склепы состоятельных родов с высеченными на них эпитафиями соседствовали со скромными могильными камнями, полустертые надписи на которых с трудом поддавались прочтению.
Внушительных размеров усыпальница Мэйфейров утопала в цветах. Невысокая чугунная ограда отделяла ее от остальной территории кладбища. Слегка покатую крышу строения украшали фронтон и мраморные урны по четырем углам. В трех просторных нишах было в общей сложности двенадцать углублений, и одно из них зияло сейчас чернотой в ожидании гроба с телом Дейрдре Мэйфейр. Гладко отполированная мраморная плита лежала рядом.
Вежливо, но настойчиво подталкиваемая родственниками, Роуан как-то незаметно для самой себя оказалась возле Карлотты, которая стояла впереди других, вперив мрачный взгляд в высеченную крупными буквами внутри низкого треугольного фронтона надпись «Мэйфейр». В оправленных серебром стеклах очков Карлотты играли блики солнца.
От ярких красок цветов и мелькающих вокруг лиц у Роуан вновь закружилась голова, и потому она тоже попыталась сосредоточиться на этой надписи. Подошедший сзади Пирс принялся вполголоса объяснять, что, хотя углублений в склепе всего двенадцать, на самом деле Мэйфейров в них похоронено гораздо больше. Чтобы убедиться в этом, достаточно взглянуть на установленные у входа камни. С течением времени старые гробы разрушаются и вместе с останками уходят вниз, уступая место следующим.
– Значит, все они лежат здесь? – едва не теряя сознание, выдохнула Роуан. – Перемешанные в полном беспорядке?
– Нет, они либо в аду, либо в раю, – не поворачивая головы, хрипловатым голосом откликнулась Карлотта.
Пирс слегка попятился, и по лицу его скользнула чуть виноватая, вымученная улыбка. Создавалось впечатление, что он боится этой суровой старухи. Райен не сводил с нее внимательного взгляда.
Тем временем тяжелый гроб установили на специальной подставке, снабженной колесиками. Лица носильщиков побагровели от напряжения и покрылись капельками пота.
Настало время прочесть последние молитвы. Священник и его помощник уже стояли в ожидании на своих местах. Казалось, вокруг склепа застыл даже воздух, и жара вдруг сделалась нестерпимой. Беатрис то и дело прикладывала к покрасневшим щекам сложенный вчетверо платочек. Те, кто постарше, присели на каменные бордюры соседних могил.
Роуан подняла взгляд к фронтону и принялась внимательно рассматривать надпись на нем и окружавший ее орнамент. Над буквами она увидела барельеф, изображавший не то распахнутую дверь, не то открытую замочную скважину.
Неожиданно подувший откуда-то слабый ветерок, от которого слегка задрожали листья деревьев, все восприняли как чудо. Издалека, от ворот кладбища доносился шум уличного движения. Эрон Лайтнер поддерживал совершенно обессилевшую от рыданий Риту Мей. Теперь глаза ее были сухими – она походила на безутешную вдову, которая провела ночь под дверью больничной палаты, где умирал ее муж, и за это время выплакала все слезы.
Обряд погребения завершился. Однако Роуан ожидало еще одно потрясение: едва выйдя за ворота кладбища, некоторые участники церемонии направились прямо в расположенный напротив маленький ресторанчик.
Мистер Лайтнер откланялся, шепнув на прощание, что Майкл скоро приедет. Роуан хотелось расспросить его поподробнее, но, заметив, как холодно, даже сердито, косится в их сторону Карлотта Мэйфейр, Лайтнер поспешил уйти, и ей не оставалось ничего другого, кроме как разочарованно помахать ему вслед. Жара вновь стала невыносимой, и Роуан едва не теряла сознание. Рита Мей Лониган, проходя мимо, едва слышно шепнула несколько слов. Сотни людей, торопливо покидая кладбище, тоже произносили какие-то сочувственные фразы, подходили, чтобы обнять Карлотту… Людской поток казался неиссякаемым: «Поговорим при следующей встрече, Роуан…»; «Вы остаетесь в Новом Орлеане, Роуан?»; «До свидания, тетя Карл. Позаботьтесь о ней…»; «Скоро увидимся, тетя Карл. Вы должны непременно приехать в Метэри…»; «Я позвоню вам на следующей неделе, тетя Карл»; «Как вы себя чувствуете, тетя Карл?»…
Наконец улица опустела. Лишь по проезжей части несся поток машин, а на противоположном тротуаре щурились от солнца несколько человек, только что вышедшие из ресторана.
– Я не хочу туда идти, – упорствовала Карлотта, с неодобрением глядя на бело-голубые навесы над окнами.
– Ну пожалуйста, тетя Карл, хоть ненадолго, – уговаривала Беатрис, оглядываясь вокруг в поисках поддержки.
Стройный молодой человек – кажется, его звали Джеральд – взял Карлотту за руку:
– Действительно, почему бы вам не заглянуть туда. Всего на несколько минут. А потом мы отвезем вас домой…
– Я хочу побыть одна, – прервала его Карлотта. – И пойду пешком. – Она остановила взгляд на Роуан. Несмотря на возраст, глаза старой женщины светились острым умом. – Оставайся с ними, – приказным тоном произнесла она. – А после приходи ко мне. Я жду тебя дома, на Первой улице.
– В какое время вам это будет удобно? – спросила Роуан.
– Когда пожелаешь. – Холодная ироническая улыбка тронула губы старухи. – Полагаю, ждать придется недолго. Мне есть что тебе сказать. Я буду дома.
– Проводи ее, Джеральд.
– Непременно, тетя Беа.
– Если хочешь, можешь ехать рядом. – Карлотта кивнула головой и поудобнее ухватилась за рукоять палки. – Но пойду я одна.
Едва за спиной захлопнулись стеклянные двери ресторана, который, как выяснилось, назывался «Дворец командора», и Роуан оказалась в привычном мире белых скатертей и вежливых, одетых в униформу официантов, она повернулась и бросила взгляд через дорогу, туда, где над белой стеной кладбища виднелись островерхие крыши склепов. «Мертвые лежат так близко, что, наверное, могут сейчас нас слышать», – подумала она.
– Возможно, – словно прочитав ее мысли, откликнулся вдруг Райен Мэйфейр. – Но дело в том, что мы здесь, в Новом Орлеане, никогда их не покидаем.

27

Над Оук-Хейвен сгущались пепельно-серые сумерки, постепенно стиравшие границу между небом и землей. Вековые дубы почернели и словно плотнее сомкнули ветви, создавая непроглядную тьму, которая, казалось, постепенно поглощает не только свет, но и тепло уходящего дня.
Майкл только что закончил читать историю семейства Мэйфейр и теперь курил, покачиваясь на стуле, закинув ноги на деревянное ограждение террасы. Внутри у него все кипело от возбуждения. Он понимал, что им с Роуан суждено стать основными персонажами новых, еще не написанных глав этой истории, в которой до сих пор они играли лишь второстепенные роли.
С наслаждением затягиваясь сигаретой, он наблюдал, как быстро меняется закатное небо, как тьма неуклонно отвоевывает пространство у света, как постепенно исчезает, словно растворяется в воздухе дамба и становятся неразличимыми проносящиеся по ней автомобили – лишь желтоватые проблески фар короткими вспышками время от времени мелькают вдали. Малейший звук, запах или цветовое пятно рождали в его душе бурю воспоминаний, зачастую не связанных с каким-либо конкретным временем или местом. Скорее это можно было назвать «ощущением памяти» – уверенностью в том, что он дома, где цикады поют так, как ни в каком ином месте на этой земле.
Боже, как мучительна стоящая вокруг тишина, как мучительно бесконечное ожидание и как мучительны мысли, роящиеся в его голове!
Чем темнее становилось на улице, тем ярче казался свет ламп, падавший из комнаты на террасу.
Почему Эрон до сих пор не позвонил? Ведь похороны Дейрдре Мэйфейр, несомненно, давно завершились, и теперь он, должно быть, уже возвращается сюда. А что, если и Роуан с ним? Что, если она простила Майкла за то, что его не было рядом, – хотя сам он считал свое поведение непростительным, – и теперь едет к нему, и они будут вместе, и проговорят всю ночь, чувствуя себя в полной безопасности в этом уютном уголке?
Майкл вдруг вспомнил, что у него на коленях лежит еще одна папка, содержимое которой он не успел изучить. Надо как можно быстрее покончить с этим делом! Поспешно затушив в пепельнице недокуренную сигарету, он взял в руки папку и, раскрыв, поднял поближе к свету пачку разрозненных листов бумаги. Некоторые тексты были написаны от руки, другие напечатаны на машинке.
Майкл продолжил чтение…

Копия фототелеграммы, присланной в Таламаску 
Эроном Лайтнером. 

Отель «Паркер Меридиен», 
Нью-Йорк, август 1989 г. 
Только что закончилась организованная по заданию ордена «случайная встреча» с доктором, лечившим Дейрдре Мэйфейр (с 1983 года). Несколько сюрпризов.
Рукописную расшифровку разговора (машинопись пришлось отдать доктору по его просьбе) завершу на борту самолета в Калифорнию и пришлю позже.
Спешу сообщить несколько интересных фактов и прошу уточнить кое-что в уже имеющемся досье.
Доктор утверждает, что по крайней мере дважды видел Лэшера не рядом с Дейрдре, но в других местах неподалеку от Первой улицы. Одна встреча состоялась в баре на Мэгазин-стрит, где Лэшер материализовался весьма явственно. (Обратите внимание на упоминание об исходящей от него волне тепла и о движении воздуха.)
Кроме того, доктор убежден, что Лэшер пытался помешать ему ввести Дейрдре транквилизатор. А позднее вновь возник перед доктором только затем, чтобы заставить того вернуться на Первую улицу и каким-то образом защитить Дейрдре.
К сожалению, к таким выводам доктор пришел с большим опозданием, ибо в те минуты, когда видел Лэшера, не испытывал ничего, кроме страха. Лэшер не произнес ни слова, телепатического контакта тоже не было. Доктор чувствовал, что призрак отчаянно старается донести до его сознания какое-то сообщение, однако сил у него хватило только на безмолвные появления.
Следует отметить, что доктор ни в коей мере не обладает экстрасенсорными способностями.
Прошу сделать следующее: отыскать в досье и внимательно изучить все сообщения о появлении Лэшера начиная с 1958 года. Если среди них обнаружатся случаи его материализации в отсутствие Дейрдре, необходимо составить их список, включающий подробное описание события, и как можно точнее указать расстояние, на котором в тот момент находилась Дейрдре Мэйфейр.
Пока же могу только предположить, что за последние двадцать лет Лэшеру удалось значительно усилить собственную энергетику (возможно также, что мы недооценивали ее прежде) и что с некоторых пор он обрел способность материализоваться где и когда пожелает.
Я отнюдь не стремлюсь делать скоропалительные заключения, но, боюсь, в данном случае они справедливы. А тот факт, что доктору не удалось в полной мере осознать, чего добивается Лэшер, только подтверждает теорию о том, что в отсутствие экстрасенсорных способностей мой собеседник не мог помочь более явственной материализации призрака.
Если мы вспомним, Петир ван Абель обладал недюжинной энергетикой и богатым воображением мощного природного медиума и к тому же испытывал сильнейшее чувство вины. Что до Артура Лангтри, то он был весьма опытным экстрасенсом. И в обоих случаях Лэшер материализовался в пределах владений семейства Мэйфейр и в непосредственной близости от Анты и Стеллы.
Вопрос состоит в следующем: действительно ли Лэшер может материализоваться где и когда пожелает или речь идет лишь о его способности появляться на определенном расстоянии от ведьмы?
Всегда преданный вам и Таламаске

Эрон. 

P. S. Встреча в Сан-Франциско с Роуан пока не входит в мои планы. Исходя из обстоятельств считаю приоритетной поездку к Майклу Карри. Перед отъездом из Нью-Йорка я разговаривал по телефону с Гандером, который сообщил, что Карри превратился в полуинвалида и живет затворником. Тем не менее, если будут новости относительно Мэйфейров, телеграфируйте мне в отель «Святой Франциск». Я пробуду в Сан-Франциско столько, сколько понадобится, чтобы организовать встречу с Карри и оказать ему посильную помощь.

Дополнение к досье, август 1989 года (рукописный чистовик, выполненный черными чернилами на линованной бумаге) 
Я нахожусь на борту «Боинга-747» и направляюсь на Тихоокеанское побережье. Еще раз перечитав расшифровку, я пришел к выводу, что в рассказе доктора имеется несколько моментов, требующих особого внимания.
Бегло просмотрев досье Мэйфейров, считаю необходимым отметить следующее.
Рита Мей Двайер Лониган слышала голос Лэшера в 1955–1956 годах.
Доктор утверждает, что видел Лэшера довольно далеко от дома на Первой улице.
Полагаю, полезно будет организовать случайную встречу Гандера с Роуан и попытаться выяснить, видела ли когда-либо Лэшера она. Хотя мне это представляется маловероятным…
К сожалению, сам я не имею сейчас такой возможности, ибо занят делом Карри.
Что касается Карри… Уверен, в этом человеке есть нечто совершенно необычное – и дело вовсе не в его опасном приключении…
Гандер прав: Карри очень нужна сейчас наша помощь. Однако я думаю совсем о другом – о том, что он может вступить в наши ряды…
Попробую объяснить, на чем основывается моя уверенность.
1. Я внимательно изучил все публикации, связанные с его сенсационным спасением, и убежден, что Майкл Карри что-то недоговаривает. Похоже, незадолго до этого он почувствовал, что жизнь его зашла в тупик. У меня возникло стойкое ощущение, что этот человек чего-то ждал…
2. Его образование и квалификация. Гандер подтвердил, что Карри специализировался в области истории, мало того – истории европейской. Мы крайне нуждаемся в таких специалистах.
Он несколько слабоват в знании языков, но сейчас не многие обладают способностями к языкам.
3. Самым сложным на сегодня остается вопрос: как мне встретиться с Карри? Ах, если бы все Мэйфейры вдруг исчезли – хотя бы на время! Я не могу заниматься делом Карри и постоянно думать о Роуан.

Майкл быстро перелистал содержимое последней папки. В ней были собраны все посвященные ему статьи, многие из которых он уже читал. Здесь же лежали два его портрета – глянцевые фотографии, сделанные корреспондентами «Юнайтед пресс интернэшнл», и напечатанная на машинке биография, составленная на основании все тех же публикаций.
Что ж, историю жизни Майкла Карри он знал достаточно хорошо. Отложив папку в сторону, он закурил и вновь взял в руки рукописный отчет о встрече Эрона с доктором в отеле «Паркер Меридиен».
Почерк Эрона он разбирал с легкостью. Все описания Лэшера были аккуратно подчеркнуты. Закончив чтение, Майкл пришел к выводу, что полностью согласен с мнением Лайтнера.
Чуть помедлив, Майкл встал и, прихватив с собой папку, направился к стоявшему в комнате письменному столу. Записная книжка в кожаном переплете лежала там, где он ее и оставил. Майкл сел за стол и на несколько минут словно застыл, слепо глядя прямо перед собой, не замечая ни ветерка с реки, игравшего легкими занавесками, ни черноты ночи, сгустившейся за окном, ни подноса с нетронутым ужином под серебряными колпаками, заботливо поставленного перед большим креслом…
Наконец он собрался с мыслями, взял ручку и начал писать:
«Мне было шесть лет, когда я увидел Лэшера в церкви. Он стоял за яслями. Это случилось в рождественские дни, если не ошибаюсь, 1947 года. Дейрдре, наверное, была примерно одного возраста со мной и могла быть тогда в церкви. Однако я почему-то почти уверен, что ее там не было.
Могла она присутствовать и в городском Концертном зале, где Лэшер появился передо мной в следующий раз. Однако я не могу утверждать это наверняка, как любит говорить Эрон.
Уверен в одном: само по себе его появление никоим образом не может быть связано с Дейрдре, ибо до тех пор я ее ни разу не видел – ни в саду особняка на Первой улице, ни где-либо еще.
Мои воспоминания о встречах с Лэшером Эрон, конечно, уже записал. На мой взгляд, его предположение о том, что близость ведьмы отнюдь не является обязательным условием для материализации этого призрака и что Лэшер способен появляться везде, где пожелает, вполне справедливо.
Остается ответить лишь на один вопрос: почему? Почему им избран был именно я?
Что касается других аспектов моей связи с историей Мэйфейров, то здесь загадок и странностей еще больше.
Не знаю, насколько это важно, но я хорошо знаком с Ритой Мей Двайер Лониган. Мы вместе с ней и Марией Луизой развлекались на речном теплоходе «Президент» в тот вечер, когда Рита Мей напилась со своим дружком Терри О’Нилом. За это девчонку и отправили в школу Святой Розы, где она познакомилась с Дейрдре. Я очень хорошо помню отъезд Риты Мей.
Разве это ничего не значит?
Есть еще кое-что. Нельзя исключить вероятность того, что кто-то из моих предков работал в Садовом квартале. Я понятия не имею, чем они занимались, но… Моя бабка по отцовской линии была сиротой и воспитывалась в приюте Святой Маргариты. Не думаю, что она знала, кто ее отец, но что, если ее мать работала горничной в особняке на Первой улице?.. Нет, от таких предположений недолго и с ума сойти.
А теперь посмотрим, как в этом семействе решали, так сказать, вопрос размножения. Если бы речь шла о лошадях или собаках, вполне уместно было бы использовать такие термины, как инбридинг, чистопородное разведение или селекция.
Из поколения в поколение лучшие представители мужского пола спаривались с ведьмами, развивая и усиливая таким образом определенные свойства и черты характера, в первую очередь, конечно, экстрасенсорные способности. Но ведь есть и другие особенности личности. Если я правильно понял то, что написано в этом чертовом досье, Кортланд был отцом не только Стеллы и Роуан. С таким же успехом он мог быть и отцом Анты, хотя все были уверены, что она дочь Лайонела.
Идем дальше. Если отцом Мэри-Бет был Джулиен… Черт! Нужно было разложить все это по полочкам на компьютере и составить нечто вроде схемы – именно с точки зрения инбридинга. А при наличии фотографий можно привлечь новейшие достижения в области генетики. Нужно рассказать об этом Роуан – она поймет лучше других. Кстати, когда мы с ней разговаривали, Роуан говорила что-то о непопулярности генетики. Людям не нравится думать, что кто-то может предопределять их судьбу, генетически программировать… То есть я опять прихожу к вопросу о свободе воли, а именно эта свобода и стала одной из причин того, что я едва не свихнулся.
Как бы то ни было, Роуан во всех отношениях можно считать высшим достижением генетики: высокая, стройная, сексуальная, обладающая отменным здоровьем и блестящим умом, сильная, способная добиться успеха во всем… Она обладает телекинетическим даром, способностью отнимать жизни на расстоянии, но вместо этого становится врачом, можно сказать гением медицины, и эти жизни спасает… И тут мы снова сталкиваемся со свободой человеческой воли… Свободой выбора.
Но о какой свободе выбора могу говорить я? И что имел в виду Таунсенд, сказав, что «все предопределено и спланировано»? Господи! Как разобраться во всем этом?
Быть может, я связан с этими людьми благодаря ирландским слугам, работавшим в особняке? Или члены этой семейки просто находят кого-то на стороне, когда для усиления жизнеспособности рода им требуется вливание новой крови? Но эту миссию с успехом способны выполнить герои-пожарные и копы, которых так любит Роуан. Зачем им я? Почему именно мне суждено было утонуть? Впрочем, я до сих пор не уверен в их причастности к моему приключению. И тем не менее только мне Лэшер позволял видеть его.
Боже милостивый! Я никогда не смогу найти объяснение всем этим странностям! А что, если я и не должен был утонуть, ибо изначально был предназначен судьбой для Роуан? Что, если причина моего спасения именно в этом? К тому же я не могу смириться с мыслью о предопределенности. Потому что, будь моя смерть в морских волнах предопределена, предопределено могло быть еще очень и очень многое. А это ужасно!
Я не в силах читать досье Мэйфейров и думать о том, что трагические события, произошедшие в их семье, были неизбежны, что Дейрдре суждено было вот так умереть…
Можно писать обо всем этом еще три дня, бесконечно размышлять, гадать, выдвигать одну версию за другой… Но я просто схожу с ума. И до сих пор не могу отыскать хоть одну зацепку, чтобы понять, в чем смысл портала, – или это был обычный дверной проем? Не знаю!!! Ни единого проблеска в понимании значения этого образа! Равно как и в поисках числа, которое может иметь хоть какое-то отношение к моему видению… Разве что это было число тринадцать? Тогда…
Далее. Если допустить, что дверной проем – это вход в особняк на Первой улице… Или сам особняк – своего рода портал… Нет, ерунда. По-моему я скоро дойду до ручки.
Что до психометрических способностей… Понятия не имею, зачем они мне и что с ними делать. Может, стоит рискнуть и дотронуться до Лэшера, когда он материализуется передо мной в следующий раз? Что, если удастся узнать, кто он на самом деле, откуда приходит и чего добивается от ведьм? Сомневаюсь, что он позволит коснуться себя.
Конечно, попав в особняк на Первой улице, я сниму перчатки и прикоснусь ко всем предметам, так или иначе связанным с историей Мэйфейрских ведьм. Надеюсь, что нынешняя хозяйка дома, Роуан, не станет возражать. Откровенно говоря, сама по себе такая перспектива приводит меня в ужас. Я не воспринимаю визит в особняк как шаг к завершению возложенной на меня миссии. Нет, это не более чем непосредственный контакт с бесчисленным множеством предметов, поверхностей, даже образов… и кроме того… впервые в жизни меня пугает мысль о том, что придется трогать вещи, принадлежавшие мертвым. И все же я должен попытаться… Я обязан использовать любую возможность.
Уже почти девять часов, а Эрона до сих пор нет. За окнами так темно и тихо, что жуть берет. Не хочу уподобляться герою Марлона Брандо из фильма «В порту», но пение сверчков тоже нагоняет на меня страх. Я вздрагиваю от каждого шороха и старательно обхожу взглядом развешенные по стенам картины и зеркала, боясь увидеть в них нечто ужасное…
Я ненавижу собственный страх!
И у меня больше нет сил томиться в ожидании. Конечно, было бы глупо рассчитывать на то, что Эрон появится сразу, как только я закончу читать досье. Но похоронная церемония давно закончилась, и Лайтнер не может не знать, что я жду его, что меня мучают мысли о Мэйфейрских ведьмах, от которых щемит сердце. Но я жду. Потому что обещал дождаться его, потому что он не позвонил и потому, что мне необходимо увидеться с Роуан.
Эрону придется поверить мне на слово, что я непременно вернусь и тогда мы все обсудим. Но это будет завтра, а если понадобится, то и послезавтра… А сегодня я должен встретиться с Роуан!
И последнее. Если я сейчас закрою глаза и попытаюсь воссоздать в памяти свое видение, – точнее, ощущения, ибо фактические подробности давно забылись, – уверен, что те люди, с которыми я тогда встретился, по-прежнему будут казаться мне хорошими и добрыми. Я вернулся ради какой-то высшей цели. И согласие выполнить эту миссию стало проявлением моей свободной воли.
Признаюсь, меня приводит в отчаяние собственная неспособность постичь смысл образа дверного проема – или портала? – и уловить значение числа тринадцать. И все же меня не покидает чувство, что люди там, наверху, были хорошими.
К Лэшеру это ни в коей мере не относится, ибо он, несомненно, разрушил жизнь нескольких женщин. Возможно, он уничтожил всех, кто когда-либо осмелился ему сопротивляться. И вопрос Эрона о том, каковы цели этого существа, остается актуальным. Это создание вытворяет что хочет. Но почему я назвал его созданием? Кто его создал? Тот же, кто создал и меня? Но кто именно? Кто – или что? – служит источником нашего бытия?
Источником служит зло.
Что означала его улыбка тогда, в церкви, когда мне было шесть лет? Позволит ли он коснуться себя и постичь его цели? А если позволит?
И вновь на память мне приходят слова «предназначено», «предопределено» и «спланировано». И эти слова сводят меня с ума. Все мое существо восстает против них. Такие понятия, как «миссия», «судьба» или «великая цель», связаны со смелостью, героизмом, со свободой выбора и свободой воли, в то время как «предназначение» и «предопределение» способны лишь наполнить душу отчаянием.
Как бы то ни было, в данный момент я весьма далек от отчаяния. Меня сводит с ума неизвестность, я не в силах больше оставаться в этой комнате, я страстно, всем существом своим рвусь к Роуан. А кроме того, я горю желанием собрать воедино все разрозненные сведения и факты и выполнить возложенную на меня миссию, ибо уверен, что принял ее на себя именно потому, что во мне самом еще осталось что-то хорошее.
Не знаю почему, но мне вдруг вспомнился Гандер и то, как он произнес: «Предположения, предположения и догадки…»
Как жаль, что Эрона сейчас нет рядом. Он мне нравится. Честно. Они все мне очень симпатичны. Я понимаю и высоко ценю то, что они здесь делают. Не каждому по душе сознавать, что за ним следят, фиксируют каждый его шаг, подсматривают и подслушивают… Но я понимаю, ради чего все это. И Роуан поймет. Не может не понять.
Их уникальное досье бесценно, это документ огромной важности. И стоит мне только задуматься, представить, как глубоко я сам увяз в этой истории, как причудливо объединила нас судьба с того далекого момента, когда это призрачное существо впервые взглянуло на меня из-за низкой ограды, я благодарю Бога за то, что эти люди есть, что они рядом и, по их собственному выражению, «наблюдают»…
Ибо в противном случае… Роуан непременно со мной согласится. Она поймет. Возможно, даже лучше, чем я, поскольку ей будет дано увидеть то, чего не вижу я. И кто знает, быть может, именно это и было предопределено… Но я опять возвращаюсь на круги своя…
Эрон! Вернись скорее, Эрон!»

28

Машина медленно отъехала от ворот, оставив ее одну. Сомкнувшуюся вокруг тишину нарушал только шелест листвы над головой. Более запущенного и негостеприимного дома ей еще видеть не доводилось. Безжалостный свет уличного фонаря, словно полная луна, пробивался сквозь кроны деревьев и падал на потрескавшиеся плиты дорожки, на выщербленные мраморные ступени, усыпанные мертвыми листьями, на когда-то белые колонны с каннелюрами, с которых теперь свисали клочья облупившейся краски, открывая взору черные пятна гнили, на рассыпающиеся от старости, покоробившиеся доски террасы. Дверь особняка была оставлена незапертой. Внутри слабо мерцал тусклый свет.
Она медленно окинула взглядом закрытые ставнями окна, густые заросли заброшенного сада. Мелкий дождик, начавшийся еще в тот момент, когда она вышла из отеля, теперь превратился в некое подобие оседающего тумана, придававшего влажный блеск асфальту мостовой и застывавшего каплями на листьях огромных старых деревьев.
«В этом доме жила моя мать, – думала она. – Здесь родилась ее мать, а до того – мать ее матери. Здесь стоял гроб Стеллы, и Элли сидела возле него…»
Да, все происходило именно в этом особняке, хотя за весь вечер ей так и не удалось выяснить детали. Они пили коктейль, ели салаты и какие-то острые, щедро сдобренные специями блюда, но в ответ на робкие попытки узнать хоть какие-то подробности она слышала только: «Карлотта сама тебе обо всем расскажет…»; «…После того как ты поговоришь с Карлоттой…» – и так далее, в том же духе.
Интересно, это для нее была открыта сейчас дверь? Ради нее оставлены незапертыми ворота? Слабо освещенный изнутри проем двери конусообразно сужался кверху и походил на гигантскую замочную скважину. Где-то она уже видела такой проем… Ах да, на фронтоне усыпальницы на Лафайеттском кладбище. Какая ирония судьбы! Ведь для матери этот особняк фактически превратился в склеп задолго до ее смерти.
Теплый дождь не смог прогнать висящую в воздухе духоту. Быть может, спасение принесет подувший с реки ветерок – ласковый, восхитительно пахнущий дождем и свежестью? Прощаясь с ней возле отеля, всего в нескольких кварталах от особняка, они называли его речным бризом. Но одновременно с запахом дождя она улавливала еще какой-то аромат – тяжелый, тягучий и густой аромат незнакомых цветов, совершенно не похожий на те, что окружали ее прежде.
У нее не было сил сопротивляться его усыпляющему воздействию, и она словно застыла, ощущая себя едва ли не обнаженной в костюме из тонкого шелка, пытаясь получше рассмотреть утопавший в тени дом, стараясь глубоко вдохнуть и замедлить поток проносящихся в голове воспоминаний о том, что пришлось увидеть и пережить за прошедший день, о событиях, смысл которых она так и не смогла постичь до конца.
«Моя жизнь сломана, – думала она, – разорвана пополам. И все, что было в прошлом, уходит навсегда, уплывает, как сорвавшееся с якоря судно, несущееся по волнам времени к горизонту – демаркационной линии между тем, что безвозвратно утратило свое значение, и тем, что во веки вечные останется исполненным смысла.
Но почему, Элли, почему? Ради чего мы были оторваны от всего этого и жили в полной изоляции от них?  Ради чего, если они все знали? Знали о нашем существовании, знали наши имена, знали, что я ее дочь! В чем дело? Что все-таки происходит? Их сотни, и все они без конца произносят одну и ту же фамилию: Мэйфейр!..»
– После разговора с Карлоттой приходите в наш офис – он в центре города, – пригласил ее Пирс. Этот розовощекий молодой человек, сказали ей, один из компаньонов в фирме, основанной много лет назад еще его прадедом.
– И дедом Элли, как вы знаете, – добавил Райен, обладатель белоснежной шевелюры и словно высеченного из мрамора лица, кузен Элли.
Нет, она этого не знала. Как не знала и многого другого – не знала, кто есть кто и кто кому кем приходится, не знала, откуда они вообще все взялись, как жили прежде и живут сейчас… А главное, она не знала и не могла понять, почему до сих пор ее держали в полном неведении. Ее охватила горечь. Кортланд один, Кортланд другой… а еще Джулиен, Клэй, Винсент, и Мэри-Бет, и Стелла, и Кэтрин…
Как прекрасна, как музыкальна речь южан. Роуан наслаждалась ее глубоким, насыщенным звучанием, как наслаждается сейчас ароматом, которым пропитан воздух, или теплом, окутывающим ее с головы до ног, отчего даже невесомая шелковая блузка кажется непомерно тяжелой.
Неужели там, за приоткрытой дверью, она наконец получит ответы на все мучительные вопросы? Неужели за этим порогом лежит ее будущее? Кто знает?.. Быть может, стоит только вернуться в привычный мир – и сегодняшний день, лишенный в воспоминаниях столь мощно воздействующих на нее сейчас магии и очарования, останется лишь одной из малозначимых страниц в книге жизни… Нет, едва ли. Ибо то, что она испытывает в эти мгновения, не может пройти бесследно. Не говоря уже о каждой минуте, проведенной в кругу семьи. Прежние амбиции и желания остались в далеком прошлом, уступив место стремлению познать волшебство юга, историю, кровное родство и щедро предлагаемую любовь…
Интересно, понимали ли они, как чарующе-соблазнительно звучат для нее их приглашения в гости, обещания долгих бесед и подробных рассказов о семье, о родственных связях и духовной близости?
Духовная близость… Разве могут они представить, сколь непривычно для нее такое словосочетание! В холодном мире равнодушия и эгоизма она росла подобно экзотическому цветку, помещенному под стеклянный колпак, лишенному естественного солнечного света, не знающему настоящей земли и никогда не ощущавшему, как струятся по его листьям капли дождя.
Однажды Майкл назвал Калифорнию чересчур стерильной – и был прав. Тому, кто провел там всю жизнь, трудно представить, что есть на свете иные места, где каждый звук, каждый цвет наполняют душу радостью, где все запахи сродни волшебному дурману и где воздух кажется живым, самостоятельно дышащим существом.
«В своей профессии, – размышляла Роуан, – я постоянно имела дело с внутренним миром – миром внутренних органов и полостей. И только в комнатах, где в ожидании исхода операции плакали, смеялись и перешептывались между собой целые кланы родственников моих пациентов, доводилось мне сталкиваться с внутренним миром совсем иного рода – основанным на духовном единении многих и многих поколений одной семьи».
«Ты хочешь сказать, что Элли никогда не упоминала имени своего отца? Что она не рассказывала тебе ни о Шеффилде, ни о Райене, ни о Грейди, ни о…»
На все подобные вопросы ответ у нее был один: «Нет».
А ведь сама Элли приезжала сюда. И присутствовала на похоронах тети Нэнси (одному богу известно, кто такая эта тетя Нэнси), а после церемонии вместе с другими сидела в том же ресторанчике. «Вот наша дочь. Она врач», – с гордостью говорила она, показывая им фотографию Роуан, которую всегда носила с собой в сумочке. Незадолго до смерти – в то время она уже постоянно находилась под действием наркотических препаратов – Элли произнесла несколько слов, смысла которых Роуан не поняла: «Как бы мне хотелось, чтобы они позволили мне вернуться домой… Но они не могут… Не могут…»
Родственники проводили Роуан до отеля. Но едва она поднялась в номер, чтобы принять душ и переодеться, горечь накатила такой волной, что не осталось сил не только подумать, но даже разрыдаться. Да, наверное, многие из них с радостью готовы были освободиться от всего этого, вырваться из гигантской паутины кровных уз и общих воспоминаний. Но Роуан с трудом могла представить себе, как такое возможно.
Впрочем, это лишь одна сторона проблемы – приятная: объятия, обещания, беседы…
Но что ждет ее там, за порогом дома? Какие истины откроются перед ней? Получит ли она ответ на один из главных вопросов – узнает ли наконец имя своего настоящего отца? Ибо никто из них не смог – или не пожелал? – его назвать: «Карлотта сама скажет… Спроси лучше у нее…»; «…Я был слишком мал, когда ты родилась…»; «Честно говоря, папа никогда не упоминал…».
С того места, где она сейчас стояла, Роуан не могла видеть террасу, на которой, если верить их рассказам, мать провела последние тринадцать лет своей жизни. О чем она думала, что чувствовала?..
«Мне кажется, она не испытывала страданий…» – вспомнились вдруг чьи-то слова.
Что ж. Остается только толкнуть створку ворот, войти и подняться по мраморным ступеням к двери особняка, которая специально для нее оставлена полуоткрытой. А почему бы и нет? Желание познать все темные тайны, которые хранил этот дом, достигло такого накала, что Роуан забыла даже о Майкле. Да и разве мог он помочь ей в таком деле?
И вдруг, словно в полусне, Роуан увидела, что свет внутри стал ярче и в проеме возник силуэт пожилой женщины.
– В конце концов, войдешь ты или нет, Роуан Мэйфейр? – Низкий голос звучал твердо и отчетливо, в нем явственно слышался ирландский акцент.
Она толкнула створку ворот, но та едва подалась. Кое-как протиснувшись в щель, Роуан медленно поднялась по скользким ступеням и оказалась на площадке перед входом; старые доски слегка прогибались под ее ногами. Карлотты у двери уже не было, но, войдя в холл, Роуан увидела в дальнем его конце неясную фигуру, смутно вырисовывавшуюся на фоне света, лившегося из какого-то просторного помещения.
Она направилась в ту сторону, миновала высокую лестницу на второй этаж. Там, наверху, все тонуло во мраке и разглядеть что-либо было невозможно. Чуть дальше, справа, располагалась гостиная. Свет уличных фонарей, падавший внутрь, окрашивал ее в мертвенно-белые тона, отражался от пола и мебели.
Дверь слева была плотно прикрыта. Пройдя мимо нее, Роуан очутилась в полосе света и наконец вошла в большую комнату, оказавшуюся столовой.
На овальной формы столе стояли две свечи, и пляшущие язычки их пламени позволяли, как ни странно, достаточно хорошо рассмотреть внутреннее убранство и настенную роспись, изображавшую какие-то сельские пейзажи: огромные дубы, свисающие сверху плети мхов, изрезанные бороздами поля.
Когда Роуан оглянулась, холл показался ей непомерно длинным, а входная дверь в противоположном его конце чересчур огромной – создавалось впечатление, что она занимает всю поперечную стену.
Она перевела взгляд на сидевшую у стола женщину. На фоне темных стен густые волнистые волосы, обрамлявшие лицо Карлотты, казались ослепительно белыми, а в круглых стеклах очков зловеще отражались красные пятна горевших свечей.
– Садись, Роуан Мэйфейр, – пригласила она. – Мне предстоит поведать тебе о многом.
Не то из упрямства, не то из безграничного любопытства Роуан еще раз медленно обвела взглядом комнату. Бархат портьер заметно потерся, а кое-где зиял дырами; ковер на полу во многих местах давно утратил ворс, и теперь там отчетливо были видны нити основы; от матерчатой обивки стульев с резными спинками исходил запах застарелой пыли – впрочем, этим запахом, казалось, было пропитано здесь абсолютно все.
Но к нему примешивался и другой аромат, пробудивший в Роуан воспоминания о лесе, о ярком солнце и, как ни странно, о Майкле, – восхитительный аромат старого, прогретого за день дерева. Майкл, опытный столяр-краснодеревщик, понял бы ее сейчас как никто. Особую прелесть этой смеси запахов придавал и слабый аромат восковых свечей.
Люстра под потолком не горела, но в гранях ее хрустальных подвесок причудливо преломлялись отблески света.
– Она требует слишком частой смены свечей, – объяснила Карлотта. – А я уже слишком стара, чтобы забираться так высоко. Да и Эухения тоже. – Она коротко кивнула головой куда-то в сторону.
Роуан вздрогнула и обернулась. Только сейчас она заметила в темном дальнем углу призрачно вырисовывающуюся фигуру чернокожей служанки с коротко стриженными волосами и желтоватого оттенка глазами. Женщина стояла в густой тени, поэтому разглядеть какие-либо детали было практически невозможно. Роуан видела только заляпанный пятнами передник и сложенные на нем руки.
– Ты можешь идти, милая, – обратилась к служанке Карлотта. – Если, конечно, моя дорогая родственница не пожелает чего-нибудь выпить. Но у тебя ведь нет такого желания, Роуан? Или я ошибаюсь?
– Нет-нет, спасибо, мисс Мэйфейр, мне ничего не нужно, – поспешила отказаться Роуан.
– Зови меня Карлоттой или Карл – как тебе удобнее. Слишком много среди нас мисс Мэйфейр.
Старая негритянка обогнула стол, прошла мимо камина и скрылась за дверью, ведущей в холл. Карлотта проводила ее взглядом, словно, прежде чем продолжить разговор, хотела убедиться в том, что они с Роуан остались одни.
Неожиданно послышавшийся шум показался Роуан знакомым, хотя она никак не могла сообразить, что именно могло его вызвать. Потом раздался лязг захлопывающейся двери и следом – глухой рокот мотора, как будто некая машина в глубине дома тащила что-то очень тяжелое.
– Это же лифт, – прошептала Роуан.
Карлотта внимательно прислушивалась к доносившимся извне звукам. В обрамлении пышных волос ее изрезанное морщинами лицо показалось Роуан сморщенным и слишком маленьким. Тихий щелчок остановившегося лифта вывел старуху из оцепенения, она повернулась и жестом указала Роуан на стул, одиноко стоявший возле длинной стороны стола.
Роуан прошла и заняла предложенное место, спиной к выходившим в сад окнам. Чуть повернув стул, она оказалась лицом к лицу с Карлоттой, а когда подняла взгляд повыше, то увидела еще один пейзаж – богатый плантаторский дом с белыми колоннами на фоне невысоких округлых холмов.
К ее великому облегчению, стекла очков Карлотты уже не отражали красных язычков пламени – они были чистыми и прозрачными. На мисс Карл было темное платье с длинными, отделанными кружевом рукавами. В тонких узловатых пальцах она сжимала обтянутую бархатом коробочку.
– Это принадлежит тебе, – сказала Карлотта и резким движением толкнула коробочку по столу в сторону Роуан. – Этот изумруд, и этот дом, и земля, на которой он стоит, и вообще все, что имеет здесь хоть какую-нибудь ценность. Кроме того, теперь ты владеешь состоянием, раз в пятьдесят, если не в сто, превышающим то, которым обладала прежде. Откровенно говоря, его истинных размеров на сегодняшний день я не знаю. Но прежде, чем ты вступишь в свои права, внимательно выслушай то, что я намерена тебе рассказать.
Она на минуту умолкла и пристально взглянула молодой женщине в лицо. В эти мгновения Роуан с особенной остротой ощутила ее неподвластность времени – не только голос, но и вся манера поведения Карлотты не могли принадлежать столь пожилому человеку. Впечатление было настолько сильным, что внушало почти суеверный страх – как будто совсем юная душа загадочным образом оказалась запертой в древнем теле и заставляла его действовать в абсолютном несоответствии с внешним обликом.
– Нет, – словно в ответ на невысказанные мысли Роуан откликнулась Карлотта, – я стара. Я и вправду очень стара. Единственное, что до сих пор удерживало меня на этом свете и заставляло жить, это ожидание ее смерти и того события, которое страшило меня больше всего, – твоего приезда. Я надеялась, что у Элли впереди долгая жизнь, я молилась, чтобы она смогла удерживать тебя вдали от этого дома еще многие и многие годы, пока Дейрдре окончательно не сгниет в своей могиле и пока не разорвется цепь. Но… Судьба распорядилась иначе. Элли умерла. И никто даже словом не обмолвился мне о ее смерти.
– Такова была ее последняя воля, – сказала Роуан.
– Знаю, – со вздохом ответила Карлотта. – Знаю. Но меня потрясло не то, что мне не пожелали сообщить о ее кончине. Ударом стала сама ее смерть. Что ж. Чему быть – того не миновать.
– Она сделала все возможное, чтобы воспрепятствовать моему приезду, – призналась Роуан. – Она заставила меня подписать документ с обязательством никогда не возвращаться в Новый Орлеан. Но я нарушила данное ей обещание.
Карлотта молчала.
– Мне очень хотелось сюда поехать, – пояснила Роуан и уже совсем другим, почти умоляющим тоном спросила: – Ну почему, почему вы так стремились удерживать меня как можно дальше отсюда? Неужели причина столь ужасна и за всем этим скрыта какая-то страшная тайна?
Пожилая женщина, по-прежнему не говоря ни слова, изучающе смотрела на Роуан.
– Ты сильная, – наконец прервала она молчание. – Такая же сильная, как моя мать.
Роуан не ответила.
– У тебя ее глаза, – продолжала Карлотта. – Кто-нибудь сказал тебе об этом? Или все они слишком молоды, чтобы помнить, какой она была?
– Я не знаю.
– Расскажи мне, что ты успела увидеть ее глазами, – настаивала мисс Карл. – Скажи, видела ли ты нечто такое, чего не должна была видеть?
Роуан вздрогнула. В первое мгновение она решила, что неправильно поняла вопрос. Но уже через секунду ее осенило: она вспомнила о призраке, появившемся в доме той ночью, и о том странном сне в самолете, когда некто невидимый осквернял ее своими прикосновениями.
Смущенная и обескураженная, она взглянула в лицо Карлотте, и вдруг, к своему удивлению, увидела, что та улыбается. Но в этой улыбке не было ни горечи, ни торжества – только смирение и покорность судьбе. Потом лицо женщины вновь приняло серьезное выражение, а в глазах засветилась печаль.
– Значит, он уже приходил, – тихо вздохнув, констатировала она. – И завладел тобою.
– Я ничего не понимаю, – отозвалась Роуан. – Пожалуйста, объясните.
Ответа не последовало. Пришлось объяснять Роуан:
– Это был мужчина, стройный, элегантный. Он появился в три часа ночи, в то самое время, когда умерла моя мать. Я видела его так же отчетливо, как сейчас вас. Но это длилось всего мгновение.
Карлотта не смотрела на нее. Роуан даже показалось, что глаза женщины закрыты, но потом она поняла, что та просто опустила взгляд.
– Это был он, – наконец заговорила она. – Тот, кто лишил разума твою мать, а до того – мать твоей матери. Тот, кто служил моей матери и управлял всеми, кто ее окружал. Они рассказали тебе о нем? Они тебя предупредили? Предостерегли?
– Они не сказали ни слова.
– Это потому, что они ничего не знают и, кажется, наконец поняли это. Возможно, теперь они сделают то, что должны были сделать давным-давно: оставят нас наедине с нашими тайнами.
– Но кто это был? И почему он пришел именно ко мне? – Роуан вновь вспомнила свой сон в самолете, однако связать воедино все эти события никак не могла.
– Потому что не сомневается, что отныне ты принадлежишь ему. Что ты в его власти, что он может любить тебя, прикасаться к тебе и управлять тобой, обещая взамен вечную преданность.
Краска бросилась Роуан в лицо. Прикасаться… Она словно вновь очутилась в призрачной атмосфере сна.
– Он будет уверять тебя, что все как раз наоборот, – продолжила Карлотта. – Будет нашептывать тебе льстивые слова, говорить, что он твой раб, что Дейрдре послала его к тебе. Но все это ложь, моя дорогая, бесстыдная ложь. На самом деле он подчинит тебя своей воле и, если ты откажешься выполнять его приказания, лишит тебя разума. Именно так он поступил с ними… – Она на миг замолчала и нахмурилась, по-прежнему старательно отводя глаза и глядя в стол. Потом заговорила вновь: – Со всеми. За исключением тех, у кого хватило силы управлять им, превратить в своего раба и использовать в собственных интересах… Удовлетворять с его помощью греховные желания и порочные наклонности, – едва слышно добавила она.
– Объясните подробнее, пожалуйста, – попросила Роуан.
– Он уже прикасался к тебе – ведь так?
– Не знаю…
– Неправда, знаешь, Роуан Мэйфейр. И румянец на твоих щеках тому доказательство. Тогда позволь мне спросить тебя, моя девочка, моя независимая, самостоятельная девочка, которая познала многих мужчин, но всегда выбирала их сама. Сумел ли он доставить тебе большее удовольствие, чем любой из твоих смертных знакомых? Не спеши. Подумай, прежде чем ответить. Он будет утверждать, что никто из смертных не может сравниться с ним в этом искусстве. Но так ли это? Ибо цена его любви и ласки слишком высока.
– Но я думала, это всего лишь сон!
– И все же. Ведь ты его видела.
– Да, но то было сутками раньше. А касался он меня лишь во сне. Это ведь нечто совсем другое.
– Его посещения не прекращались до самой ее кончины, – с горечью сказала Карлотта. – И никакие лекарства не могли это предотвратить. Каким бы бессмысленным ни был ее взгляд, какой бы безразличной ко всему она ни казалась… Стоило ей только оказаться ночью в постели, он моментально оказывался рядом и своими ласками доводил ее до исступления, заставлял метаться и извиваться – словом, вести себя подобно дешевой шлю… – Карлотта оборвала себя на полуслове, но вдруг губы ее изогнулись в неожиданной улыбке. – Тебе неприятно слышать такие подробности? Ты сердишься на меня за то, что я все это тебе рассказываю? Думаешь, зрелище было приятным?
– Я думаю, что она была больна, безумна и что природа человеческая такова…
– Нет, дорогая моя, ты ошибаешься, в их связи не было ничего человеческого.
– Вы хотите, чтобы я поверила, что видела призрака, что этот призрак ласкал мою мать и что я, так сказать, получила его в наследство?
– Вот именно. И умерь свой гнев. Свой весьма опасный гнев.
Роуан опешила, охваченная смущением и страхом.
– Вы читаете мои мысли! И читали их в течение всего нашего разговора!
– Да. По крайней мере, стараюсь. Хотелось бы, однако, видеть их более отчетливо. Твоя мать отнюдь не была в этом доме единственной, кто обладал способностями. Мне было предназначено унаследовать изумруд тремя поколениями раньше. А его я увидела впервые еще в трехлетнем возрасте, причем совершенно отчетливо и столь явственно, что он мог взять меня за руку и даже поднять. Да-да, я ощущала исходящее от него тепло. Но я отказалась подчиниться его воле. Я отвернулась от него и велела убираться туда, откуда он пришел, – в ад. И чтобы противостоять ему, я использовала все свои силы и способности.
– И теперь я получаю в наследство этот изумрудный кулон только потому, что могу видеть его?
– Он переходит к тебе потому, что ты ее единственная дочь. Иного выбора быть не может. Изумруд стал бы твоим независимо от величины дарованных тебе способностей. Но теперь это не важно, ибо в действительности ты обладаешь поистине мощной силой. – Карлотта вновь помолчала, окинула Роуан внимательным взглядом и продолжила: – Ты непредсказуема, да, возможно, даже неуправляема, порой поступаешь непоследовательно и противоречишь сама себе, но ты сильна, очень сильна.
– Не следует меня переоценивать, – тихо произнесла Роуан.
– Много лет назад Элли рассказала мне о твоих способностях – о том, как от одного твоего взгляда увядали цветы или закипала вода… Она плакала и говорила, что ты гораздо более одаренная ведьма, чем Анта или Дейрдре. Она просила меня о помощи, ибо не знала, как поступить. «Удерживай ее возле себя как можно дольше, – посоветовала я. – Не позволяй вернуться в родной дом. Постарайся, чтобы она никогда не узнала правду и не научилась пользоваться своей силой».
Роуан тяжело вздохнула. Упоминание об Элли, о том, что она приезжала сюда и рассказывала о ней, в то время как она, Роуан, пребывала в полном неведении, вызвало в груди ноющую боль. Одна, отрезанная от всех, она жила в полной изоляции, а они – и даже эта гнусная, подлая старуха – оставались здесь…
– Да, ты права, и я вновь ощущаю твой гнев, твою обиду на меня за то зло, которое я, как ты считаешь, причинила твоей матери.
– Я вовсе не хочу злиться или обижаться на вас, – тихо ответила Роуан. – Я только пытаюсь понять, почему меня увезли отсюда…
Карлотта вновь погрузилась в задумчивое молчание, поглаживая рукой футляр с изумрудным кулоном. Потом пальцы ее сомкнулись на нем и замерли. Роуан вспомнились вдруг сложенные руки Дейрдре, лежащей в гробу.
Она поспешно перевела взгляд на дальнюю стену комнаты, где над камином была нарисована панорама бескрайнего неба.
– Но неужели мои слова не принесли тебе хоть некоторое утешение? – спросила Карлотта. – Разве не мучил тебя все эти годы вопрос, может ли еще кто-то подобно тебе читать чужие мысли или предвидеть чью-то скорую смерть? И кто еще способен силой одного только гневного взгляда заставить другого человека попятиться и бежать от тебя без оглядки? Посмотри на эти свечи. Ты можешь приказать пламени погаснуть или вспыхнуть вновь. Так попробуй же, сделай что-нибудь!
Однако Роуан не шелохнулась. Неотрывно глядя на язычки пламени, она дрожала с головы до ног.
«Ах, если бы вы только могли знать, – думала она в тот момент, – что я на самом деле могу с вами сделать…»
– А я знаю, ибо отчетливо ощущаю твою силу. Потому что обладаю не меньшей силой сама, – во всяком случае, я всегда была сильнее Анты и Дейрдре. И только благодаря этому могла держать его в повиновении в этом доме и не позволить расправиться со мной. Только благодаря этому я тридцать лет не подпускала его к дочери Дейрдре. Заставь свечи погаснуть и зажги их вновь. Я хочу видеть, как ты справишься с такой задачей.
– Нет. И прекратите свои игры. Скажите то, что должны и хотели мне сказать. Перестаньте мучить меня, ведь я не сделала вам ничего плохого. Объясните наконец, кто он и почему вы разлучили меня с родной матерью.
– Но я уже все объяснила. Я разлучила вас во имя твоего спасения – только затем, чтобы удержать тебя вдали от него и от его проклятого изумруда, от страшного наследия и благосостояния, основанного на насилии и бесстыдном вмешательстве в личную жизнь. – Голос Карлотты звучал тихо, но твердо. – Я разлучила вас, чтобы сломить волю Дейрдре, лишить ее опоры и возможности общения с тобой, помешать ей каплю за каплей вливать в тебя свою истерзанную страданиями душу и в минуты слабости и отчаяния превращать тебя в послушную марионетку.
Буквально замороженная гневом, Роуан хранила молчание. Перед ее мысленным взором возникла черноволосая женщина, покоящаяся в гробу. Она вновь увидела старое Лафайеттское кладбище, но теперь оно было темным, пустым, заброшенным…
– В течение тридцати лет ты росла и взрослела вдали от этого дома и поселившегося в нем порока. И превратилась в сильную, независимую женщину, стала врачом, хирургом, вызывающим восхищение коллег. И если тебе доводилось воспользоваться своим даром, дабы причинить кому-либо зло, то впоследствии, движимая праведным раскаянием и стыдом, ты совершала поистине подвиги самопожертвования.
– Откуда вам все это известно?
– Я это вижу. Мои видения неотчетливы, но я способна ощущать зло, таящееся в поступках других людей, хотя сами эти поступки часто остаются скрытыми завесой вины и стыда. Тем не менее именно чувство вины, раскаяние и стыд служат неоспоримым доказательством того, что неблаговидные деяния все-таки имели место.
– Не понимаю, чего в таком случае вы добиваетесь от меня. Признания? Однако, как вы сами заметили, я стремлюсь как можно скорее исправить собственные ошибки, а если это невозможно, стараюсь совершить нечто требующее неизмеримых усилий, прекрасное и полезное.
– Не убий, – едва слышно прошептала Карлотта.
Внезапная боль стрелой пронзила Роуан. Однако уже в следующее мгновение она с ужасом осознала, что старуха просто издевается над ней, и почувствовала себя совершенно беспомощной перед хитрыми уловками этой женщины, которая с легкостью сумела добиться своей цели – воскресить в памяти Роуан один из самых страшных моментов ее прошлого.
«Ты совершила убийство. В гневе и ярости ты отняла чужую жизнь. И сделала это намеренно. Вот какова твоя истинная сила!» 
Роуан еще глубже ушла в себя, стараясь как можно лучше спрятать свои мысли. Она видела, как блеснули и вновь потухли плоские круглые стекла очков, но уловить и постичь то, что таилось в спрятанных за ними темных глазах, было практически невозможно.
– Ну, как тебе мой урок? – спросила Карлотта.
– Вы испытываете мое терпение, – ответила Роуан. – Позвольте напомнить, что я не сделала вам ничего плохого. Я пришла не затем, чтобы потребовать у вас ответа. Я не предъявила вам никаких обвинений. Не заявила о своих правах ни на эту фамильную драгоценность, ни на дом, ни на что-либо иное. Я приехала в Новый Орлеан, чтобы проститься с матерью и проводить ее в последний путь. И переступила порог особняка только потому, что вы сами меня сюда пригласили. И хотела лишь выслушать то, что вы намеревались сказать. Но я не позволю вам и дальше играть со мной. Ни за какие блага и секреты вселенной. И я ни капельки не боюсь вашего призрака, даже если он переплюнет в постели самого архангела!
Карлотта вскинула брови, а потом вдруг рассмеялась, и этот короткий мелодичный смешок прозвучал на удивление женственно.
– Отлично сказано, дорогая, – с улыбкой произнесла она. – Семьдесят пять лет назад мама говорила мне, что греческие боги зарыдали бы от зависти, увидев, как прекрасен он в постели. – Карлотта на миг поджала губы и вновь улыбнулась. – Однако он никогда не запрещал ей встречаться со смертными молодыми людьми. Кстати, она предпочитала мужчин того же сорта, что нравятся и тебе.
– Элли и об этом вам рассказала?
– И много о чем еще. За исключением того, что больна… Она и словом не обмолвилась, что умирает.
– Приближение смерти вызывает у людей страх. Они остаются с нею один на один, потому что никто не может умереть вместо них.
Карлотта опустила взгляд и надолго застыла в задумчивости. Потом рука ее вновь потянулась к коробочке, пальцы погладили нежный бархат. Резким движением она щелкнула замком, откинула крышку и чуть повернула коробочку на столе – так, чтобы свет пламени упал на лежащий внутри изумрудный кулон с золотой цепочкой. Драгоценный камень такой величины Роуан видела впервые.
– Я уже давно мечтаю о смерти, – тихо заговорила Карлотта, не сводя глаз со сверкающего изумруда. – И молю Бога, чтобы она поскорее пришла.
Она вновь обратила на Роуан оценивающий взгляд, и глаза ее слегка расширились, а по лбу над седыми бровями пролегла глубокая морщина. Охваченная печалью, Карлотта словно забыла о необходимости прятать свои мысли и эмоции и на какой-то миг приоткрыла перед Роуан душу, таившую, как выяснилось, не только злобу и хитрость.
– Идем. – Она тяжело поднялась со стула. – Я должна кое-что тебе показать, а времени у нас, похоже, осталось не так уж много.
– О чем вы? – шепотом спросила Роуан. Резкая перемена в поведении старухи почему-то испугала ее. – И почему вы на меня так смотрите?
Карлотта улыбнулась.
– Иди за мной, – сказала она. – И если тебя не затруднит, возьми свечу. Кое-где лампы еще остались, но большинство давно перегорели, да и старая проводка постепенно выходит из строя.
Аккуратно сняв со спинки стула свою палку, Карлотта неожиданно уверенной походкой прошла мимо Роуан, которая следила за ней удивленным взглядом, прикрывая ладонью колеблющееся пламя свечи.
Они вышли в полутемный холл, и вдруг Роуан вздрогнула и остановилась. В тусклом свете один из висевших на стене портретов словно ожил, и ей показалось, что изображенный на нем мужчина пристально смотрит прямо на нее.
– В чем дело? – не оглядываясь, спросила Карлотта.
– Нет-нет, все в порядке… Просто мне показалось… – Роуан внимательно смотрела на мастерски написанный портрет улыбающегося темноглазого мужчины, явно очень старый, поскольку лак на нем сильно потрескался.
– Что показалось?
– Не имеет значения… – Роуан двинулась дальше, опять загородив рукой крохотный язычок пламени. – Свет упал так, что мне вдруг показалось, будто человек на портрете шевельнулся.
Роуан остановилась рядом с Карлоттой, та обернулась и пристально взглянула на портрет.
– Тебе предстоит столкнуться в этом доме с множеством странностей, – сказала она. – Не удивляйся, если, войдя в пустую комнату, увидишь вдруг там движущийся силуэт или встретишь устремленный на тебя взгляд. – В голосе Карлотты не слышалось ни веселого ехидства, ни злорадства – это был голос одинокой усталой женщины, задумчивый и грустный. – Ты не боишься темноты?
– Нет.
– Ты хорошо видишь даже во мраке. – Последние слова прозвучали не как вопрос, а как простая констатация факта.
– Да, гораздо лучше, чем большинство людей.
Карлотта вновь повернулась и направилась к высокой двери у основания лестницы. Она нажала на кнопку, раздался глухой щелчок, и лифт двинулся вниз. Как только он в последний раз дернулся и остановился, пожилая женщина повернула ручку, открыла дверь и с трудом отодвинула закрывавшую вход решетку.
Внутри кабины тускло горела лампочка. Роуан увидела давно потемневшую обивку на стенах и вытертый коврик, покрывавший пол.
– Закрой дверь, – попросила Карлотта. – Кстати, тебе не помешает заодно научиться пользоваться тем, что отныне тебе принадлежит, – добавила она, после того как Роуан молча выполнила просьбу.
От одежды Карлотты исходил сладковатый, тяжелый запах каких-то духов – похоже, это были «Шанель» – и пудры. Старуха нажала на маленькую черную кнопку справа от себя, лифт дернулся и быстро поехал вверх. Скорость подъема и несомненная мощь мотора удивили Роуан.
В коридоре второго этажа было еще темнее, чем внизу, но заметно теплее. Закрытые ставни окон и запертые двери не пропускали сюда ни единого лучика уличного света. Маленький язычок свечи выхватывал из мрака белые панели дверей и уходящую вверх лестницу в самом конце коридора.
– Сюда. – Карлотта открыла одну из дверей по левой стороне и вошла первой, глухо постукивая палкой о толстый ковер на полу комнаты.
Роуан увидела темные шторы, такие же ветхие, как и в столовой, и узкую деревянную кровать с высоким резным балдахином, украшенным изображением орла. Аналогичный рисунок был вырезан и на спинке кровати.
– На этой кровати умерла твоя мать, – сказала Карлотта.
Бросив взгляд на голый матрас, Роуан заметила на нем большое пятно, странно, почти ослепительно блестевшее в темноте. Тараканы! Роуан едва не лишилась чувств от отвращения. Черные твари, деловито облепившие пятно, бросились врассыпную, как только она подошла и поднесла ближе свечу.
Но Карлотта, погруженная в собственные мысли, казалось, не замечала, сколь отвратительно это зрелище.
– Неслыханно! – воскликнула Роуан. – Кто-то должен навести здесь порядок!
– Наводи, если хочешь. Теперь это твоя комната.
Духота и жуткая картина, представшая глазам, лишили Роуан сил. Она попятилась к двери и прислонилась лбом к косяку.
– Что еще вы хотите мне показать? – Голос ее прозвучал почти спокойно.
«Умерь свой гнев, – уговаривала себя Роуан, окидывая взглядом обшарпанные стены и маленький ночной столик, заставленный гипсовыми фигурками и свечами. – Боже, как здесь мрачно, грязно, отвратительно! Умереть здесь! В этой грязи! В полном забвении!»
– Нет, не в забвении, – возразила Карлотта. – А что касается обстановки и всего остального… Она давно уже не обращала внимания на то, что ее окружало. Если не веришь, почитай записи врачей в ее медицинской карте. – С этими словами она вышла из комнаты и направилась к лестнице. – Подниматься придется пешком. Лифт работает только до второго этажа.
«Моли Бога, чтобы в будущем тебе не понадобилась моя помощь», – мысленно бросила ей вслед Роуан. Ей не хотелось даже касаться этой старухи. В полном смятении она пыталась собраться с мыслями, но чувствовала, что вот-вот может упасть в обморок от царящей повсюду духоты и затхлой вони, пропитавшей, казалось, всю ее одежду, волосы и даже кожу.
Карлотта медленно, но вполне уверенно преодолевала ступеньку за ступенькой.
– Следуй за мной, Роуан Мэйфейр, – приказала она, не оборачиваясь. – Здесь без свечи не обойтись. Старые газовые лампы давно отключены.
Между первым и вторым, более коротким, маршем лестницы была небольшая площадка. По мере подъема воздух становился все теплее и теплее, и когда они наконец достигли третьего этажа, впечатление было такое, что здесь годами скапливалась жара.
Сквозь ничем не занавешенное окно справа от Роуан проникал белесый свет уличного фонаря.
На этом этаже было всего две двери – одна прямо перед ними, другая слева. Ее-то и открыла Карлотта.
– Там на столе должна быть масляная лампа, – сказала она. – Зажги ее.
Поставив свечу, Роуан сняла с лампы стеклянный колпак. В нос ей ударил не слишком приятный запах масла. Она поднесла свечу к полусгоревшему фитилю и поставила на место колпак. Яркий свет лампы залил довольно просторную комнату с низким потолком. Повсюду лежала пыль, пахло сыростью, по углам висела паутина. Здесь тоже было полно тараканов. И все же в этой комнате дышать было значительно легче – возможно, запах дерева и тепло делали воздух более приятным.
Вдоль стен стояли многочисленные чемоданы и сундуки, дорожные корзинки в беспорядке валялись на кровати с латунными спинками, стоявшей в дальнем углу возле прямоугольной формы окна. Всего окон в комнате было два, и стекла обоих с внешней стороны наполовину скрывали заросли лиан. Их влажные листья отражали свет фонаря и отчетливо вырисовывались на фоне темного неба. Оконные занавески давно упали и теперь смятыми комьями лежали на подоконниках.
Всю левую стену занимали стеллажи с книгами, уступив лишь небольшую ее часть камину с маленькой деревянной полкой. Книги кипами лежали и на старинных стульях с продавленными сиденьями.
Потускневшая латунь старой кровати слабо поблескивала в свете лампы. Возле камина Роуан увидела пару мужских кожаных ботинок и продолговатый тюк, который можно было принять за неровно скрученный ковер.
Это тряпье и стоявшие рядом ботинки произвели на Роуан странное впечатление. Ей показалось необычным, что тюк перевязан не веревкой, а давно проржавевшей цепью.
– Это комната моего дяди Джулиена, – пояснила Карлотта, все это время внимательно наблюдавшая за Роуан. – А вот окно, из которого выбросилась твоя бабка – Анта. Она упала сначала на крышу террасы, а уже оттуда скатилась и насмерть разбилась о каменные плиты внизу.
Роуан ничего не ответила и только крепче сжала пальцы, державшие лампу.
– А теперь открой сундук – тот, что стоит первым справа от тебя.
С минуту поколебавшись (хотя причину этих колебаний она едва ли смогла бы объяснить), Роуан опустилась на колени, поставила рядом с собой на голый, покрытый толстым слоем пыли пол лампу и внимательно осмотрела крышку и сломанные замки сундука. Сундук был сделан из брезента, перетянутого широкими полосами кожи с латунными креплениями. Без труда подняв крышку, она осторожно откинула ее, чтобы не повредить штукатурку на стене.
– Ты видишь, что лежит внутри?
– Куклы. Куклы из… – Роуан внезапно запнулась. – Из кости и волос.
– Правильно. Из кости, человеческих волос, кожи и даже обрезков ногтей. Они – копии твоих предков женского пола. Некоторые так стары, что сейчас уже никто не вспомнит имен тех, кого они изображают, и если ты их тронешь, то они рассыплются в прах.
Роуан не могла отвести взгляд от кукол, аккуратно разложенных ровными рядами на старой марле: тщательно нарисованные лица, длинные пряди волос, палочки вместо рук и ног… Самая новая и красивая была одета в шелковое платье, украшенное жемчугом, на отполированной, блестящей кости темно-коричневыми чернилами нарисованы нос, рот, глаза… Странные чернила… Или это… Кровь?
– Да, именно. Кровь, – подтвердила догадку Карлотта. – Это твоя прабабка. Стелла.
Роуан показалось, что кукла улыбается ей. Черные волосы были приклеены каким-то блестящим клеем, из швов шелкового платья кое-где выступали острые кончики кости.
– А кость откуда?
– Это кость Стеллы.
Роуан опустила было руку в сундук, но тут же отдернула и сжала пальцы в кулак. Она не в силах была заставить себя дотронуться до кукол. Осторожно, неуверенным движением она приподняла марлю. Под верхним слоем кукол лежал еще один, явно более старый. Поднять этот слой можно было, наверное, только вместе с марлей, иначе фигурки превратятся в бесформенные комочки костной пыли.
– Они все здесь, вплоть до тех, которые жили в Европе. Залезь внутрь и найди самую старую. Ты знаешь, какая из них?
– Невозможно. Стоит ее коснуться, и она развалится на мелкие кусочки. К тому же я не знаю, какую из них брать.
Роуан опустила на место марлю и осторожно, едва ли не робко разгладила верхний слой. Но когда ее пальцы случайно коснулись кости, она ощутила резкую вибрацию, перед глазами вдруг вспыхнуло яркое пятно света, а в голове вереницей пронеслись медицинские термины: повреждение височной доли, судороги… Однако она не видела между ними никакой связи – диагноз выглядел идиотским, словно эти термины пришли из другого мира…
Она всмотрелась в крохотные личики:
– Но зачем? Ради чего?
– Чтобы иметь возможность побеседовать с ними в случае необходимости, попросить у них помощи и совета и через них связаться с силами ада. – Карлотта поджала губы и ехидно усмехнулась. В бликах света лицо ее сделалось злым и неприятным. – Как будто они и впрямь способны вернуться из адского пламени, чтобы исполнить чей-то приказ.
С глубоким вздохом Роуан иронически пожала плечами и вновь взглянула на ужасное, ярко раскрашенное лицо Стеллы:
– И кто же их делал?
– Да все по очереди. Когда умерла моя мать, Мэри-Бет, Кортланд ночью прокрался к гробу и отрезал ее ступню. Он же добыл и кости Стеллы. Она недаром хотела, чтобы церемония прощания была проведена в особняке, – знала, что Кортланд непременно сделает все необходимое. Ведь твоя бабка, Анта, была еще слишком мала.
Роуан содрогнулась от ужаса и отвращения. Медленно закрыв сундук, она поднялась с пола, стряхнула с себя пыль и вновь взяла в руки лампу.
– А этот Кортланд… Тот, кто сделал это? Кто он? Неужели дед того самого Райена, с которым я познакомилась на похоронах?
– Да, моя дорогая, это он и есть. Тот самый красавец Кортланд, порочный до мозга костей, который много лет служил послушным инструментом в руках существа, веками владеющего этой семьей. Тот самый Кортланд, который изнасиловал твою мать, когда она бросилась к нему в поисках помощи и защиты. Человек, совокупившийся со Стеллой и ставший отцом Анты, а после давший жизнь Дейрдре. Тот, кто называл себя и твоим отцом… То есть ты приходишься ему и дочерью и правнучкой одновременно.
Роуан долго стояла неподвижно, пытаясь разобраться в хитросплетениях семейных связей, потом повернулась к Карлотте. В ярком свете лампы лицо старухи показалось ей мертвенно-бледным.
– А кто сделал куклу моей матери?
– Никто. Пока. Разве что ты отважишься пойти на кладбище, вскрыть склеп и украсть из гроба ее руки. Как думаешь, способна ты на такое? Он с радостью поможет тебе – я имею в виду того, кто уже являлся тебе однажды. Стоит тебе надеть на шею кулон с изумрудом и позвать его, он непременно придет.
– Ну почему? Почему вы все время стараетесь уколоть меня побольнее? – тихо спросила Роуан. – Ведь я не имею никакого отношения ко всему этому кошмару.
– Я лишь говорю тебе то, что знаю. Черная магия всегда была их стихией. Ты должна знать, чтобы сделать свой выбор. Согласна ли ты склонить голову перед всей этой мерзостью и продолжить их непристойное занятие? Готова ли принять столь отвратительное наследие? Будешь ли ты во имя достижения собственных целей призывать всех мертвецов ада и играть в куклы с дьяволом?
– Я не верю, что такое возможно, – ответила Роуан. – Думаю, что и вы тоже.
– Я верю собственным глазам. Я доверяю своим ощущениям. Они источают зло, подобно тому как священные реликвии излучают святость. Голоса, которыми все они разговаривают, на самом деле принадлежат только ему – дьяволу. Разве сама ты не веришь тому, что видела, когда он посетил тебя?
– Я видела лишь темноволосого мужчину, точнее, даже не мужчину, а призрака. Это была своего рода галлюцинация.
– Это был Сатана. Конечно, он никогда в этом не признается. Он будет называть тебя красивыми, ласковыми именами, читать стихи. Но на самом деле он сущий дьявол. Он лжет. Он уничтожает всех, кто встает на его пути. Ради достижения собственной цели он не задумываясь уничтожит тебя и твоих потомков, ибо лишь его желания и цель имеют для него значение.
– Но в чем они состоят?
– В том, чтобы жить. Быть живым, как все мы. Видеть и ощущать то же, что видим и ощущаем мы.
Опираясь на палку, Карлотта прошла мимо Роуан, остановилась возле лежащего у камина странного тюка и обвела взглядом полки с книгами.
– Здесь собрана история, – сказала она. – История жизни всех наших предков, написанная Джулиеном. Эта комната служила ему убежищем. Здесь он писал свою исповедь. О том, как переспал с собственной сестрой, Кэтрин, дабы зачать мою мать, Мэри-Бет, а после вместе с Мэри-Бет подарил жизнь Стелле. Когда же пришла моя очередь лечь с ним в постель, я плюнула ему в лицо и чуть не выцарапала глаза, да еще пригрозила убить его. – Карлотта обернулась и буквально впилась взглядом в Роуан. – Черная магия, дьявольские заклинания, рассказы о ничтожных победах над теми, кто осмеливался ему перечить, о мести врагам и обольщении многочисленных любовниц… Его вожделение и жажда власти не имели границ, их не под силу было удовлетворить всем райским серафимам, вместе взятым…
– И обо всем этом он написал?
– Об этом и о многом другом. Хотя, признаюсь, я никогда не читала эти книги – и не стану читать. Мне достаточно было прочесть его мысли, когда он день за днем просиживал в библиотеке и писал, писал, давая волю своей фантазии… С тех пор прошло не одно десятилетие. Поверь, я очень долго ждала этого момента.
– Но почему эти книги до сих пор хранятся здесь? Почему вы их не сожгли?
– Потому что знала, что если ты когда-нибудь сюда приедешь, то непременно должна будешь увидеть их собственными глазами. И прочесть то, что было собственноручно написано им самим. Ибо ни одна книга не обладает такой силой, как сожженная книга. Его признания – лучшее доказательство его вины. – Карлотта помолчала несколько мгновений и почти шепотом продолжила: – Прочти их. Прочти и сделай свой выбор. Анта не смогла. И Дейрдре тоже. Но ты сильнее их. Ты умнее и мудрее. Да-да, ты еще очень молода, но уже мудра.
Она обеими руками оперлась на палку и задумалась, краешком глаза косясь куда-то в сторону, потом тихо и печально продолжила:
– Я в свое время этот выбор сделала. После того как Джулиен осквернил меня своими прикосновениями и попытался соблазнить льстивыми и лживыми речами, я бросилась в часовню, упала на колени и принялась молиться нашей Богоматери Заступнице, прося ее о защите и наставлении на путь праведный. И вот тогда мне открылась великая истина. Не важно, в какого именно Бога мы верим – католики мы, протестанты или буддисты. Важно другое: наша вера в добро, основанная на утверждении ценности жизни, на неприятии насилия и разрушения, на убеждении в том, что человек не имеет права унижать и оскорблять другого человека, не имеет права распоряжаться чужой жизнью. – Карлотта посмотрела Роуан прямо в глаза. – Я молилась Святой Деве и Господу нашему Христу, дабы они не оставили меня и поддержали в борьбе против пособников дьявола, дабы помогли одолеть их и выиграть страшную битву.
Карлотта опустила глаза и надолго погрузилась в размышления, – возможно, перед ее мысленным взором проносились в тот момент картины прошлого, – затем заговорила снова:
– Уже тогда я отчетливо сознавала, какая тяжкая задача стоит передо мной, и год за годом училась тому, что было необходимо, – пользоваться дарованной мне силой и теми средствами, которыми пользовались они. С помощью заклинаний я вызывала мелких духов, которые легко поддавались управлению и которых столь же легко можно было отправить обратно в ад, когда отпадала нужда в их услугах. Иными словами, я боролась с ним его же оружием.
Голос Карлотты звучал словно издалека и, быть может, поэтому казался особенно зловещим. В течение всего своего рассказа она исподтишка следила за реакцией Роуан.
– Я заявила Джулиену, что никогда не рожу от него ребенка, что не желаю слушать его лживые речи и что его дьявольские средства обольщения на меня не подействуют. «Ты можешь сколько угодно раз принимать облик молодого красавца, – сказала я ему, – но я не брошусь в твои объятия, ибо всегда буду знать, что ты стар, и видеть перед собой твою морщинистую плоть. Даже если бы ты действительно был самым прекрасным мужчиной на свете, то и тогда не смог бы меня соблазнить. Неужели ты думаешь, что внешность имеет для меня хоть какое-то значение?» Я пообещала, что, если он еще хоть раз осмелится ко мне прикоснуться, я использую всю силу своего дара, все свои способности, чтобы уничтожить его и вернуть туда, откуда он пришел, то есть в ад. И тогда я увидела страх в его глазах. Он знал, что я обладаю достаточно большой силой и непременно выполню свою угрозу. Хотя, возможно, страх его имел совсем другие истоки: это был страх перед женщиной, которую он не смог соблазнить, сбить с пути истинного и подчинить своей воле. – Карлотта вдруг широко улыбнулась, открыв ровный ряд вставных зубов. – А это, да будет тебе известно, действительно может привести в ужас существо, живущее только за счет обольщения.
Карлотта замолчала, охваченная воспоминаниями.
Роуан глубоко вздохнула. Она не замечала ни жара, исходящего от лампы, ни струившегося по лицу пота. Глядя на стоявшую в нескольких шагах от нее старую женщину, она словно вместе с ней заново переживала горечь потерь, годы мучительных страданий, одиночества и… веры, безграничной отчаянной веры, которая способна убить…
– Да, убить, – подтвердила Карлотта. – Я сделала это. Во имя спасения живых, во имя избавления их от того, кто никогда не жил и непременно завладел бы ими, будь ему позволено…
– Но почему он выбрал нас? – недоуменно спросила Роуан. – Почему из всех живущих на этой земле именно нам суждено было стать игрушками в руках того, о ком вы говорите? Ведь способностью видеть призраков и духов обладаем не только мы.
Ответом ей был лишь долгий тяжелый вздох.
– Вы когда-нибудь разговаривали с ним? – не унималась Роуан. – Вы говорили, что он являлся вам в детстве и нашептывал слова, которые могли слышать только вы. А сами вы спрашивали, кто он и чего добивается?
– Неужели ты думаешь, он сказал бы мне правду? Запомни, правды ты от него не услышишь. А заговорив с ним, ты только умножишь его силу, ибо беседы с нами для него все равно что пища для голодного или масло для этой лампы.
Карлотта подошла ближе.
– Он сумеет найти в твоих же собственных мыслях такой ответ, который больше всего тебя устроит и поможет ему обрести над тобой власть. Он сплетет вокруг тебя такую густую паутину лжи, что сквозь нее ты никогда не увидишь ни единого проблеска истины. Он нуждается в твоей силе и потому скажет и сделает все, чтобы ее получить. Разорви эти путы, дитя мое. Ты самая сильная из всех. Разорви цепь и отправь его в ад, ибо для него нет места на этой земле. И нигде больше не найдет он силы, сравнимой с твоей. Ведь ты – его создание! Неужели ты не понимаешь, что он – творец твоего дара. Ради появления на свет столь могущественной ведьмы, как ты, он заставлял совокупляться брата с сестрой, дядю с племянницей, сына с матерью… Да-да, не удивляйся, бывало и такое. Иногда он терпел поражения на этом пути, но уже в следующем поколении продолжал начатое и стократ восполнял потерю. И разве значили для него хоть что-то Анта или Дейрдре, если впоследствии он мог получить Роуан?!!
– Ведьма? Я не ослышалась? Вы произнесли именно это слово?
– Да. Все они были ведьмами и колдунами. Разве ты до сих пор этого не поняла? – Карлотта пристально вглядывалась в лицо Роуан. – Твоя мать, мать твоей матери, ее мать… и так далее. И Джулиен, этот порочный и жалкий Джулиен, чьим сыном был твой отец, Кортланд… Та же участь ожидала и меня, но я взбунтовалась.
Роуан так сильно сжала в кулак пальцы левой руки, что ногти глубоко впились в ладонь, и удивленно уставилась на Карлотту, которая, словно не замечая этого взгляда, продолжала:
– Инцест, моя дорогая, далеко не самый тяжкий из их грехов, хотя и служит для них одним из главнейших средств продолжения рода и умножения силы – с его помощью они очищают кровь и из поколения в поколение обеспечивают рождение все более могущественной ведьмы. А род Мэйфейров корнями уходит в такую глубь веков, что истоки его теряются где-то в далекой истории Европы. Но об этом пусть тебе расскажет англичанин. Он знает историю лучше меня. Я имею в виду того джентльмена, который пришел под руку с тобой в церковь. Попроси его назвать имена кукол, которые лежат в этом сундуке. Ему они хорошо известны.
– Я не могу больше оставаться в этой комнате, – прошептала Роуан. Она резко повернулась, чтобы уйти, и луч света от лампы скользнул по площадке лестницы.
– Ты знаешь, что это правда, – спокойно произнесла Карлотта за ее спиной. – В глубине души ты всегда сознавала, что внутри тебя таится зло.
– Я не согласна с вашим выбором слов. Вы говорите о потенциальной готовности творить это зло.
– Что ж, в твоей власти покончить с этим. Ты обладаешь большей силой, чем я, а значит, сможешь гораздо успешнее бороться с ним. Точнее, с ними…
Она протиснулась мимо Роуан, царапнув ее подолом платья, и направилась к лестнице, сделав знак Роуан следовать за собой.
Едва Карлотта открыла вторую выходившую на площадку дверь, в нос Роуан ударил такой отвратительный запах, что она едва не задохнулась и невольно попятилась. Однако быстро взяла себя в руки, сделала глубокий вдох и следом за ним несколько глотательных движений. Она знала, что только так можно будет вытерпеть эту вонь.
Подняв повыше лампу, она увидела, что узкое помещение, в которое они вошли, представляет собой нечто вроде кладовой, забитой склянками и бутылками. Они стояли на самодельных полках и были заполнены густой темной жидкостью, в которой плавало нечто полуразложившиеся и отвратительное на вид. Запах химикатов и спирта не мог заглушить мерзкую вонь гниющей плоти. Невыносимо было даже представить, что произойдет, если кто-то разобьет или откроет хоть одну из этих емкостей.
– Они принадлежали Маргарите, – пояснила Карлотта, – матери Джулиена и Кэтрин, моей бабки. Тебе нет нужды запоминать всех. Их имена ты найдешь в книгах, хранящихся в соседней комнате, и в тех, что стоят в библиотеке на первом этаже. Однако ты должна знать вот о чем. Маргарита превратила эти склянки в хранилище жутких кошмаров. Позже, открыв их, ты сама в этом убедишься. И еще. Если не хочешь неприятностей, сделай это сама, без свидетелей. Подумать только! Она, целительница, – и такие ужасы!.. Целительница! – Это слово Карлотта повторила с таким презрением, будто плюнула кому-то в лицо. – Она обладала не меньшим даром целительства, чем ты, умеющая сшивать и заживлять даже самые страшные раны или излечивать от рака. Но, вместо того чтобы избавлять от недугов страждущих, занималась вот этим!.. Поднеси-ка поближе лампу.
– У меня нет желания смотреть на это сейчас.
– Вот как? Но ты же врач, если не ошибаюсь? Разве тебе не приходилось производить вскрытие покойников любого возраста? Ты и сейчас этим занимаешься. Или я не права?
– Я хирург. Я оперирую людей, чтобы спасти их и продлить им жизнь. И не хочу видеть…
Роуан оборвала себя на полуслове и уставилась на самый большой сосуд, жидкость в котором еще не до конца утратила свою прозрачность и позволяла увидеть, хоть и не очень отчетливо, что внутри плавает какой-то округлый предмет. Он напоминал… Нет, это невозможно! Внутри сосуда находилась голова человека! Роуан отпрянула, как от ожога.
– Расскажи мне, что ты видела.
– Ну почему, зачем вы меня мучаете? – тихо спросила Роуан, не в силах отвести взгляд от склянки, от темных полуразложившихся глаз, плававших в жидкости, от волос, напоминавших морские водоросли. Наконец она отвернулась и прямо взглянула в лицо Карлотте: – Я видела, как сегодня похоронили мою мать. Чего вы от меня хотите?
– Я уже объяснила.
– Неправда, вы мстите мне за то, что я приехала, хотите наказать за желание узнать правду и за то, что я расстроила ваши планы…
По лицу Карлотты скользнула мимолетная усмешка.
– Как вы не понимаете? – продолжила Роуан. – Ведь я осталась там совсем одна и хочу познакомиться наконец со своими родственниками. Вам не удастся подчинить меня своей воле.
Ответом ей было молчание. От жары, духоты и вони Роуан едва не теряла сознание и не знала, долго ли еще сможет выдержать весь этот кошмар.
– Именно так вы поступили с моей матерью? – Голос ее зазвенел от бессильной ярости. – Вы заставляли ее делать то, что было нужно вам?
Она попятилась, как будто гнев отталкивал ее от Карлотты. Пальцы, сжимавшие лампу, напряглись почти до белизны, хотя стекло так нагрелось, что терпеть становилось невмоготу.
– Все, хватит! – воскликнула она. – Я ухожу отсюда!
– Бедная девочка, – заговорила наконец Карлотта. – Да, в этом сосуде действительно мужская голова. Рассмотри ее получше, когда придет время. И все остальное в этой комнате тоже.
– Но все они давно разложились, сгнили и ни на что уже не годятся! Если вообще годились хоть на что-нибудь. Я хочу поскорее выбраться отсюда!
И все же она не удержалась и напоследок, дрожа от ужаса, еще раз взглянула на сосуд. В полупрозрачной жидкости виднелся широко открытый рот, почти безгубый, внутри которого сверкали белизной два ряда зубов; студенистая масса глаз поблескивала, отражая свет лампы. Зажав рукой рот, Роуан перевела взгляд на соседнюю склянку. В ней что-то шевелилось… Черви! Печать на крышке была сломана…
Роуан выскочила из комнаты и, закрыв глаза, прислонилась к стене, по-прежнему сжимая в руке лампу. Кровь стучала в ушах, и в какой-то момент Роуан показалось, что она больше не выдержит и ее стошнит прямо здесь, на площадке лестницы, на глазах у старухи. Как сквозь вату она услышала шаги Карлотты, которая медленно прошла мимо нее и теперь спускалась по ступеням.
– Иди вниз, Роуан Мэйфейр, – окликнула ее Карлотта. – Погаси лампу, но прежде зажги свечу и принеси ее сюда.
Роуан постепенно приходила в себя. Она провела рукой по волосам, откинула их с влажного лба, потом, изо всех сил борясь с новым приступом тошноты, направилась в спальню. Все ее движения были замедленными, как во сне. Поставив на столик лампу – как раз в то мгновение, когда ей показалось, что пальцы больше не вынесут жара, – она поднесла руку к губам, чтобы хоть чуть-чуть унять боль, потом взяла свечу и сунула ее в отверстие колпака, стараясь не коснуться раскаленного стекла. Как только вспыхнул фитилек свечки, она погасила лампу, подняла повыше свечу и на минуту застыла, пристально глядя на бесформенный тюк возле камина и приставленные к нему ботинки.
Нет, они не были приставлены… Нет! Все так же медленно она подошла к камину и кончиком туфли слегка толкнула ботинок, который чуть сдвинулся с места. Однако было совершенно очевидно, что его что-то держит, не давая упасть или сдвинуться дальше. Присмотревшись, Роуан увидела чуть высунувшийся из скрученного ковра край брюк, а между краем и ботинком блеснула белым кость человеческой ноги.
Парализованная ужасом, Роуан несколько мгновений смотрела на кость, потом перевела взгляд на продолговатый тюк, действительно оказавшийся скрученным в рулон ковром. Как только она вновь обрела способность двигаться, Роуан прошла несколько шагов в сторону противоположного края рулона и увидела то, что прежде оставалось скрытым от ее глаз, – тускло поблескивавшие темные волосы. Внутри рулона был мертвец! Причем пролежал он здесь очень долго. А вот и темное пятно на полу и такое же темное пятно на ковре, ближе к ногам, там, где засохли вытекшие из покойника соки. Она сумела разглядеть даже каких-то насекомых, попавших в эту липкую когда-то жидкость и высохших вместе с ней.
«Роуан, никогда не езди туда. Помни о том, что ты мне обещала. Не возвращайся туда, Роуан» .
Откуда-то издалека, снизу, до нее едва слышно донесся голос Карлотты:
– Спускайся, Роуан Мэйфейр!
Роуан Мэйфейр… Роуан Мэйфейр… Роуан Мэйфейр…
Не в состоянии двигаться хоть немного быстрее, Роуан вышла из спальни и еще раз оглянулась на страшную находку – на завернутого в ковер покойника и торчащую из рулона тонкую белую кость. Потом резко захлопнула дверь и, пошатываясь, стала спускаться по ступеням.
Старуха молча ждала ее возле открытой двери лифта.
– Вы знаете, что я там нашла, – сказала ей Роуан. Она держалась за перила, чтобы не упасть. Свеча в дрожащей руке плясала, бросая отблески на темный потолок.
– Ты нашла там мертвеца, завернутого в ковер.
– Господи! Что же творилось в этом доме? Вы что, все сумасшедшие?
В свете лампы, горевшей внутри кабины лифта, Роуан видела, что Карлотта совершенно спокойна. Во всем ее облике чувствовалась даже некая отрешенность, если не сказать – безразличие.
– Следуй за мной, – повелительным тоном произнесла она. – Я показала тебе все, что должна была показать, но еще не все рассказала…
– О, рассказать вы должны мне еще очень и очень многое, – ответила Роуан. – И прежде всего вот что. Показывали ли вы все это моей матери? Я имею в виду кукол, жуткие сосуды и…
– Не я свела ее с ума – если тебя интересует именно это.
– Мне кажется, любой, кому пришлось вырасти в этом доме, нормальным человеком быть не может.
– Полностью с тобой согласна. Вот поэтому я и настояла, чтобы тебя увезли подальше отсюда. А теперь нам пора идти.
– Расскажите, что случилось с моей матерью.
Роуан следом за Карлоттой вошла в кабину и сердито хлопнула дверью. Пока лифт спускался, она внимательно изучала профиль стоявшей рядом женщины: «Стара, да, очень стара. Желтая, как пергамент, кожа такая прозрачная, что под ней отчетливо проступают все вены. Тонкая, высохшая шея, кажущаяся совсем хрупкой… Хрупкой…»
– Расскажите, что все-таки с ней случилось, – повторила она свою просьбу, глядя в пол и не осмеливаясь больше в упор рассматривать Карлотту. – Не о том, как он трогал ее во сне, а о том, что произошло с ней на самом деле.
Лифт дернулся и остановился. Карлотта вышла первой.
Едва Роуан закрыла за собой двери, лампочка внутри погасла и все вокруг погрузилось в прохладную тьму, пахнущую сыростью и дождем. Входная дверь по-прежнему оставалась открытой, и можно было видеть, как поблескивают в свете уличных фонарей мокрые листья, и слышать доносившиеся снаружи тихие звуки южной ночи.
– И все же расскажите, что случилось, – в который уже раз попросила Роуан. Голос ее был тихим и печальным.
Они оказались в длинном зале. Карлотта шла впереди, опираясь на палку и указывая дорогу, Роуан молча и покорно следовала за ней.
Слабый свет свечи медленно плыл вместе с ними, но даже в этом свете можно было разглядеть некоторые детали, хотя большая часть их сейчас тонула в густой тени. Несмотря на царящее везде запустение, зал с его мраморными каминами и высокими зеркалами над ними, с окнами от пола до потолка был еще красив. Зеркала в противоположных его концах располагались одно против другого. Многократные отражения хрустальных люстр создавали своего рода анфиладу, уходившую в бесконечность. Роуан успела заметить и множество собственных отражений.
– Да, интересный эффект, – подтвердила Карлотта. – Эту иллюзию создал Дарси Монехан. Он сам купил и зеркала. Дарси готов был на все ради Кэтрин, ради того, чтобы оградить ее от того зла, которое их окружало. Но он умер от желтой лихорадки – здесь, в этом доме. Кэтрин оплакивала его всю жизнь. А вот зеркала остались на своих местах, там, где распорядился укрепить их Дарси, – и на стенах, и над каминами.
Она со вздохом остановилась и обеими руками оперлась на палку.
– Все мы когда-то… каждый в свое время… отражались в этих зеркалах. Теперь вот пришла и твоя очередь… быть пойманной в них…
Роуан не ответила. Она с грустью размышляла о том, как хорошо было бы увидеть этот зал ярко освещенным, сияющим, рассмотреть резьбу на мраморе каминов и лепнину, украшающую потолок, вдохнуть свежий воздух, врывающийся в открытые окна и колышущий шелковые портьеры…
Карлотта подошла к ближайшему из двух боковых окон.
– Подними, пожалуйста, раму, – попросила она. – У тебя хватит на это силы.
Она взяла у Роуан свечу и поставила ее на маленький столик возле камина.
Роуан дотянулась до простого по конструкции замка и с удивительной легкостью подняла массивную, с девятью стеклами раму.
Окно выходило на затянутую сеткой террасу. Роуан с наслаждением и благодарностью вдохнула свежий, наполненный запахами цветов и дождя воздух теплой южной ночи и почувствовала, как легкий ветерок нежно касается ее лица и рук. Чуть сдвинувшись в сторону, она молча пропустила вперед подошедшую Карлотту.
Язычок пламени оставленной на столике свечи какое-то время боролся со сквозняком, но в конце концов сдался и потух. Роуан шагнула в темноту и вновь почувствовала знакомый уже одурманивающий сладкий аромат.
– Ночной жасмин, – пояснила Карлотта.
Плети вьющихся растений густо опутали перила террасы, их тонкие побеги и листья, словно крылышки бабочек, бились о сетку снаружи, а прекрасные белоснежные цветы светились во тьме.
– Вот на этой террасе много дней сидела твоя мать, – вновь заговорила старуха. – А внизу, на плитах, умерла ее мать. Она упала туда из окна комнаты, которая сейчас прямо над нами и которая когда-то принадлежала Джулиену. Это я загнала ее туда, к самому окну, и, наверное, вытолкнула бы из него собственными руками, не прыгни она сама. Я едва не выцарапала ей глаза, как когда-то и Джулиену.
Карлотта умолкла, всматриваясь в ночь сквозь проржавевшую сетку. Темные силуэты огромных деревьев четко вырисовывались на чуть более светлом фоне неба. Холодный свет уличных фонарей заливал ближнюю к ограде часть разросшегося сада и высокую траву давно не стриженных газонов. Он отражался даже от высокой спинки белого кресла-качалки, стоявшего на террасе.
И вдруг ночь показалась Роуан чересчур жуткой и даже зловещей, а сам дом превратился в ее воображении в мрачную черную бездну, готовую засосать ее в свою неизмеримую глубину. Как ужасно жить и умереть в таком доме, провести много дней и ночей в этих страшных, запущенных комнатах, чтобы потом окончить свои дни среди мерзости, грязи и нестерпимой вони. Невыносимо! Внутри у нее все дрожало от отвращения, густой волной поднимавшегося к горлу, готового вот-вот лишить ее возможности дышать. Нет, это невозможно выразить словами. Ни ее чувства, ни степень той ненависти, которую она испытывала сейчас к стоявшей рядом старухе.
– Это я убила Анту. – Голос Карлотты звучал глухо. Она стояла спиной к Роуан, и та с трудом разбирала тихо произнесенные слова. – Я убила ее, все равно как если бы действительно собственноручно выбросила из окна. Я желала ей смерти! Когда я вошла, она качала Дейрдре в колыбели, а он стоял возле нее, совсем близко… Он смотрел на малютку и заставлял ее смеяться! И она позволяла ему веселить свое дитя! Она разговаривала с ним и своим жеманным тихим голоском заверяла, что теперь, после смерти мужа, он ее единственный друг на всем белом свете. А мне заявила, что это ее дом и она в любой момент может выгнать меня отсюда.
И тогда я пообещала выцарапать ей глаза, если она не прогонит его. «Ты не сможешь видеть его, лишившись глаз, – сказала я. – И избавишь от этого зрелища свою дочь».
Карлотта замолчала. Потрясенная ее признанием, Роуан не проронила ни слова. Она неподвижно застыла в мучительном ожидании еще более ужасных откровений, прислушиваясь к приглушенным звукам ночи, доносившимся из сада.
– Приходилось ли тебе когда-нибудь видеть, как бьется о женскую щеку человеческий глаз, вырванный из глазницы и висящий лишь на нескольких окровавленных ниточках? – Голос женщины звучал глухо, но ровно. – Я выполнила свою угрозу. Она рыдала и всхлипывала, как малое дитя, но меня это не остановило. А когда она помчалась наверх, обеими руками придерживая выпавшее глазное яблоко, я бросилась следом. И ты думаешь, он хотя бы попытался меня остановить?
– Я бы попыталась, – ответила Роуан. – Скажите, зачем вы все это мне рассказываете?
– Затем, что ты хочешь знать, что случилось! А чтобы понять, что произошло с одной, необходимо знать, что произошло с той, которая была до нее. И еще. Я хочу, чтобы ты знала, что все это я совершила с одной-единственной целью: разорвать адскую цепь.
Старуха повернулась к Роуан лицом. Холодный белый свет уличного фонаря отразился в стеклах ее очков, превратив их в непроницаемые зеркала.
– Я совершила это ради тебя, ради меня, ради самого Господа Бога, если он таки существует. Я подтащила ее к открытому окну и заставила высунуться. «Посмотрим, – кричала я, – сумеешь ли ты увидеть его теперь, когда ты слепа! Сможешь ли заставить его прийти?!» И все это время твоя мать надрывалась от крика в своей колыбели. Мне следовало убить ее тогда же, пока Анта лежала бездыханная на плитах. Но Господь не дал мне смелости сделать это…
Она опять помолчала немного, потом слегка вздернула подбородок, и холодная улыбка чуть тронула тонкие губы.
– Я ощущаю твой гнев и осуждение, – сказала она.
– А разве в этом есть что-то удивительное?
Карлотта опустила голову, и лицо ее оказалось в тени – свет теперь падал только на волосы, отчего они казались совсем белыми.
– Я не посмела лишить жизни столь крохотное существо, – устало проговорила она. – Не нашла в себе сил принести подушку и положить ее на лицо Дейрдре. Я вспомнила старинные легенды о том, как на своих шабашах ведьмы приносили в жертву детей и после размешивали в котлах младенческий жир. Мы, Мэйфейры, тоже ведьмы. Так неужели и мне суждено было принести в жертву это невинное создание? Нет, я не смогла уподобиться им и совершить такое злодеяние!
Конечно, он был уверен, что все произойдет именно так, что я не решусь… В противном случае он разнес бы этот дом в щепки, лишь бы не позволить мне…
Она не закончила фразу.
Роуан долго не могла прийти в себя. Она буквально задыхалась от переполнявших ее ненависти и гнева.
– А что вы делали с ней потом? – наконец спросила она охрипшим голосом. – Что еще вы делали с моей матерью, чтобы, как вы выражаетесь, разорвать цепь?
Карлотта не ответила.
– Я хочу знать! – настаивала Роуан.
– С самого раннего детства, – со вздохом заговорила Карлотта, глядя куда-то в сторону сквозь ржавую сетку террасы, – я уговаривала ее противостоять дьяволу, умоляла не смотреть на него, учила прогонять его прочь. И я выиграла эту битву! Вопреки всему: ее приступам меланхолии и безумной ярости, рыданиям и шокирующим признаниям в том, что она в очередной раз позволила ему лечь с ней в постель, – я выиграла! Но потом… Потом Кортланд изнасиловал ее. И мне не оставалось ничего другого, кроме как забрать тебя и сделать все возможное, чтобы она никогда не смогла тебя найти.
Я сделала все, чтобы помешать ей сбежать из дома и отправиться на поиски, а потом предъявить на тебя права и вернуть сюда, в этот дом, в мир безумия и порока. Если в клинике отказывались лечить ее электрошоком, я переводила ее в другую, а если и там не считали необходимым давать ей успокоительное, везла в третью, четвертую… и так далее. Я знала, что и как следует говорить, чтобы ее привязывали к кровати, назначали соответствующие лекарства или сеансы электрошоковой терапии. Я знала, как разговаривать с ней, чтобы довести до очередного приступа, заставить рыдать и биться в истерике…
– Все! Хватит! Я не желаю вас больше слушать!
– Почему? Ведь ты же сама требовала рассказать обо всем подробно. Так вот, когда она начинала стонать и метаться в постели, сгорая от греховного желания, я просила врачей применять электрошок…
– Прекратите!
– Иногда сеансы приходилось проводить дважды, а то и трижды в день. Меня не пугало, что она может не выдержать и умереть, – я просто не в состоянии была смотреть, как она стонет и извивается, и сознавать, что она всего лишь игрушка в его руках…
– Прекратите! Прекратите! Прекратите!!!
– Но почему? Ведь она до последнего своего дыхания принадлежала ему. И умерла с его именем на устах. Все, что я делала, я делала ради тебя, только ради тебя, Роуан.
– Прекратите! – Это было уже скорее яростное шипение, а не крик. Роуан вскинула и выставила вперед руки с растопыренными пальцами. – Прекратите! Я готова убить вас за те злодеяния, в которых вы только что признались. Да как вы смеете говорить о Боге и о жизни, вы, сотворившая подобное с девочкой, которая выросла в этом ужасном доме и превратилась в беспомощного инвалида! Боже праведный! И вы могли так поступить с несчастным больным существом! Да поможет вам Господь! Нет! Да обрушит он на вас свою кару!
Карлотта стояла потрясенная, с искаженным мучительной болью лицом. Но через несколько мгновений это выражение ушло – лицо сделалось непроницаемым, рот словно провалился, а круглые стекла очков, за которыми не видно было глаз, превратились в две матовые пуговицы.
Роуан со стоном вцепилась себе в волосы и крепко сомкнула губы, изо всех сил стараясь замолчать, сдержать выплескивающуюся из нее ярость, избавиться от раздирающей боли внутри, которая заставила ее согнуться едва ли не пополам.
– Будьте вы прокляты за свои деяния! – захлебываясь от гнева, выкрикнула она.
Карлотта нахмурилась и вдруг пошатнулась и выронила из рук палку. Она попыталась ухватиться за что-нибудь, сделала всего один неуверенный шаг вперед и, сумев-таки дотянуться до подлокотника кресла-качалки, медленно опустилась в него. Голова ее откинулась на спинку, рука соскользнула с подлокотника и бессильно повисла…
В тишине ночи слышны были лишь шорохи каких-то мелких существ в траве, шелест листьев и отдаленный гул мчавшихся по автостраде машин. Где-то простучал колесами поезд, и его свисток показался Роуан похожим на прощальный всхлип…
Безвольно уронив руки, Роуан застыла на месте, тупо наблюдая, как за ржавой сеткой покачиваются на фоне неба ветви деревьев. Доносившееся из сада кваканье лягушек стихло. По пустой улице проехала мимо ворот какая-то машина. Фары пронзили густую мокрую листву и на миг ярко осветили террасу.
Роуан видела, как лучи света скользнули по ее коже, потом выхватили из тьмы валявшуюся на полу палку и ногу Карлотты в ботинке с высокой шнуровкой, неловко подогнутую, словно вывихнутую или сломанную в лодыжке.
«Интересно, заметил ли кто-нибудь в этот миг мертвую женщину, сидящую в кресле, и высокую блондинку за его спинкой?» – отчего-то подумалось ей.
Роуан содрогнулась всем телом, потом наклонилась вперед, зажала в кулаке прядь волос и принялась дергать за нее изо всех сил, пока не почувствовала нестерпимую боль.
Ярость словно улетучилась, не оставив и следа, в душе не было даже малейшего намека на прежний гнев – только горечь и боль. По-прежнему сжимая дрожащими пальцами прядь волос, Роуан стояла в темноте. Одна. Ей стало вдруг зябко, словно духота и тепло южной ночи уступили место ледяному холоду, поднявшемуся из черной бездны и уничтожившему даже малейшие проблески надежды на радость и счастье в будущем. А вместе с надеждой исчез целый мир – со всей его историей, суетностью, пустыми спорами и тщеславными планами, со всеми пустыми мечтами и бессмысленными успехами.
Тыльной стороной ладони она медленно провела по губам, не сводя взгляда с безвольно свесившейся старческой руки и стуча зубами от пронзительного холода, охватившего все ее тело с ног до головы и, казалось, проникшего в каждую его клеточку. Потом встала на колени, чуть приподняла руку Карлотты и пощупала пульс, заранее зная, что его нет и быть не может. Осторожно положив руку на колени покойницы, она подняла глаза и только тут обратила внимание на струйку крови, вытекавшую из уха и медленно сползавшую по шее за белый воротник блузки.
– Я не хотела… – едва слышно прошептала Роуан.
За ее спиной застыла в ожидании темная громада пустого дома, но она не осмеливалась повернуться и ступить внутрь. Донесшийся до слуха непонятный звук наполнил ее таким животным ужасом, какого ей не приходилось испытывать никогда и нигде. При одной только мысли о возвращении в погруженные во мрак комнаты Роуан бросало в дрожь. Затянутая сеткой терраса превратилась для нее в своего рода ловушку.
Медленно поднявшись на ноги, она стала всматриваться в черноту сада в надежде разглядеть хоть какие-то детали, но видела только густую траву, остроконечные листья вьющихся по решетке лиан и облака, плывущие по темному небу. Чуть позже Роуан услышала какой-то странный звук и не сразу поняла, что это стон, срывающийся с ее собственных губ, – страшный, мучительный стон отчаяния, раскаяния, горя…
– Я не хотела… – повторила она.
«Что толку теперь молиться? – печально думала она. – Что толку теперь молиться – да и кому? – чтобы все вернулось на свои места, чтобы я никогда сюда не возвращалась, чтобы не видела всего этого кошмара и не совершила то ужасное, чего теперь не исправишь?»
Перед ее глазами возникло лицо Элли на больничной койке: «Роуан, никогда не езди туда. Помни о том, что ты мне обещала…» 
– Я не хотела… – Шепот Роуан звучал так тихо, что никто, кроме разве что Господа Бога, не смог бы его услышать. – Господи, я не хотела… Я не хотела делать это снова…
Где-то далеко существовал иной мир… Там остались люди: и Майкл, и тот англичанин, и Рита Мей Лониган, и многочисленные Мэйфейры, собравшиеся за столиками в ресторане, и даже Эухения, исчезнувшая в недрах особняка и сейчас, возможно, мирно спавшая в своей постели… И многие, многие другие…
А она, Роуан, стоит здесь одна. Она убила эту злую, отвратительную старуху. Убила с не меньшей жестокостью, чем та в свое время убивала сама. И пусть Бог сурово покарает старую ведьму за все, что она совершила, пусть Бог навсегда отправит ее в ад…
«Но я клянусь, Господи… Я не хотела…»
Она еще раз провела тыльной стороной ладони по губам и обхватила себя руками за плечи, пытаясь унять дрожь. Надо идти. Надо заставить себя повернуться, преодолеть путь через погруженные во мрак комнаты, добраться до входной двери и бежать… Бежать прочь из проклятого особняка!
Нет, она не может так поступить. Она должна позвонить кому-нибудь, должна сообщить о случившемся. Хотя бы позвать эту служанку, Эухению, и сделать все как подобает…
И все же одна только мысль о том, что придется разговаривать с посторонними людьми, объяснять им что-то, лгать, придумывать какую-то официальную версию, была столь мучительна, что Роуан понимала: она не выдержит, это выше ее сил.
Чуть склонив голову набок, она смотрела на безвольно обмякшее в кресле тело, на белые волосы, казавшиеся такими чистыми и мягкими… Какая ужасная судьба… Провести всю жизнь в этом мрачном особняке, всю свою жалкую, несчастную, полную боли и разочарований жизнь, и умереть вот так…
Роуан зажмурилась и закрыла руками лицо. И вдруг слова молитвы как-то сами собой пришли ей в голову: «Помоги мне, ибо я не знаю, что делать, ибо не понимаю, что совершила, но не могу что-либо изменить или вернуть назад. Ибо все, что говорила эта женщина, правда, и я всегда знала, что внутри меня таится зло. Ибо все они несут в себе зло. Вот почему Элли увезла меня отсюда. Зло…»
Перед ее мысленным взором вновь возник призрак, которого она видела за стеклянной стеной дома в Тайбуроне, а тело ощутило прикосновения невидимых рук, как тогда, в самолете…
Зло…
– Ну где же ты? – чуть слышно прошептала она, всматриваясь в темноту. – И почему я должна бояться войти в этот дом?
Услышав за спиной тихий скрип, она резко вскинула голову. Звук доносился из зала. Что это? Быть может, старая доска пола скрипнула под чьими-то шагами? Или вздохнуло деревянное стропило? Ведь недаром говорят, что дерево – живой материал. А быть может, это просто крыса пробежала вдоль стены, едва слышно стуча своими мерзкими лапками? Нет, она знала, что это не крыса, поскольку явственно ощущала чье-то присутствие. В зале кто-то был, совсем близко, совсем рядом. И это не чернокожая служанка – звук совершенно не походил на шарканье ее шлепанцев…
– Ну покажись, дай мне на тебя посмотреть, – прошептала Роуан, чувствуя, как страх постепенно улетучивается и уступает место гневу. – Давай, сделай это сейчас, не тяни.
Опять послышался тот же звук. Роуан медленно повернулась. Тишина. Бросив последний взгляд на застывшую в кресле старуху, она шагнула в зал. В высоких узких зеркалах отражались лишь неподвижные тени. Пыльные люстры тускло поблескивали во тьме.
«Я не боюсь тебя! – как заклинание твердила про себя Роуан. – Никто и ничто не испугает меня в этом доме. Покажись, сделай это, как делал тогда…»
На какой-то миг ей привиделось, что ожила даже мебель в зале, что кресла и стулья наблюдают за каждым ее движением, а книжные шкафы со стеклянными дверцами слышали ее призыв и теперь застыли в ожидании того, что произойдет дальше.
– Так что же? Почему ты не идешь? – шепотом спросила Роуан. – Или ты боишься меня?
Пусто… Откуда-то сверху донесся едва различимый скрип…
Слыша лишь звук собственного дыхания и ощущая напряжение во всем теле, Роуан медленно вышла в холл. За полуоткрытой входной дверью в молочно-белом свете уличного фонаря поблескивали мокрые листья дубов. Скользнув по ним взглядом, она с тяжелым вздохом отвернулась от этого умиротворяющего душу зрелища и направилась в глубину дома, туда, где сгущались до черноты тени и где на столе в столовой остался лежать в ожидании своей новой владелицы маленький бархатный футляр с изумрудом.
Он здесь! Он должен быть здесь!
– Почему ты не приходишь? – Роуан удивила слабость собственного голоса. Ей вдруг почудилось, что в воздухе шевельнулась тень, но различить какую-либо материализовавшуюся форму не удалось. Возможно, это всего лишь ветер чуть качнул пыльные портьеры. Под ногами что-то тихо хрустнуло.
Футляр с фамильной драгоценностью лежал на столе. В комнате пахло воском. Дрожащими руками Роуан откинула крышку и кончиком пальца коснулась изумруда.
– Ну, давай же, дьявол, появись! – Она взяла в руки изумруд, оказавшийся на удивление тяжелым, подняла его повыше, так, чтобы тусклый свет заиграл в многочисленных гранях, после чего надела кулон на шею и щелкнула замком цепочки.
И вдруг буквально на мгновение Роуан увидела себя словно со стороны: себя, Роуан Мэйфейр, заблудившуюся странницу, навсегда отрезанную от всего, что окружало ее прежде, а теперь стало недостижимо далеким, почти нереальным, стоящую в одиночестве посреди чужого и в то же время смутно знакомого дома.
Особняк действительно казался знакомым, как будто она сотни, нет, тысячи раз уже видела и эту конусообразную дверь, и роспись на стенах, и… Здесь жила и умерла ее мать. По этим комнатам ходила Элли. А построенный из стекла и красного дерева дом в Калифорнии навсегда остался в том, другом, мире, куда нет и не может быть возврата. Ну почему, почему она так долго сюда не приезжала?
В далеком прошлом судьба увела ее с предначертанного пути, заставила сделать крюк, прежде чем позволила воочию увидеть то, что всегда принадлежало ей по праву. Но разве могли иметь хоть какое-то значение все ее прежние устремления и достижения в сравнении с мрачным величием тайны, многие годы ожидавшей ее в этом особняке? И вот наконец она здесь!
Роуан ни на минуту не переставала вертеть в пальцах тяжелый изумруд – он словно магнитом притягивал их к себе.
– Ты этого добивался? – все так же шепотом спросила она.
Ответом ей послужил тихий звук в холле, едва слышный и тем не менее эхом отозвавшийся во всем доме, подобно тому как в недрах большого концертного рояля резонирует звучание даже самой тончайшей из струн, откликнувшейся на едва заметное прикосновение к одной из клавиш. Через мгновение звук повторился, негромкий, но явственный. В холле, несомненно, кто-то был.
Сердце Роуан болезненно забилось. Она на минуту застыла, потом медленно, как во сне, повернулась и подняла голову. В нескольких футах от нее неясно вырисовывалась высокая мужская фигура.
Все звуки ночи внезапно исчезли. Роуан изо всех сил вглядывалась во тьму, пытаясь лучше рассмотреть призрачное видение, но оно почти сливалось с сумрачными тенями. И все же ее не оставляло ощущение, что за ней пристально наблюдают чьи-то темные глаза, ей казалось, что она различает контуры головы, бледное пятно лица и даже уголок белого накрахмаленного воротничка.
– Прекрати издеваться надо мной! – Роуан хотелось кричать, но голос не желал ей повиноваться. Тем не менее слова прозвучали вполне отчетливо, и вновь весь особняк откликнулся на них отдаленными вздохами, скрипом, потрескиванием… Очертания фигуры на миг стали более отчетливыми, но тут же вновь начали таять, растворяясь во мраке.
– Нет-нет, не уходи, пожалуйста, – взмолилась Роуан, хотя в эту минуту уже сомневалась, что действительно кого-то видела.
Она в отчаянии напрягала зрение, оглядываясь по сторонам. Большая часть холла тонула в темноте, и лишь в дальнем его конце, куда проникал свет с улицы, было чуть светлее. И вдруг на фоне тускло светящегося проема входной двери появился черный силуэт, а через мгновение в холле загремели чьи-то тяжелые шаги. Еще несколько секунд – и у нее не осталось никаких сомнений: широкие плечи, темные вьющиеся волосы и… голос:
– Роуан? Роуан, ты здесь?
Господи, это он! Живой, сильный и до боли знакомый!
– Майкл! – охрипшим голосом воскликнула она и буквально упала в его раскрытые объятия. – Слава богу, наконец-то! Майкл!..

29

«Итак, – размышляла она, сидя в одиночестве за обеденным столом, – я становлюсь одной из тех женщин, которые с радостью бросаются в объятия мужчины, отдают себя в его власть и предоставляют ему право позаботиться обо всем».
Но ей доставляло удовольствие видеть, какую бурную деятельность развил Майкл. Он позвонил Райену Мэйфейру, а потом в полицию и в похоронную контору «Лониган и сыновья», а когда в особняк заявились всякого рода сыщики и дознаватели в штатском и поднялись в верхние комнаты, Майкл говорил с ними очень уверенно и убедительно. Даже если они и обратили внимание на его затянутые в перчатки руки, то не подали виду и не задали по этому поводу ни одного вопроса – быть может, потому, что он и без того достаточно ясно все им объяснил:
– Она только что сюда приехала и, естественно, понятия не имеет, кто этот человек. Она сама в шоке от увиденного. Старая хозяйка перед смертью ничего не успела ей рассказать. И потом, тело в мансарде пролежало так долго… Пожалуйста, можете забрать останки, но больше ничего в комнате не трогайте… Она не меньше вашего хочет знать, кем он был… А, вот как раз и Райен приехал! Райен, Роуан сейчас в столовой. Она в ужасном состоянии. Карлотта показала ей какого-то покойника, лежащего наверху.
– Покойника? Вы не шутите?
– Им необходимо увезти тело. Не могли бы вы или Пирс подняться вместе с ними и проследить, чтобы они не рылись ни в вещах, ни в книгах? Да, Роуан вон там. Но она совершенно измучена. Лучше поговорить с ней утром.
Райен, конечно же, поспешил согласиться, и старая лестница заскрипела под тяжестью целой толпы, отправившейся в мансарду.
Майкл и Райен приглушенными голосами обсуждали что-то в холле. До Роуан донесся запах сигаретного дыма. Чуть позже Райен вошел в столовую.
– Роуан, я зайду к вам завтра в отель, – шепотом сказал он. – А может, вам все-таки лучше вместе со мной и Пирсом поехать в Метэри?
– Нет, я должна остаться. Надо еще придумать, что врать им завтра утром.
– Ваш приятель из Калифорнии нам очень понравился. Он свой человек и явно родом отсюда.
– Вы правы, спасибо.
Майкл не забыл позаботиться даже о старой Эухении. Обняв служанку за плечи, он привел ее на террасу, чтобы та попрощалась со своей «хозяйкой мисс Карл», прежде чем Лониган увезет тело. Бедняжка Эухения не могла вымолвить ни слова и только беззвучно плакала.
– Милая, хотите, я позову кого-нибудь? – предложил ей Майкл. – Вам ведь несладко будет оставаться на ночь одной в этом доме. Что вы будете делать? Скажите, кого можно попросить прийти сюда и побыть с вами?
Со старым приятелем Лониганом Майкл с ходу нашел общий язык. В беседах с ним он мгновенно утратил свой калифорнийский акцент и заговорил точно так же, как Джерри, и так же, как приехавшая вместе с мужем Рита. Как давно это было! Тридцать пять лет минуло с тех пор, как Джерри, сидя на ступеньках крыльца, пил пиво с отцом Майкла, а сам Майкл втайне от всех встречался с Ритой. И вот теперь она радостно бросилась ему на шею:
– Майкл Карри! Неужели это действительно ты?
Роуан медленно побрела к входной двери. Повсюду был включен свет. В доме царила суета, все были чем-то заняты, она на ходу ловила обрывки фраз…
Пирс разговаривал с кем-то по телефону в библиотеке, куда Роуан до сих пор еще не заглядывала. В неярком электрическом свете она успела увидеть кожаную обивку старинной мебели и китайский ковер на полу…
– Послушай, Майкл, – втолковывал Лониган, – ты должен объяснить доктору Мэйфейр, что старушке было уже девяносто и на этом свете ее удерживала только необходимость заботиться о Дейрдре. Я хочу сказать, все мы прекрасно понимали, что теперь, когда Дейрдре умерла, ее уход был только вопросом времени. И пусть доктор Мэйфейр не винит себя в случившемся. Ведь она всего лишь врач и не умеет творить чудеса…
«Да уж, чего не умею, того не умею», – усмехнулась про себя Роуан.
– Майк Карри? Да неужели? Сын Тима Карри? Черт побери, вот это да! А ты знаешь, что наши отцы приходились друг другу четвероюродными братьями? Да-да, они частенько сидели за кружечкой пива в «Короне».
Наконец суета в доме прекратилась. Труп из мансарды хорошенько упаковали и увезли. Тело Карлотты осторожно подняли с кресла. Ее словно живую уложили на покрытые белой простыней носилки и перенесли в катафалк, чтобы отвезти в похоронную контору. Кто знает, возможно, Карлотте суждено было оказаться на том же столе для бальзамирования покойников, на котором всего лишь днем раньше лежала Дейрдре.
– Никакой панихиды, никакой похоронной процессии и торжественной погребальной церемонии, – распорядился Райен. – Такова была ее воля. Она сама сказала мне вчера об этом. И Лонигану тоже. Только заупокойная месса через неделю. Вы еще побудете здесь? – повернулся он с вопросом к Роуан.
«А куда мне теперь ехать? – подумала она. – Да и зачем? Я вернулась в родной дом, к своим истокам. Я – ведьма. Я – убийца. Причем на этот раз я сделала это совершенно сознательно. Мое место здесь, в этом особняке».
– …Я понимаю, как тяжело для вас все случившееся…
Роуан направилась обратно в столовую. У двери в библиотеку стоял Пирс.
– Надеюсь, она не собирается провести здесь всю ночь? – спросил он.
– Нет, мы возвращаемся в отель, – ответил Майкл.
– Дело в том, что ей не следует оставаться в особняке одной. В этом доме иногда происходят весьма странные вещи. Он полон загадок. Не сочтите меня сумасшедшим, но вот только что, войдя в библиотеку, я увидел над камином чей-то портрет… А теперь там висит обыкновенное зеркало…
– Пирс! – В голосе Райена прозвучали гневные нотки.
– Прости, папа, но…
– Пожалуйста, сынок, не будем сейчас об этом…
– Я вам верю, – с легким смешком откликнулся Майкл. – Я буду с ней рядом.
– Роуан! – Райен обращался с ней бережно, мягко, ведь она только что пережила тяжелую потерю.
«Все считают меня жертвой, – подумала Роуан, – в то время как на самом деле я преступница, убийца. Ну просто сюжет в духе Агаты Кристи! Только тогда я должна была бы воспользоваться чем-нибудь вроде канделябра…»
– Да, Райен? Вы хотели мне что-то сказать?
Он осторожно присел к столу, стараясь не коснуться пыльной поверхности рукавом своего безукоризненно сшитого траурного костюма. Лицо его было задумчивым, а в светло-голубых – очень светлых, гораздо светлее, чем у Майкла, – глазах застыло холодное выражение.
– Полагаю, мне нет нужды говорить, что отныне этот дом принадлежит вам.
– Я в курсе. Она сказала мне об этом вчера.
Пирс молча стоял в проеме двери, прислушиваясь к их разговору.
– Думается, вы знаете не все, – покачал головой Райен.
– Дом заложен? Имущество должно быть арестовано за долги?
– Нет-нет! Ничего подобного! Надеюсь, вы никогда не столкнетесь с подобными проблемами. Так что по этому поводу волноваться не стоит. Я просто хотел сказать, что вы можете в любое удобное время приехать к нам в контору, чтобы проверить счета и финансовые документы. Там мы обсудим все детали.
– Господи! – послышался удивленный возглас Пирса. – Неужели это тот самый знаменитый изумруд? – Он только сейчас заметил лежавший на другом конце стола, куда почти не падал свет, бархатный футляр. – А вокруг полно посторонних!
– Никто не осмелится украсть этот изумруд, сынок, – со вздохом отозвался Райен. Он пристально и многозначительно посмотрел на сына, потом вновь повернулся к Роуан, и в его взгляде промелькнула тревога. Взяв со стола футляр, он словно в нерешительности повертел его в руках.
– В чем дело? – спросила Роуан. – Вас что-то беспокоит?
– Она говорила вам что-либо об этом?
– А вам кто-нибудь говорил? – спокойно, без вызова задала Роуан встречный вопрос.
– Да так, слышал кое-какие сплетни, – с натянутой улыбкой ответил Райен. Положив футляр на стол перед Роуан, он слегка похлопал рукой по бархату и поднялся: – Им удалось установить личность того человека в мансарде?
– Скоро все прояснится. При покойнике, точнее, при том немногом, что от него осталось, были найдены документы и еще какие-то бумаги.
– А где Майкл?
– Я здесь, дорогая, рядом. Мне остаться или ты хочешь побыть одна? – Руки Майкла в черных перчатках практически сливались с тенью.
– Думаю, нам пора ехать. Я очень устала. Могу я зайти к вам завтра, Райен?
– В любое удобное для вас время.
Райен в нерешительности топтался у двери. Майкл хотел было выйти, но Роуан поймала его за руку, вздрогнув от неожиданного прикосновения к холодной коже перчаток.
– Позвольте сказать вам кое-что напоследок, Роуан. – В негромком голосе Райена явственно ощущалось волнение. – Я понятия не имею, какой чертовщины наговорила вам здесь тетушка Карл и откуда взялся этот мертвец в мансарде, как и когда он вообще оказался в доме и что все это значит. Я не знаю, объяснила ли она, что такое наследие Мэйфейров. Как бы то ни было, важно другое. Вы должны как можно скорее очистить дом от старого хлама, сжечь его на заднем дворе. Пусть и Майкл вам в этом поможет. Позовите людей, попросите их вытащить всякую рухлядь, все эти древние книги и склянки. Проветрите как следует особняк, наймите прислугу. Но только не оставляйте все как есть и не пытайтесь тщательно исследовать каждую пылинку, каждое пятнышко в этом отвратительном и грязном месте. Дом – ваше наследство, но не ваше проклятие. По крайней мере, он не должен таковым стать.
– Понимаю, – коротко ответила Роуан.
Возле входной двери возник какой-то шум, и в холл вошли двое чернокожих парней. Оказалось, они приехали, чтобы забрать бабушку Эухению. Майкл отправился наверх, чтобы помочь ей собраться. Райен и Пирс наклонились и по очереди коснулись поцелуем щеки Роуан. Как будто с покойницей простились, подумалось вдруг ей. Но тут же она поняла, что не совсем права: скорее, они целовали покойников так же, как целовали живых.
За поцелуем последовали теплые рукопожатия, вспыхнувшая на прощание в полутьме белоснежная улыбка Пирса, обещание позвонить на следующий день, чтобы встретиться за ланчем и все обсудить, и так далее, и так далее…
Послышался шум спускающегося лифта… В некоторых фильмах люди спускались в лифте в самое пекло ада…
– У вас есть свой ключ, Эухения. Приходите завтра, послезавтра… В общем, когда захотите или когда вам что-то понадобится. Кстати, милая, как насчет денег? Вам нужны деньги?
– Я получила все, что мне положено, мистер Майк. Спасибо за все, мистер Майк.
– Мы вам очень благодарны, мистер Карри, – сказал один из парней, тот, что помоложе. Речь его была правильной, чувствовалось, что юноша получил неплохое образование.
В дом вернулся полицейский. Судя по всему, он остался стоять возле входной двери, потому что Роуан с трудом могла расслышать его слова.
– Да, Таунсенд… Паспорт, бумажник… Да, все на месте… В кармане рубашки…
Звук закрывающейся двери. Темнота. Тишина. Шаги Майкла в холле.
– Ну вот, мы наконец остались с тобой вдвоем. Больше в доме никого нет, – сказал он, остановившись в проеме двери в столовую.
Роуан промолчала.
Майкл достал сигарету и запихнул пачку обратно в карман. Наверное, нелегко делать это в перчатках, но, похоже, Майклу они не мешали.
– Что скажешь? Не пора ли и нам убраться к чертовой матери из этого дома? Во всяком случае, на сегодняшнюю ночь.
Он постучал сигаретой по стеклу наручных часов, чиркнул спичкой, и его голубые глаза, оглядывающие росписи на стенах столовой, сверкнули в ярком свете внезапно вспыхнувшего огонька.
Какими все же разными могут быть голубые глаза! И неужели его черные волосы могли так быстро отрасти? Или все дело в теплом и влажном воздухе юга, который заставлял их виться, и оттого они казались более густыми?
Тишина звенела в ушах. В доме действительно не осталось никого, кроме них двоих. Он был в полном распоряжении Роуан, и все, что в нем находилось, словно застыло в ожидании. Но ей претила даже мысль о том, чтобы прикоснуться хоть к чему-нибудь. Все эти шкафы, комоды, горки, баночки и коробочки принадлежали не ей – они были собственностью умершей женщины и казались Роуан липкими, вонючими, такими же ужасными, как их прежняя владелица. Роуан продолжала неподвижно сидеть в столовой, не находя в себе сил, чтобы встать, подняться по лестнице, открыть дверцу хоть одного из шкафов…
– Его звали Таунсенд? – наконец спросила она.
– Да, Стюарт Таунсенд.
Майкл с минуту раздумывал, потом смахнул с губы крошку табака и переступил с ноги на ногу.
«Боже, как он все-таки хорош! – подумалось Роуан. – Ну просто образец мужской красоты! И как безумно эротичен!»
– Я знаю, кем он был. – Майкл тяжело вздохнул. – Эрон Лайтнер… Ты помнишь его? Так вот, Лайтнеру известно все об этом человеке.
– О чем ты? Я не понимаю.
– Ты предпочитаешь разговаривать здесь? – Майкл обвел взглядом комнату. – За воротами стоит машина Эрона. Мы можем вернуться в отель или поехать в центр, посидеть где-нибудь.
Он восторженно рассматривал лепнину на потолке, великолепные люстры. В его восхищении убранством особняка в столь трагический момент было нечто неприличное, и Майкл чувствовал себя виноватым, но не считал необходимым скрывать свои эмоции от Роуан.
– Это тот самый дом? – спросила она. – Тот, о котором ты мне рассказывал в Калифорнии?
– Да, он самый. – Майкл перевел взгляд на Роуан и с печальной улыбкой кивнул: – Тот самый дом, точно.
Он сбросил в ладонь пепел с кончика сигареты, потом медленным шагом прошел к камину. Его тяжелая походка, каждое движение были невероятно эротичными, и Роуан, словно завороженная, следила, как он стряхивает в пустое чрево камина мельчайшие сероватые частички.
– А что ты имел в виду, говоря, что мистеру Лайтнеру известно все об этом человеке?
Майкл выглядел смущенным. Безумно сексуальным и в то же время крайне смущенным. Он нервно затянулся и с тревогой, как будто в нерешительности, оглядел комнату.
– Лайтнер принадлежит к одной организации, – наконец сказал он, потом порылся в кармане рубашки, вытащил оттуда маленькую картонку и положил ее на стол перед Роуан. – Они называют эту организацию орденом. Но никакого отношения к религии их деятельность не имеет. Орден имеет собственное название – «Таламаска».
– Что-то вроде общества любителей черной магии?
– Нет, ни в коем случае.
– Но старуха говорила мне…
– Это ложь. Они верят в существование черной магии. Но сами ею не занимаются.
– О, вранья в ее словах было немало. Справедливости ради надо признать, что многое из того, о чем она рассказывала, правда, но зерна истины буквально тонули в потоке злобы, ненависти и отвратительной лжи. – Роуан вздрогнула и поежилась. – Меня почему-то бросает то в жар, то в холод, – пожаловалась она. – Знаешь, а я ведь уже видела точно такую же визитку. Лайтнер сам дал ее мне, еще в Калифорнии. Он говорил тебе, что мы встречались с ним там?
– Да. У могилы Элли, – кивнул Майкл.
– Подожди, но как же это возможно? Я имею в виду, что он твой друг и что он знает, кем был человек, найденный в мансарде. Господи, Майкл, я так устала от всего, что, кажется, вот-вот закричу и никогда не смогу остановиться. И если ты сейчас же мне не расскажешь… – Она не закончила фразу. – Извини, я сама не знаю, что говорю…
– Этот человек… Таунсенд… – Майкл говорил медленно, осторожно подбирая слова. – Он был членом ордена. Он приехал сюда в тысяча девятьсот двадцать девятом году в надежде… установить контакт с семейством Мэйфейр.
– Зачем?
– Они вели наблюдения за этой семьей в течение трехсот лет и составляли досье… Тебе, наверное, трудно понять, но…
– И то, что этот человек стал твоим другом, лишь случайное совпадение?
– Нет, Роуан. Успокойся, пожалуйста. Никаких случайностей не было. Я столкнулся с ним возле этого дома в тот вечер, когда вернулся сюда. А еще раньше видел его в Сан-Франциско, вечером, когда ты приехала за мной. Помнишь? Ты тоже обратила на него внимание, но мы оба решили, что он всего лишь очередной репортер. До того момента я никогда не виделся с ним и тем более не разговаривал.
– Да, я помню…
– Так вот. Когда мы встретились здесь, у ограды дома, я был пьян. Напился еще в самолете, хотя и обещал тебе, что ни капли в рот не возьму. Признаюсь, не выдержал… Я приехал сюда и увидел того… ну, в общем, того человека… в саду… Только он не человек… Тот, кого я прежде принимал за мужчину, на самом деле им не был. Ведь я видел его еще в детстве… Каждый раз, когда проходил мимо особняка. Помнишь, я говорил тебе о нем? Наверное, я должен объяснить тебе…
– Не нужно объяснять, – прервала его потрясенная до глубины души Роуан. – Я это знаю. Потому что сама видела его. Ты продолжай. А когда закончишь, я расскажу тебе кое-что об этом.
Однако Майкл смотрел на нее с тревогой и молчал, словно никак не мог поверить услышанному. Он стоял, облокотившись на каминную полку. Скудный свет, падавший из холла, не позволял как следует разглядеть выражение его лица, но Роуан видела, что он растерян, что он отчаянно ищет способ защитить ее и смертельно боится причинить ей новую боль.
– Продолжай, – повторила она. – Пойми, мне самой нужно рассказать тебе о многом, потому что ты единственный, кому я могу доверить столь ужасные тайны. И твой рассказ только облегчит мне задачу. До сих пор я даже не представляла, с чего начать, как признаться, что после твоего отъезда из Тайбурона я видела его за стеклом собственного дома в ту минуту, когда в Новом Орлеане умерла моя мать, – хотя тогда я об этом даже не подозревала.
Майкл кивнул, но продолжал подавленно молчать.
– Пожалуйста, Майкл, – настаивала Роуан. – Если я не смогу быть откровенной с тобой, то с кем-либо иным и подавно. Но и ты не должен ничего скрывать. Объясни, почему Эрон Лайтнер так заботился обо мне в твое отсутствие – сегодня днем, во время погребальной церемонии? Я хочу знать, кто он и откуда его знаешь ты. Имею я право задать такой вопрос?
– Послушай, солнышко, ты можешь полностью мне доверять. Только прошу, не сердись на меня.
– О, не беспокойся. Ссора с любовником для меня еще не повод, чтобы заставить лопнуть его сонную артерию.
– Роуан, я не хотел…
– Знаю, – прошептала она. – Я знаю. Но ведь и ты знаешь, что это я убила старуху.
Майкл отрицательно качнул головой и сделал ей знак замолчать.
– Неправда, ты знаешь, что это сделала я. – Роуан посмотрела ему прямо в глаза. – Ты единственный, кому известно… – Взгляд ее вдруг сделался подозрительным. – Надеюсь, ты не говорил Лайтнеру о моих способностях?.. О том, что я могу…
– Нет-нет, что ты! – В голосе Майкла было столько искренности и мольбы, что Роуан не могла ему не поверить. – Но… Но он знает, Роуан!
– Знает о чем?
Майкл не ответил. Потом, в задумчивости глядя куда-то в сторону, едва заметно пожал плечами, достал из пачки новую сигарету и машинально одной рукой проделал тот трюк со спичками, который некогда так восхитил Роуан: выломав спичку, он закрыл пачку, чуть согнул тонкую палочку и, чиркнув ее головкой о полоску серы, прикурил.
– Даже не знаю, с чего начать, – наконец заговорил он. – Наверное, лучше с самого начала. – Он выпустил изо рта колечко дыма и оперся локтем о каминную доску. – Я люблю тебя. Очень. Сам не понимаю, как это случилось. Меня мучают подозрения, я напуган… И все же я люблю тебя. Если мне это было предначертано… то есть если такова воля рока… что ж, тогда я конченый человек. Потому что не верю в предначертания и не желаю быть игрушкой в руках судьбы. Но я никогда не предам свою любовь. Что бы ни случилось. Ты понимаешь, о чем я говорю?
Роуан кивнула.
– Ты должен рассказать мне все о тех, других людях, – сказала она. А про себя добавила: «Знаешь ли ты, как сильно люблю и хочу тебя я?»
Она поудобнее устроилась на стуле, лицом к Майклу, зацепилась каблуком за нижнюю перекладину и вновь зябко повела плечами, не в силах избавиться от физического влечения к стоявшему перед ней мужчине. «Что ж, – думала она, – существует только один способ избавиться от соблазна полакомиться мороженым: съесть его. Значит, нужно расставить все точки над i. Пусть сначала Майкл объяснит, что означают его загадки, и тогда я расскажу ему о том, что случилось в самолете, и о том, как старуха спросила меня, чьи ласки приятнее – призрака или обыкновенного смертного».
Подняв глаза, Роуан поймала на себе пристальный взгляд Майкла и заметила, как потемнело вдруг его лицо. Да, он любит ее, несомненно. И он самый лучший мужчина из всех, с кем ей когда-либо приходилось заниматься сексом. Трудно себе представить, что будет, когда они расстанутся…
– Пожалуйста, Майкл, не скрывай от меня ничего, – попросила она.
– Да, конечно. Только выслушай спокойно все, что я скажу, и не набрасывайся на меня раньше времени.
Взяв один из стульев, стоявших у стены, Майкл развернул его спинкой к Роуан и по-ковбойски оседлал, широко расставив ноги и сложив руки на верхней перекладине спинки. В такой позе он тоже выглядел очень сексуально.
– Последние двое суток, – начал он, – я провел примерно в шестидесяти милях отсюда и все это время читал историю семейства Мэйфейр, написанную этими людьми.
– Из Таламаски?
– Да. А теперь позволь мне кое-что объяснить. Триста лет назад жил на свете человек по имени Петир ван Абель. Его отец Ян ван Абель был знаменитым хирургом и работал в университете города Лейдена, в Голландии. Книги этого врача и сейчас можно найти в библиотеках.
– Я знаю. Это был великий анатом.
Майкл улыбнулся и покачал головой:
– Он один из твоих предков, детка. Ты очень похожа на его сына – так, во всяком случае, утверждает Эрон. Так вот, после смерти отца Петир остался круглым сиротой и попал в Таламаску. Он умел читать чужие мысли и обладал способностью видеть призраков. Иными словами, люди непросвещенные сочли бы его колдуном, но орден приютил мальчика, и тот со временем стал одним из его агентов. Впоследствии частью его работы стало спасение тех, кого обвиняли в колдовстве. С этой целью молодой ван Абель разъезжал по многим странам, и если люди, которых ему удавалось уберечь от костра, действительно владели каким-либо сверхъестественным даром, то Петир привозил их в Амстердам, в Обитель Таламаски.
И вот однажды ему довелось отправиться в Шотландию, где готовился суд над ведьмой по имени Сюзанна Мэйфейр. Петир намеревался предотвратить сожжение, но опоздал. Единственное, что ему удалось сделать, это забрать и увезти с собой в Голландию дочь Сюзанны Дебору, которую в родных местах, несомненно, ждала та же участь, что и ее мать. Однако, прежде чем они покинули Шотландию, Петир увидел того самого мужчину, точнее, призрака. Убедившись в том, что призрака видела и маленькая Дебора, ван Абель пришел к заключению, что именно она и заставила его появиться. Дальнейшие события подтвердили правильность его рассуждений.
Впоследствии Дебора покинула орден. Более того, соблазнив Петира, она родила от него дочь Шарлотту, которая много лет спустя перебралась в Новый Свет и стала там, если так можно выразиться, родоначальницей клана Мэйфейров. Однако после смерти Деборы, осужденной за колдовство во Франции, призрак вместе с ожерельем, лежащим сейчас перед тобой на столе, перешел по наследству к Шарлотте.
С тех пор и вплоть до настоящего времени все Мэйфейры фактически являются прямыми потомками Шарлотты. И в каждом поколении рождалась хотя бы одна девочка, наследовавшая дар и силу Сюзанны и Деборы, включая способность видеть этого призрака, мужчину с темными волосами. Вот их-то в Таламаске и называют Мэйфейрскими ведьмами.
Роуан негромко вскрикнула – в ее возгласе слышались и удивление, и нервное возбуждение, и определенная доза иронии. Тем не менее она не сказала ни слова и молча ждала продолжения, внимательно наблюдая за переменами в выражении лица Майкла, в то время как он обдумывал свое дальнейшее повествование.
– Таламаска, – вновь заговорил он, тщательно отбирая слова, – это орден ученых, в первую очередь историков. Они собрали и записали тысячи свидетельств о появлении темноволосого призрака здесь, в этом доме. А триста лет назад он свел с ума и в конце концов лишил жизни Петира ван Абеля, который отправился на Сан-Доминго, чтобы встретиться со своей дочерью Шарлоттой.
Майкл глубоко затянулся и невидящим взглядом обвел столовую. Мысли его витали далеко, и перед глазами вставали совсем иные картины.
– Я уже упоминал о своих встречах с таинственным мужчиной. Впервые мне довелось увидеть его еще в шестилетнем возрасте, и с той поры каждый раз, когда я проходил мимо этого дома, он возникал в саду. Более того, в отличие от многих и многих очевидцев, чьи рассказы хранятся в архивах ордена, мне он являлся и в других местах. И что самое интересное… Знаешь, едва я после очень долгого отсутствия вернулся в Новый Орлеан и приехал к особняку, призрак появился опять. Когда я рассказал Эрону о странном видении, которое преследует меня с детских лет, и о том, что именно ты спасла мне жизнь, он показал мне досье Мэйфейрских ведьм, составленное в Таламаске.
– Так он не знал, что это я вытащила тебя из воды?
Майкл покачал головой:
– Нет. Он приехал в Сан-Франциско, чтобы встретиться со мной из-за поднятой в прессе шумихи по поводу моих рук. Обретенная мною способность входит, если так можно выразиться, в сферу интересов ордена. И они рассматривали меня просто как очередной объект внимания, а для Эрона беседа со мной была таким же обычным заданием, каким было, например, для Петира ван Абеля задание спасти от костра Сюзанну Мэйфейр. Представь себе его удивление, когда возле моего дома он увидел тебя и узнал, что ты приехала туда за мной. Забавно, но поначалу он решил, что это ты предложила мне вернуться сюда и выяснить все, что удастся, о твоей семейке.
Он в последний раз затянулся сигаретой и швырнул окурок в камин.
– Да-да, он действительно был уверен в этом, по крайней мере некоторое время. Пока я не открыл ему истинную причину твоего приезда и не рассказал, что ты не только никогда прежде не бывала в этом доме, но даже фотографий его не видела. Ну вот, а теперь этот особняк твой. Осталось только прочесть досье Мэйфейрских ведьм… Что же касается меня, то во всем этом существует еще одна загадка… И поиск ответа на нее самым непосредственным образом связан со мной…
– Твое видение?
– Да. – Майкл улыбнулся, лицо его потеплело и сделалось еще привлекательнее. – Именно видение. Если ты помнишь, я говорил тебе, что там была женщина и речь шла о какой-то драгоценности…
– Ты хочешь сказать, что эта драгоценность – изумруд?
– Не знаю, Роуан, не знаю… И в то же время я уверен – уверен так же твердо, как в том, что сижу сейчас здесь, перед тобой, – что этой женщиной была Дебора Мэйфейр, что на шее ее сверкал именно изумруд и что меня послали сюда с какой-то определенной миссией. Я должен что-то сделать…
– Вступить в бой с призраком?
– Нет. Все гораздо сложнее. Вот почему совершенно необходимо, чтобы ты прочла досье. Роуан, поверь, тебе следует это сделать. И тебя не должно обижать или оскорблять само существование такого досье. Просто возьми и прочти его.
– А какие выгоды получает от этого Таламаска?
– Абсолютно никаких. Кроме знания. Знание составляет главную цель их деятельности. Они стремятся знать и понимать… Агенты Таламаски – это своего рода детективы-экстрасенсы…
– Полагаю, орден весьма богат.
– Да, весьма. Деньжата у них действительно водятся немалые.
– Ты меня не разыгрываешь?
– Ни в коем случае. Они такие же собственники, как все. И владеют деньгами на тех же законных основаниях, что и ты. Или, например, католическая церковь. Или сам Ватикан. Но их богатство не имеет никакого отношения к тому, чего они хотят от тебя…
– Ладно-ладно, я верю. И все же как ты наивен, Майкл! Удивительно доверчив и наивен.
– С чего ты это взяла? Какого черта, Роуан? Ты уже не впервые заявляешь, что я наивен, но ведь это просто бред какой-то.
– Ничего подобного. Это правда. Ладно, признайся откровенно: ты по-прежнему считаешь, что твое видение несет в себе нечто хорошее? Что те люди, которые тебе в нем явились, действительно существа высшего порядка?
– Да, в этом я не сомневаюсь.
– Значит, та черноволосая женщина с изумрудом, осужденная на смерть ведьма, как ты ее назвал… та, которая столкнула тебя со скалы прямо в Тихий океан…
– Послушай, Роуан, никто не может сейчас доказать, что цепь этих событий была выстроена кем-то заранее! Все, что я знаю…
– Хорошо, оставим это. Ты сказал, что впервые увидел мужчину-призрака, когда тебе было всего шесть лет? Тогда позволь мне напомнить, Майкл, что он отнюдь не из числа хороших и добрых людей. И ты вновь встретил его здесь всего лишь пару дней назад. Нет ничего хорошего и в той женщине с черными волосами…
– А тебе не кажется, Роуан, что ты торопишься с выводами?
– Все, я умолкаю. Я вовсе не собираюсь выводить тебя из терпения. И не хочу, чтобы ты на меня сердился. Боже упаси! Ты даже представить себе не можешь, как я рада, что ты сейчас здесь, со мной, что ты меня понимаешь. Стыдно признаться, но я счастлива, что не осталась одна в этом доме… В общем, ты мне очень нужен, и в этом вся правда.
– Да, я знаю. И многое понимаю. Важно, что я рядом, что ты не одна…
– Но ты тоже не должен спешить с выводами. В этом особняке обитает какое-то ужасное зло. Я его чувствую. Мало того, ощущаю, что это зло затаилось и во мне… Подожди, не перебивай, дай мне договорить. Здесь скрывается нечто действительно страшное, и если оно вырвется на волю, то принесет боль и страдания многим, очень многим людям… А ты сейчас похож на мечтательного рыцаря, только что выехавшего из замка…
– Ты не права, Роуан!
– Ладно, пусть так. Они не утопили тебя в океане. И твое знакомство с Ритой Мей, с Лониганом и остальными не более чем случайное совпадение и никак не связано с тем, что произошло…
– Безусловно связано. Вопрос только в том, каким образом. Самое главное сейчас не форсировать события и не делать скоропалительных заключений…
Роуан оперлась локтями о стол и обхватила ладонями голову. Она понятия не имела, сколько сейчас времени. Ночь стояла тихая. В самом доме что-то время от времени поскрипывало и потрескивало, но они с Майклом были в нем одни. Совершенно одни.
– Знаешь, – заговорила она, – стоит мне вспомнить о старухе, меня будто окутывает облако зла. Рядом с ней я чувствовала себя словно во власти греха и порока. А ведь она считала себя едва ли не воплощением добродетели и была уверена, что творит только благо. Она полагала, что борется с дьяволом. Боже, как все запутанно и мрачно!
– Это она убила Таунсенда, – сказал Майкл.
Роуан резко обернулась в его сторону:
– Ты уверен?
– Да. Я успел к нему прикоснуться. Точнее, к его кости. Это ее рук дело. Она завернула его в ковер и связала – возможно, предварительно отравив каким-то ядом. Но умер он уже внутри этого тюка. Он даже проел дыру в ковре.
– Боже! Какой ужас! – Роуан даже зажмурилась: богатое воображение живо нарисовало перед ней страшную картину.
– И все время, пока он медленно умирал, в доме были люди. Но никто ничего не слышал, а если слышал, то палец о палец не ударил, чтобы помочь несчастному.
– Но почему она так жестоко с ним поступила?
– Потому что ненавидела нас – я имею в виду Таламаску.
– Ты сказал – «нас»?
– Я оговорился. И наверное, не случайно. Дело в том, что я уже чувствую себя как бы частью ордена. Они предложили мне работать на них – хотя бы время от времени. Должен признаться, что очень ценю их доверие. И все же точнее будет сказать, что она ненавидела всех, кто не принадлежал к семейству, но обладал хоть малой толикой информации о Мэйфейрах. Опасность существует до сих пор. Угроза жизни любого постороннего человека, который хоть что-то знает о них. В том числе и жизни Эрона. Ты спрашивала меня, какие выгоды орден извлекает из своей деятельности? Повторяю: никаких. Кроме риска потерять еще одного своего ученого агента.
– Объясни, я не понимаю.
– После похорон Эрон поехал за мной, и вдруг на загородном шоссе перед его машиной возник человек. Эрон резко взял в сторону, машина дважды перевернулась и взорвалась. Он едва успел выскочить, буквально за секунды до взрыва. Так вот, это был тот призрак. Я уверен. Да и Эрон тоже. Судя по всему, он уже сыграл свою роль в их дьявольском плане, и теперь, когда нужда в нем отпала, они решили избавиться от лишнего свидетеля.
– Он ранен?
Майкл отрицательно качнул головой:
– Он ни на секунду не терял сознания и даже в самый момент катастрофы понимал, что происходит. Но по-другому поступить не мог. А что, если бы на дороге был не призрак, а живой человек и Эрон сбил бы его? Он не позволил себе так рисковать. К счастью, его в определенной степени спас ремень безопасности. Насколько я знаю, дело ограничилось сильным ушибом головы.
– Его отвезли в клинику?
– Да, доктор. Он в порядке. Из-за этой аварии я так надолго задержался с приездом сюда. Эрон отговаривал меня, не хотел отпускать. Он хотел, чтобы ты приехала в их загородный дом и там прочитала досье. Но я настоял, потому что уверен: этот дьявол пока не намерен меня убивать. Я еще не выполнил свою миссию.
– Миссию, возложенную на тебя в видении?
– Нет, у него свои цели, у них – свои. И цели эти не совпадают. Эти две силы борются между собой.
– А не сбежать ли тебе куда-нибудь? Ну, скажем, в Тибет? Интересно, что они станут делать тогда?
– Ты хочешь туда поехать?
– Если я отправлюсь с тобой, это уже не будет бегством. Ну а если серьезно… Что, если ты действительно где-нибудь укроешься?
– Откуда мне знать? Да и какой смысл гадать, если я не собираюсь прятаться? Уверен, они хотят, чтобы я сразился с ним и разрушил его планы, помешал ему выполнить задуманное.
– Они хотят, чтобы ты разорвал цепь, – сказала Роуан. – Так, по крайней мере, выразилась старуха. Под словом «цепь» она, насколько я поняла, подразумевала то наследие, которое было оставлено семье Шарлоттой, хотя о столь далеких предках она со мной не говорила. Сказала только, что пыталась это сделать сама и что это в моих силах.
– Версия вполне правдоподобная, – заметил Майкл. – И очевидная. Но должно быть что-то еще, связанное непосредственно с ним. Ведь недаром же он появлялся именно передо мной. Этому должно быть объяснение.
– Согласна. Теперь выслушай меня внимательно. Я готова прочесть досье – от корки до корки. Но я тоже видела этого призрака. И обратила внимание, что он появляется не просто так. Он каким-то образом воздействует на то, что происходит вокруг.
– Когда ты его видела?
– В ту ночь, точнее, в те минуты, когда умерла моя мать. Я попыталась позвонить тебе, но не застала в отеле. Я была напугана до смерти. Однако дело даже не в появлении самого призрака. Важнее другое. То, что сопровождало его появление. Вода вокруг ни с того ни с сего вдруг забурлила так сильно, что дом раскачивался на сваях, словно игрушка. Я уточняла: в ту ночь не было никакого шторма ни в заливе Ричардсона, ни в заливе Сан-Франциско, не было ни землетрясений, ни каких-либо иных аномалий – в общем, ни единой причины природного характера. И это еще не все. В следующий раз я явственно ощущала его прикосновения.
– Когда это было?
– В самолете. Я думала, это просто сон. Но нет. Боль была такой, как если бы я занималась любовью с очень крупным мужчиной.
– Ты хочешь сказать, что он?..
– Мне казалось, я сплю… Но сейчас важно не это. Важно то, что это существо отнюдь не всегда бесплотный призрак. Оно может становиться вполне материальным, но эта материальность проявляется в какой-то специфической форме. И меня очень интересуют его параметры.
– Твой научный подход к делу заслуживает одобрения! А позволено мне будет спросить, вызывали ли его прикосновения менее научную реакцию с твоей стороны?
– Конечно. И ощущения были приятными, потому что я была в полусонном состоянии. Но как только очнулась, почувствовала себя как будто изнасилованной и не испытывала ничего, кроме отвращения.
– Чудесно! – воскликнул Майкл. – Просто великолепно! Послушай, ты обладаешь достаточной силой, чтобы избавить себя от таких оскорблений.
– Да, теперь я знаю, с чем имею дело, и не допущу ничего подобного. Но если бы еще пару дней тому назад кто-нибудь сказал мне, что некое невидимое существо собирается залезть мне под юбку в салоне авиалайнера, летящего в Новый Орлеан, я бы не поверила и все равно не была бы готова дать ему достойный отпор. Тем не менее мы точно знаем и другое: призрак не намерен причинять мне зло. И мы почти уверены, что он не желает зла и тебе. По крайней мере, пока. Но мы так же точно знаем, что он готов уничтожить любого, кто встанет на его пути к цели. И в данный момент это Эрон.
– Все правильно, – подтвердил Майкл.
– А теперь вот что. Ты выглядишь очень усталым – как человек, мечтающий вернуться в отель и улечься в мягкую постельку. – Роуан едва заметно улыбнулась. – Так почему бы нам не отправиться туда?
Майкл ответил не сразу. Выпрямившись на стуле, он потер ладонями затылок:
– По-моему, ты кое-что недоговариваешь.
– Что именно?
– Я тоже ни словом не упомянул об этом.
– Так что же тебе мешает? Скажи, – негромко откликнулась Роуан.
– Разве тебе не хочется поговорить с ним – спросить, кто же он все-таки на самом деле и чего добивается? Вполне вероятно, с тобой он будет более откровенным, чем с кем-либо еще из вашей компании. Нет? А мне хочется. Очень. Пусть он сам скажет, зачем позволял мне видеть себя, когда я был ребенком, и зачем появился прошлой ночью, причем так близко, что я едва не коснулся его ботинка. Что бы там ни говорил Эрон, я уверен, что у меня хватит мозгов, чтобы заставить его выложить всю правду. Знаешь, иногда мне кажется, что именно этого он и ждет от всех, кому является: этакого всплеска своего рода гордости и самолюбия. Может, именно на это он и рассчитывает?
Если у тебя такого желания не возникало, что ж, наверное, ты намного умнее и сильнее меня. Никогда прежде мне не приходилось общаться с призраком, или духом, или кто там он еще… И сейчас, извини, несмотря на все, что недавно узнал, и на то, что он сделал с Эроном, я ни за что не упущу такую возможность.
– Согласна. – Роуан кивнула. – Ты все очень резонно объяснил. Может, он действительно играет на наших чувствах, на том тщеславии, которого отнюдь не лишены некоторые из нас, предпочитающие не быть похожими на других и идти своим путем. Но между мной и этим существом есть что-то еще. Оно прикасалось ко мне. И после этого у меня осталось ощущение, как будто меня изнасиловали, осквернили, – очень неприятное, скажу тебе, ощущение.
В наступившей тишине Роуан на миг показалось, что она слышит, как шумит кровь в голове пристально смотревшего на нее Майкла, как крутятся колесики в его мозгу.
Наконец он встал, пододвинул по столу поближе к себе бархатный футляр, открыл его и принялся внимательно разглядывать изумруд.
– Ну же, решайся, – подбодрила его Роуан. – Дотронься до него.
– Он совсем не похож на тот, который представлял себе я, – прошептал Майкл. – В моем воображении он выглядел совсем иначе, а вспомнить я не мог…
Он потряс головой и уже собирался было закрыть футляр, но передумал. Медленно сняв с руки перчатку, он коснулся пальцами поверхности камня.
Роуан молча ждала, однако по лицу Майкла видела, что тот разочарован и чем-то встревожен.
– Я видел твой образ, – закрыв футляр, со вздохом ответил Майкл на застывший в ее глазах, но так и не высказанный вопрос. – Видел, как ты надеваешь его на себя, а я стою напротив.
Он неторопливо натянул перчатку.
– Изумруд был на мне, когда ты вошел.
– Вот как? А я даже не заметил.
– Было темно.
– Просто в тот момент я мог видеть только тебя.
– Ты полагаешь, это имеет значение? – Роуан пожала плечами. – Я сразу же сняла его и положила обратно в футляр.
– Не знаю.
– А когда ты касался его… Видел ли ты что-нибудь еще?
Майкл покачал головой.
– Только то, что ты любишь меня, – вполголоса ответил он. – Действительно любишь.
– Ну-у, чтобы сделать такое открытие, тебе достаточно было коснуться меня.
Майкл улыбнулся, но улыбка получилась печальной и смущенной. Потом засунул руки поглубже в карманы, словно они мешали ему, и опустил голову.
Роуан молчала: ей тяжело было видеть его таким – грустным и расстроенным.
– Все, хватит, поехали отсюда, – наконец сказала она. – Здешняя обстановка действует на тебя еще хуже, чем на меня. Пора вернуться в отель.
– Да, – кивнул он. – Только сначала дай мне стакан воды. Есть в этом доме холодная вода, как ты думаешь? Жарко, да и во рту совсем пересохло.
– Понятия не имею, – ответила Роуан. – Не знаю даже, есть ли здесь кухня. Может, вместо нее имеется только колодец с замшелым ведром или волшебный источник.
– Ладно, тогда поищем вместе, – с тихим смешком откликнулся Майкл.
Через расположенную в дальнем конце столовой дверь они попали в буфетную с небольшой раковиной и высокими застекленными шкафами, забитыми фарфором. Майкл внимательно осмотрелся и даже пощупал стены, как будто измеряя их толщину.
– Туда, – сказал он, направляясь к двери, противоположной той, в которую они вошли.
Роуан последовала за ним.
Майкл нажал на почерневшую от времени кнопку в стене, и под потолком тускло вспыхнула покрытая слоем пыли лампочка. В неярком свете они увидели длинное, расположенное на двух уровнях помещение. Верхняя его часть представляла собой стерильно чистую кухню, а нижняя, с камином, служила, судя по всему, небольшой столовой, где обитатели особняка могли позавтракать.
Одну из стен почти полностью занимал ряд застекленных дверей, выходивших в заросший зеленью внутренний двор. С улицы доносилось громкое и отчетливое кваканье лягушек. Северный угол двора полностью загораживало от взгляда огромное дерево, черные очертания которого проступали даже на фоне темноты.
В целом все здесь выглядело очень элегантно, удивительно старомодно и в то же время эффектно.
В противоположную стену был встроен большой холодильник. Его массивная дверь по своим размерам не уступала дверям в морозильные складские камеры крупных ресторанов.
– Только не говори мне, что и там лежит чье-нибудь мертвое тело, – усталым голосом попросила Роуан. – Я не желаю об этом знать.
– Нет-нет, не беспокойся, только продукты, – улыбнулся Майкл. – И холодная вода. – Он извлек на свет чистую бутылку с прозрачной жидкостью. – Позволь тебе напомнить, что ты на юге. А его обитатели всегда держат в холодильниках бутылочку-другую.
Заглянув в угловой шкафчик над раковиной, он достал оттуда два стакана и поставил их на безукоризненно чистый кухонный стол.
Роуан с наслаждением пила ледяную воду. И вновь ей вспомнилась старуха. Да, это был ее дом, это был ее стакан… Тот, из которого она пила… Охваченная внезапным отвращением, Роуан поставила стакан в стальную раковину.
Да, действительно, все здесь как в ресторане. Кто-то еще давным-давно обставил и оборудовал эти помещения в соответствии с модой тех лет, убрав из них все предметы Викторианской эпохи, столь популярные сейчас у жителей Сан-Франциско.
– Что будем делать, Майкл? – спросила она.
Майкл долго смотрел на зажатый в руке стакан, потом перевел взгляд на Роуан, и в его глазах было столько нежности, любви и заботы, что у нее защемило сердце.
– Любить друг друга, Роуан, – наконец ответил он. – Любить друг друга. Как бы там ни было, что бы ни означало мое видение, я уверен, что наша любовь не входила в чьи-либо планы и не была предопределена какими-то сверхъестественными силами.
Она подошла к нему вплотную и обняла за грудь, чувствуя, как его пальцы скользнули по ее спине вверх, погладили шею и запутались в волосах на затылке. Прижав Роуан к себе, он уткнулся лицом ей в шею, потом нежно поцеловал.
– Люби меня, Роуан, люби меня и верь мне.
А разве она могла не поверить человеку, чей голос был исполнен такой искренности и такой боли?
Майкл чуть отстранился и, казалось, о чем-то задумался, потом взял Роуан за руку и повел к одной из стеклянных дверей. Они постояли немного, вглядываясь в темноту.
– Мы можем выйти туда? – спросил Майкл, открывая незапертую створку. Похоже, запоры на этих дверях вообще отсутствовали.
– Конечно. Почему ты об этом спрашиваешь?
Он смотрел на нее так, словно хотел поцеловать, но не решался. Тогда Роуан сама поцеловала его, чувствуя, как от одного только вкуса его губ к ней вновь возвращаются все прежние ощущения. Прижавшись к Майклу всем телом, она застыла так на несколько мгновений, а потом первой шагнула за порог.
Они очутились на небольшой террасе, гораздо меньших размеров, чем та, где умерла старуха, и, пройдя по ней, открыли маленькую, затянутую сеткой и снабженную пружиной дверцу, которая тут же захлопнулась за их спинами. По деревянным ступеням они спустились в вымощенный плитами двор.
– Неплохо отремонтировано, – заметил Майкл.
– А сам дом? – спросила Роуан. – Как думаешь, его еще можно спасти или уже слишком поздно что-либо исправить?
– Вот этот особняк? – переспросил Майкл, с улыбкой посмотрев на нее и затем окидывая сияющим взглядом стену дома с узким балконом наверху. – Солнышко, он в порядке, в полном порядке. Он еще нас с тобой переживет. В жизни не приходилось бывать в таких домах – ни здесь, ни в Сан-Франциско. Мы вернемся сюда завтра, и я покажу его тебе при солнечном свете. Ты увидишь, какие толстые и прочные у него стены, какие мощные стропила… Если, конечно, захочешь, – добавил он, запнувшись и чувствуя неловкость за столь бурное проявление восторга рядом с печальной Роуан, погруженной в мрачные размышления о недавней смерти старой хозяйки этого прекрасного особняка.
А Роуан думала в тот момент и о Дейрдре. Сколько еще вопросов, связанных с Дейрдре, по-прежнему остаются без ответа! Да, Майкл рассказал ей о многом, но как много еще неясного, темного, мрачного… Нет, лучше уж смотреть на него, видеть восторг в его глазах, когда он вот так внимательно рассматривает стены и двери особняка, подоконники и ступени…
– Тебе он нравится, да? – спросила она.
– Я влюбился в этот дом, когда был еще ребенком. Он привел меня в восхищение два дня назад, когда я сюда вернулся. Я люблю его и сейчас, несмотря на то что знаю, какие события здесь происходили, несмотря даже на смерть того парня в мансарде. Я люблю этот дом, потому что он твой. И потому… И потому, что он действительно прекрасен – прекрасен вопреки всему, что творилось за его стенами, вопреки всему, что творили с ним самим. Он был великолепен, когда его построили, и будет не менее великолепным через сто лет.
Майкл снова обнял Роуан, и она в ответ прижалась к его груди, ощущая тепло его тела и чувствуя себя рядом с ним в безопасности. Он коснулся поцелуем ее волос, пальцы в перчатках легко погладили щеку. Роуан хотелось сдернуть с них эти перчатки, но она не решилась.
– Забавно, – усмехнулся Майкл. – За годы, прожитые в Калифорнии, мне приходилось работать во многих домах, но ни один из них не заставлял меня чувствовать себя ничтожным смертным. А рядом с этим особняком я испытываю именно это чувство. И знаешь почему? Потому что он действительно простоит века после моей смерти.
Они направились в глубь сада, каким-то чудом находя среди зарослей вымощенные плитняком дорожки. Огромные, острые, как лезвия ножей, листья банановых деревьев царапали лица.
Слабо освещенные окна кухни скрылись за густой зеленью кустов. Вокруг царила кромешная тьма.
Они поднялись по каким-то каменным ступеням, и в нос ударил запах водорослей и мокрой травы – так обычно пахнут болота. Роуан догадалась, что перед ними пруд. Он сильно зарос, и открытыми оставались лишь крохотные участки его поверхности – они едва заметно поблескивали во тьме. Время от времени черная масса водорослей вздрагивала и внутри ее вспыхивали какие-то искорки. То тут, то там раздавалось кваканье лягушек. До слуха Роуан донесся звук льющейся воды – как будто пруд пополнялся водой из фонтанов. Прищурившись, она сумела разглядеть кончики труб, из которых сочились и падали вниз тонкие, посверкивавшие струйки.
– Его построила Стелла, – пояснил Майкл. – Это бассейн. Пятьдесят лет назад он выглядел совсем иначе, а теперь природа вернула себе то, что всегда ей принадлежало.
Голос его был печален. Так звучит голос человека, который неожиданно для себя нашел подтверждение чему-то, во что прежде отказывался поверить. Произнесенное Майклом имя поразило Роуан – она вспомнила, как впервые услышала его от Элли, когда та бредила незадолго до смерти: «Лицо Стеллы в гробу казалось таким прекрасным…»
Тем временем Майкл отвернулся от бассейна и теперь смотрел на фасад дома. Проследив за его взглядом, Роуан увидела высокий фронтон верхнего этажа, каминные трубы на фоне неба и отсветы не то луны, не то звезд в прямоугольниках окон комнаты в мансарде, где умер тот человек – Таунсенд – и где бедняжка Анта пыталась спрятаться от Карлотты. А потом она упала вниз, на плиты перед домом… череп раскололся… серое вещество мозга и кровь растеклись по поверхности камня…
Роуан обхватила Майкла за талию, сомкнув пальцы на спине, крепко прижалась к нему и буквально повисла на нем всей тяжестью, устремив взгляд в ночное небо с уже бледнеющими, но все еще отчетливо видными звездами.
И вдруг ее словно опять накрыло темное облако зла – вспомнилось выражение, застывшее на мертвом лице старухи, на память пришли ее последние слова… Потом перед глазами Роуан возникло лицо Дейрдре, утопающее в складках сверкающего шелка, спокойное, умиротворенное, как будто Дейрдре просто уснула в гробу…
– Что с тобой, дорогая? – встревоженно спросил Майкл.
Роуан прижалась щекой к его груди и отчетливо услышала в глубине тихое биение его сердца. Чувствуя, что Роуан вся дрожит, Майкл в свою очередь стиснул ее руками. Его почти болезненно сильные объятия принесли ей успокоение и доставили невыразимое удовольствие.
Трудно было поверить, что всего в нескольких шагах от этих почти непроходимых зарослей, где в траве квакают лягушки, а в ветвях деревьев кричат ночные птицы, светятся огнями улицы большого города, по которым проносятся машины, что там, за густой завесой влажной зелени, стоят другие дома и живут другие люди…
– Я люблю тебя, Майкл, – прошептала Роуан. – Боже, как я тебя люблю!
И все же ей никак не удавалось рассеять чары зла, вырваться из их плена. Они мерещились ей повсюду: и в темном ночном небе, и в листве огромного дерева над головой, и в черноте воды, и в буйстве заполонивших все сорняков… Но это зло таилось не где-то вовне – оно было неотъемлемой частью ее самой. И виной тому не только воспоминания о злобной старухе и ее страшных преступлениях. Нет, все гораздо сложнее: она всегда ощущала в себе его присутствие. Усилия Элли оказались тщетными, изначально обреченными на провал, ибо Роуан с давних пор не покидало предчувствие, что в ее жизни есть некая ужасная, невообразимо огромная тайна и что настанет день, когда эта великая тайна откроется и затмит собою весь мир. Она будет постепенно приподнимать одну завесу за другой, позволяя проникнуть в свои глубины…
События прошедшего долгого дня, проведенного в по-старинному гостеприимном, наполненном ароматами южном городе, и даже откровения старухи станут лишь началом прозрения.
«И эта великая тайна берет свое начало и черпает силу там же, где лежат истоки моей силы: в добре и зле. Ибо на самом деле эти понятия неразделимы…»
– Роуан, позволь мне увезти тебя отсюда, – прервал ее размышления Майкл. – Нам давно уже следовало уехать. Это моя вина…
– Не беспокойся. Разве важно, здесь мы или в любом другом месте? – шепотом ответила она. – А здесь так хорошо… Тихо, темно и удивительно красиво. – Роуан вздохнула и вновь явственно ощутила уже знакомый аромат ночного жасмина – так, кажется, назвала его старуха. – Какой чудесный запах, Майкл! Ты его чувствуешь?
– Это запах летних ночей в Новом Орлеане. Запах беспечных прогулок в одиночестве, когда ты можешь позволить себе ни о чем не думать, а просто бродить по улицам, насвистывая любимые мелодии и постукивая палкой по железным перекладинам оград… – Майкл помолчал немного, потом наклонился к самому лицу Роуан и заговорил совсем о другом: – Роуан, что бы ни случилось, прошу: никогда не отказывайся от этого дома. Даже если тебе придется уехать из него навсегда, даже если ты возненавидишь его, никогда не отдавай его в другие руки – тем, кто не будет его любить. Он слишком прекрасен! Он должен выстоять и выжить в любых обстоятельствах. Так же, как и мы.
Роуан не ответила. Даже себе самой она не хотела признаваться в том, что ее постоянно мучает страх. Ее пугали мысли о возможной утрате всего, что когда-то могло принести утешение, о том, что им не суждено выжить. Перед ней вновь возникло лицо старухи, его выражение в тот момент, когда она предложила Роуан «разорвать цепь». Да, старуха сделала выбор и пыталась разорвать цепь, но только по-своему: ее оружием стали насилие, злоба и холодность души. Тем не менее она была уверена, что все ее деяния и помыслы чисты и должны служить на благо Роуан. Подумать только! Старуха говорила об этом в мансарде, где много лет назад по ее вине мученически умирал завернутый в ковер и связанный цепями человек, в то время как в нижних комнатах особняка жизнь продолжалась как ни в чем не бывало! Она говорила об этом, стоя возле останков несчастного, которые пролежали возле камина вплоть до сегодняшнего дня!
– Пойдем отсюда, любовь моя, – сказал Майкл. – Я настаиваю. Пора вернуться в отель и отдохнуть.
– Давай прогуляемся пешком, Майкл. Ты не возражаешь?
– Конечно нет, дорогая. Если тебе хочется…
Ключей от особняка у них не было. Оставив там все как есть, даже не выключив свет, они прошли по дорожке и прикрыли за собой ржавую створку ворот.
Майкл отпер дверцу машины и взял с сиденья портфель. В этом портфеле, сказал он Роуан, лежит вся история семейства Мэйфейр, но ей не следует приступать к чтению до тех пор, пока он не объяснит ей кое-что на словах, – слишком много там моментов, которые могут шокировать ее и лишить душевного равновесия. Они поговорят обо всем за завтраком. Эрон, добавил он, хотел, чтобы Роуан как можно лучше поняла суть происходивших событий, а потому взял с него обещание не отдавать ей бумаги без предварительных объяснений.
Роуан согласно кивнула. У нее не было оснований не доверять Эрону Лайтнеру. Ее не мог обмануть никто, а Лайтнер вообще не имел привычки обманывать. Роуан вспомнила, как заботливо и бережно поддерживал он ее под руку во время погребальной церемонии, и ее вдруг охватило тяжелое чувство. Господи, как он все-таки наивен и доверчив, этот мистер Лайтнер! Не в меньшей степени, чем Майкл. А все потому, что ни тот ни другой даже представить себе не могут, сколько злобы и подлости таится иногда в человеческой душе.
Усталость… Она приходит независимо от того, что довелось увидеть и пережить человеку. Невозможно плакать и горевать круглые сутки, день за днем, час за часом – наступает момент, когда силы иссякают и организм настойчиво требует отдыха. И сейчас Роуан чувствовала себя смертельно усталой. Тем не менее она еще раз оглянулась на оставленный дом, и перед глазами вновь возникло стоящее на террасе кресло-качалка и холодное тело старой женщины, чья смерть навсегда останется тайной и никогда не будет отмщена.
«Если бы я ее не убила, то могла бы ненавидеть с чистой совестью, – думала Роуан. – Но теперь меня не оставляет чувство вины. Я утратила уверенность в собственной правоте, а ее рассказ не принес ничего, кроме страданий и мучительных сомнений».
Заметив, что Майкл не отрываясь смотрит на входную дверь особняка, она чуть тронула его за рукав:
– Похожа на огромную замочную скважину, правда?
Он кивнул, но мысли его в тот момент были далеко.
– Именно так ее и называют, – задумчиво пробормотал он. – Подобные формы были характерны для той смеси египетского, греческого и итальянского стилей в архитектуре, которая была в моде во времена постройки этого особняка.
– Что ж, строители отлично справились со своей задачей, – устало откликнулась Роуан. Она хотела было рассказать Майклу об изображении такой же двери на фронтоне склепа, но передумала – усталость брала свое.
Они медленно побрели рядом, повернули на Филип-стрит, по ней – мимо красивых оград и великолепных особняков, очертания которых то и дело выступали из темноты, – дошли до Притания-стрит и в конце концов оказались на Джексон-авеню. На одном из перекрестков им встретился пустой трамвай. Сверкнув желтым светом за окнами салона, он с лязгом преодолел поворот и скрылся в ночи. Магазины и бары на Сент-Чарльз-авеню уже закрылись, огни в окнах многоквартирных домов давно погасли, и только редкие машины припозднившихся горожан иногда пролетали мимо них по мостовой.
Вернувшись в отель, они вместе отправились в душ и долго занимались там любовью. Когда затянутые в перчатки пальцы Майкла касались обнаженного тела Роуан, осторожно скользя от груди вниз, она едва не сходила с ума от восторга. Особняк со всеми его страшными тайнами, мертвая старуха в кресле и даже несчастная красавица Дейрдре – все они остались в прошлом. А рядом был только Майкл – его крепкая грудь, о которой она столько мечтала, и мощная плоть, вздымающаяся кверху из темной массы густых блестящих волос…
Когда-то давно один идиот, приятель по университету, убеждал ее за чашкой кофе в уютном кафе кампуса, что женщин совершенно не интересует мужская внешность – для них гораздо важнее то, на что мужчина способен в действии. Однако у нее на этот счет сложилось другое мнение: она ценила в мужчинах и то и другое – и красоту их тел, и их физические способности. И сейчас она восхищалась обнаженным телом Майкла – его силой и упругостью, его нежными сосками и плоским тугим животом, его напряженным членом, который так приятно целовать и брать в рот; ей нравилось ощущать под пальцами его мускулистые бедра и мягкие завитки волос в изгибе поясницы, его шелковистую кожу…
Она провела руками по его бедрам, ласково пощекотала под коленками и крепко сжала мышцы икр. Боже, как он силен и красив! Опускаясь все ниже и ниже, она прижала Майкла к стене, взяла в рот его жаждущую плоть и принялась сосать, все ускоряя и ускоряя темп, лаская пальцами его мошонку и внутреннюю сторону бедер…
Майкл сделал было движение, чтобы поднять ее, но Роуан лишь крепче прижалась к нему, обхватив ладонями ягодицы… Его восторженный стон стал для нее лучшей наградой и доставил невыразимое удовольствие.
Позже, когда они лежали в постели, прислушиваясь к мерному гудению кондиционера, Майкл снял перчатки и все началось снова…
– Я не могу остановиться, – шептал он. – Мне необходимо вновь и вновь касаться тебя, ласкать, гладить… Но я хочу спросить… Как это было?.. Что ты чувствовала, когда это происходило?.. Знаю, не следует спрашивать об этом. И все-таки… Знаешь, мне кажется, я видел лицо мужчины, который тебя касался…
Роуан откинулась на подушку и посмотрела ему в глаза. Ей нравилось ощущать на себе тяжесть его тела.
– Это было все равно что заниматься самоудовлетворением, – задумчиво сказала она, потирая кулачком его небритый подбородок. – Никакого ощущения, что рядом с тобой живое существо, сгорающее от страсти и нетерпения…
– А я вот сгораю… – промурлыкал ей в ухо Майкл и впился поцелуем в губы.
Ее ответный поцелуй был не менее жадным и требовательным…

Роуан проснулась и бросила взгляд на часы. Четыре утра. Пора собираться в клинику. О нет, только не это! Майкл крепко спал рядом и даже не шевельнулся, когда она легким поцелуем коснулась его щеки. Набросив на себя толстый белоснежный махровый халат, Роуан прошла в гостиную. В номере было темно, и только сюда проникал свет уличного фонаря.
Как здесь тихо, спокойно. Такое ощущение, что она оказалась на покинутой актерами после спектакля сцене, среди немых декораций. Роуан любила эти ранние часы, когда город еще не проснулся и улицы пусты, когда хочется выйти на мостовую и танцевать там, не обращая внимания на мигающие светофоры и разделительные линии, потому что все пространство принадлежит только тебе…
Она чувствовала себя здесь в полной безопасности, отдохнувшей, посвежевшей, голова была совершенно ясной. Где-то там, вдалеке, ее ждал особняк. Но он ждал ее давно – подождет и еще немного…
Телефонистка на коммутаторе сообщила, что кофе еще не готов, но для нее и для мистера Карри есть сообщение от некоего мистера Лайтнера, что он вернется в отель во второй половине дня, а утром его можно застать в загородном доме, в «убежище» – так, кажется, он выразился. Роуан записала номер телефона.
Она прошла в маленькую кухню, сварила кофе и вернулась обратно, тщательно прикрыв дверь в спальню и ту, что вела из прихожей в гостиную.
Где же досье Мэйфейрских ведьм? Интересно, куда Майкл подевал вчера портфель, который прихватил из машины?
Роуан тщательно обшарила гостиную, заглянув даже под кресла и диван, потом кабинет, все стенные шкафы и даже кухню. Ничего. Майкл по-прежнему мирно спал. Поиски в ванной тоже оказались безрезультатными.
Ну и хитрец же этот Майкл Карри! Ничего! Она хитрее его и непременно найдет то, что ищет.
Да, вот он! Роуан заметила уголок портфеля, торчащий из-за спинки одного из стульев в спальне.
«Не слишком-то он мне доверяет, – подумала она. – Но ведь я действительно нарушаю собственное обещание».
Прислушиваясь к дыханию Майкла, она осторожно вытянула портфель, плотно прикрыла за собой дверь и на цыпочках прошла в гостиную. Водрузив портфель на кофейный столик, Роуан включила лампу, поставила поближе свежесваренный кофе, достала сигареты и, присев на диван, взглянула на часы. Четыре пятнадцать. Чудесное время для чтения! Прежде она любила мчаться в такую рань в клинику по практически пустым еще дорогам, игнорируя красные сигналы светофоров и обдумывая на ходу все детали назначенных на день операций. Но еще больше ей нравилось читать по утрам.
Роуан открыла портфель и достала из него целую кипу папок, на каждой из которых было написано одно и то же: «Досье Мэйфейрских ведьм». Столь забавное название вызвало у нее улыбку.
Как точно! И как все же все они бесхитростны и наивны! Все! И тот человек в мансарде тоже, возможно, был чересчур доверчив. И старуха, эта ведьма до мозга костей. Роуан глубоко затянулась, размышляя об истоках своей способности в полной мере понять и постичь то, что – в этом она была абсолютно уверена – не в силах понять и постичь ни Эрон, ни Майкл.
В ней всегда жило сознание собственной греховности и вины.
Быстро просмотрев папки, она приблизительно прикинула их объем, как делала всегда, когда возникала необходимость за один присест проглотить какой-либо научный труд. Потом наугад выбрала одну страницу, чтобы оценить, сколько времени ей понадобится на все остальные, – Роуан пользовалась давно отработанной системой быстрого чтения. Прекрасно! Часа четыре, если, конечно, Майкл не проснется раньше и не помешает никто другой.
Она откинулась на спинку дивана, уперлась босыми ступнями в край кофейного столика и приступила к чтению.

Было девять часов утра, когда Роуан медленно подходила к дому на углу Первой улицы и Честнат-стрит. Солнце стояло уже высоко, и в густой листве над головой раздавалось громкое многоголосье птиц. Время от времени в их стройный мелодичный хор врывалось резкое карканье ворон. По стволам и низко нависавшим над оградами и тротуарами толстым ветвям деревьев деловито сновали белки. Чисто выметенные мощеные дорожки были пусты. Даже отдаленный шум машин был здесь почти не слышен – его поглощала густая зелень садов. Сквозь узорчатые кроны огромных дубов просвечивало прозрачно-чистое голубое небо, и даже тень под ними была цветной и совсем не казалась мрачной.
Эрон Лайтнер уже ждал ее возле ворот – изящный, элегантный в своем светлом летнем костюме и с тросточкой в руке, настоящий английский джентльмен.
Роуан позвонила ему в восемь утра и попросила о встрече. И сейчас даже издалека она видела, как он взволнован, с каким нетерпением и тревогой ожидает ее реакции на только что прочитанное досье.
Она опустила взгляд и неторопливо пересекла улицу, пытаясь собраться с мыслями, упорядочить тот сумбур, который по-прежнему царил в ее голове, и разложить по полочкам все детали.
Она не обдумывала заранее те слова, которые скажет Эрону при встрече, и теперь, подойдя к нему, просто взяла за руку. Ее ждет нелегкое испытание. Но как хорошо, что она все-таки здесь и что он рядом!
– Благодарю вас, – тихо сказала она, пристально всматриваясь в его открытое и приветливое лицо. – Вы помогли мне найти ответы на самые трудные и мучительные вопросы в моей жизни. Уверена, вы даже не представляете, что для меня сделали. Вы и ваши агенты раскрыли худшие стороны моей натуры, вытащили их на свет и связали воедино с чем-то гораздо более значительным, невероятно древним и в то же время совершенно реальным. – Голос Роуан был непривычно слабым, она по-прежнему держала Эрона за руку и отчаянно подыскивала слова, способные хоть в какой-то мере выразить ее истинные чувства. Наконец, тряхнув головой, она призналась: – Я не знаю, как это объяснить… Просто теперь я не одна в этом мире. Я имею в виду не только свое имя и ту часть меня, которая принадлежит семье, но всю себя целиком… Такую, какая я есть на самом деле… – Роуан вздохнула. Слова казались ей нелепыми, они совершенно не соответствовали той буре эмоций, которая бушевала в душе, и не могли даже отдаленно передать то невероятное облегчение, которое она сейчас испытывала. – Я благодарю вас, – тем не менее продолжила она, – от всего сердца благодарю за то, что вы доверили мне ваши тайны…
Лайтнер медленно кивнул. Он выглядел смущенным, несколько сбитым с толку. В его глазах отчетливо читалось удивление, смешанное с облегчением, великодушием, добротой и – главное – надеждой…
– Что я могу для вас сделать? – с обезоруживающей простотой спросил он.
– Давайте зайдем в дом, – ответила Роуан. – И там поговорим…

30

Одиннадцать часов! Майкл сел на кровати и уставился на электронный будильник, стоящий на ночном столике. Как он мог столько проспать? Он специально оставил шторы незадернутыми, чтобы свет разбудил его, но кто-то плотно их задернул. А перчатки? Где, черт возьми, его перчатки? А, вот они! Натянув их на руки, он встал.
Портфель исчез. Майкл понял это, еще не успев заглянуть за спинку стула. Его одурачили!
Набросив на плечи халат, он прошел в гостиную. Никого. В воздухе витал резкий запах кофе и табачного дыма. Ему нестерпимо захотелось курить.
На кофейном столике стоял пустой портфель, а рядом двумя аккуратными стопками были сложены папки с досье.
– О боже, Роуан! – простонал он.
Эрон никогда его не простит. Значит, Роуан прочла о Карен Гарфилд и о докторе Лемле и теперь знает, что они умерли после встречи с ней. Прочла она и все светские сплетни, записанные со слов Райена Мэйфейра, Беатрис и еще многих из тех, с кем познакомилась на похоронах. Об остальном даже подумать страшно!
Если сейчас он пойдет в спальню и обнаружит, что ее вещей там нет… Но их там и не было – все ее вещи оставались в ее номере.
Майкл растерянно почесал затылок. Что делать? Позвонить в ее номер? Или лучше Эрону? Или в отчаянии завопить и биться головой о стену?
И тут он увидел записку – листочек почтовой бумаги с грифом отеля лежал возле папок. Почерк был ровным и четким:

Восемь тридцать утра. 

Майкл!
Прочла досье. Я люблю тебя. Не волнуйся. В девять часов встречаюсь с Эроном. Пожалуйста, приезжай в особняк часам к трем. Мне нужно какое-то время побыть там одной. Жду тебя в три. Если не сможешь приехать, оставь сообщение в отеле.

Аэндорская ведьма. 

Аэндорская ведьма… Это еще кто такая? А, вспомнил! Женщина-волшебница, к которой отправился царь Саул, чтобы та помогла ему повидаться с предками. Ладно, сейчас не до исторических экскурсов. Значит, она прочла досье… Умная девочка. Нейрохирург все-таки. Надо же – прочла досье! У него на это ушло два дня!
Стянув с правой руки перчатку, он коснулся пальцами листочка. Мгновенная вспышка, и… Роуан склонилась над письменным столом в соседней комнате… Горничная в униформе отеля кладет почтовую бумагу на тот самый стол… Это было давно, несколько дней назад. Потом он увидел еще массу каких-то образов – ничего существенного. Майкл чуть приподнял руку, подождал, пока дрожь в ней утихнет, и вновь коснулся листочка бумаги…
– Мне нужна Роуан, – прошептал он.
Она появилась перед ним снова. Майкл не чувствовал в ней гнева – только сосредоточенную уверенность, какую-то таинственность и… Что это? Роуан явно что-то задумала!
Он отчетливо ощутил возбуждение, дерзкую непокорность, а потом с удивительной ясностью увидел ее, но уже в каком-то другом месте… Однако образ почти мгновенно рассеялся и исчез. Майкл надел перчатку.
Несколько минут он сидел неподвижно, погруженный в собственные мысли, не в силах забыть о странном возбуждении и пытаясь понять его причину. Как отвратителен был ему этот невесть откуда появившийся дар! «Я научу вас пользоваться им, – сказал вчера Эрон, – но смысл ваших видений никогда не будет понятным до конца – они всегда будут вас смущать, приводить в замешательство». Господи, как он ненавидит эту свою пресловутую силу рук! Ему неприятно даже захватившее его целиком острое ощущение Роуан, которое никак не желает его покидать. Гораздо приятнее вспоминать то, что происходило в спальне, и ее бархатный голос, шепчущий нежные слова любви. Разве не чудесно – слышать их из ее собственных уст? Возбуждение!
Он набрал телефон бюро обслуживания номеров:
– Пожалуйста, пришлите мне завтрак: яйца по-бенедиктински, овсянку… да-да, большую порцию овсянки, ветчину, тосты и кофе. Пусть официант воспользуется своим ключом – я буду одеваться. Прибавьте для него двадцать процентов чаевых. И еще. Принесите, пожалуйста, немного холодной воды.
Майкл еще раз перечитал записку. Роуан сейчас вместе с Лайтнером. Он никак не мог избавиться от дурного предчувствия. Сейчас он как никогда понимал беспокойство Эрона, когда тот позволил ему прочитать досье. А сам он тоже не желал слушать Лайтнера. Ему не терпелось приступить к чтению. Так разве может он винить в этом Роуан?
И все же тревожное чувство не проходило. Роуан не понимала Эрона. А тот, безусловно, не понимал ее. Она считала Лайтнера доверчивым и наивным. Майкл покачал головой. А Лэшер? Как отнесется к происходящему он?
Вчера, перед тем как Майклу уехать из Оук-Хейвена, Лайтнер сказал:
– Это был тот самый мужчина. Я отчетливо видел его в свете фар и знал, что это всего лишь иллюзия. Но я не мог рисковать.
– И что вы намерены делать дальше? – спросил Майкл.
– Принять все меры предосторожности, – ответил Эрон. – Что еще остается?
И вот теперь Роуан просит встретиться с ней в особняке в три часа, потому что хочет побыть там какое-то время одна. Наедине с Лэшером? Майкл не представлял, как ему сдержать свои чувства и вытерпеть до трех часов.
«Но ведь ты вернулся в Новый Орлеан, старик, – уговаривал он себя. – И до сих пор не удосужился навестить старые места и старых приятелей. Так почему бы не отправиться сейчас туда?»

Майкл покинул отель в одиннадцать сорок пять и с наслаждением вдохнул теплый воздух. Приятная неожиданность! За годы, проведенные в Сан-Франциско, он привык к холоду и ветру, и сейчас, выходя на улицу, инстинктивно ожидал чего-либо подобного.
Он направился из центра к окраинам и вновь испытал радостное удовольствие от широких тротуаров, прямых улиц, отсутствия бесконечных подъемов и спусков. Казалось, в этом городе даже дышится легче и каждый шаг не требует напряжения и усилий. Теплый бриз вместо обжигающих лицо ледяных порывов с Тихого океана и зелень дубов над головой вместо слепящего блеска неба над побережьем.
Как и в прежние времена, он медленно брел по Филип-стрит в сторону Ирландского канала, не стремясь ускорить шаг, ибо знал, что скоро и без того жара станет почти невыносимой, одежда и обувь пропитаются влагой и сделаются тяжелыми и что рано или поздно ему придется снять с себя куртку цвета хаки и привычно закинуть ее через плечо на спину.
Вскоре, впрочем, мысли его приняли совсем иное направление – слишком многое напоминало вокруг о счастливых и беззаботных временах детства. Даже тревога за Роуан и опасения, связанные с Лэшером, отодвинулись на второй план. Покрытые зарослями плюща стены, тонкие побеги цветущего мирта, то и дело норовящие скользнуть по лицу, заставляли его вернуться в прошлое. Как хорошо, что многое здесь осталось неизменным! Викторианские особняки и дома в стиле королевы Анны по-прежнему мирно соседствовали с довоенными постройками, кирпичными, украшенными колоннами, массивными и прочными, способными, подобно особняку на Первой улице, простоять еще многие века.
Наконец он пересек заполненную мчащимися машинами Мэгазин-стрит и оказался в родном районе Ирландского канала. Дома здесь словно осели и съежились, колонны сменились подпорками. Даже огромные каркасы не росли дальше Констанс-стрит. И все же он чувствовал себя здесь прекрасно. Это был его район, та часть города, которая была и навсегда останется самой дорогой его сердцу.
Эннансиэйшн-стрит привела его в уныние. В отличие от Констанс-стрит, где хотя бы некоторые дома были недавно отремонтированы и свежевыкрашены, здесь не встречалось и намека на что-либо подобное. Повсюду виднелись заваленные мусором и старыми покрышками пустыри. Дом, в котором он вырос, давно стоял заброшенным, двери и окна были забиты покоробившимися от времени листами фанеры, а двор – место его детских игр – густо зарос сорняками; оградой ему служила уродливая и ржавая цепь.
От старых ялап, круглый год покрытых душистыми розовыми цветами, не осталось и следа, равно как и от огромных банановых деревьев, которые росли возле старого сарая в конце боковой аллеи. На двери бакалейной лавки красовался огромный висячий замок, маленький угловой бар не подавал никаких признаков жизни.
Только через какое-то время до Майкла дошло, что на всем обозримом пространстве окрестных улиц он единственный белый человек.
Чем дальше он шел, тем явственнее ощущал царящие здесь нищету и тоскливое запустение и тем сильнее охватывала его щемящая душу печаль. Кое-где все же попадались более или менее приличные домики, из-за оград которых на него с любопытством смотрели чернокожие малыши с вьющимися волосами и круглыми глазенками. Но прежние обитатели квартала, судя по всему, давным-давно покинули веками обжитые места.
Вид Джексон-авеню привел Майкла в ужас. А состояние, в котором находились кирпичные многоквартирные дома в микрорайоне Сент-Томас, окончательно и без слов убедило его в том, что белые люди там больше не живут.
Да, теперь здесь хозяйничали чернокожие. Куда бы Майкл ни пошел, повсюду он ощущал на себе холодные, настороженные взгляды. Свернув на Джозефин-стрит, он направился в сторону старых церквей и школы. Деревянные домики в большинстве своем стояли заколоченными, многие были разграблены и зияли пустыми проемами окон и дверей; внутри валялась разбитая, покоробленная сыростью мебель.
Полуразвалившееся здание школы, где он когда-то учился, шокировало его как ничто другое. Битое стекло хрустело под ногами, от спортивного зала, которой он сам помогал строить и оборудовать, практически ничего не осталось.
И только церкви Святой Марии и Святого Альфонса гордо и неколебимо возвышались над царящей во всем квартале разрухой. Однако двери в обеих церквах были заперты, а дворик возле ризницы при церкви Святого Альфонса густо зарос высокими, по колено, сорняками и травой.
– Хотите посмотреть церковь?
Майкл обернулся и увидел перед собой маленького лысого человечка с круглым животом и блестящим от пота розовым лицом.
– Могу сходить в дом священника, и вас пустят внутрь.
Майкл кивнул.
Дом приходского священника тоже оказался запертым. Им пришлось долго звонить, прежде чем за стеклянным окошечком в двери появилась женщина с коротко остриженными темными волосами; глаза ее скрывались за толстыми линзами очков.
– Я хотел бы сделать небольшое пожертвование, – обратился к ней Майкл, вытаскивая из бумажника пачку двадцатидолларовых купюр. – И если позволите, осмотреть обе церкви.
– Боюсь, в церковь Святого Альфонса я вас впустить не смогу, – ответила женщина. – В нее давно уже никто не ходит. Это опасно. Штукатурка валится прямо на голову.
Штукатурка! Майкл вспомнил восхитительную лепнину, украшавшую потолок церкви, и лица святых на фоне голубого неба. Под сводами этой церкви его крестили, здесь он принял первое причастие, и здесь же над ним совершили обряд конфирмации. А после окончания школы он в белых одеждах шел вместе с другими выпускниками по центральному приделу и даже не удосужился бросить прощальный взгляд на великолепное убранство храма, потому что был слишком взволнован и думал только о том, что совсем скоро они с матерью уедут отсюда на запад.
– Господи, куда все подевались? – спросил он.
– Уехали, – коротко откликнулась женщина, жестом приглашая Майкла следовать за собой. Через дом священника они направились в церковь Святой Марии. – А цветные не посещают нашу церковь.
– Но почему везде запоры?
– Потому что нас без конца грабят.
Майкл даже представить себе не мог, как такое возможно. Он помнил, что двери храмов всегда оставались открытыми, что можно было в любой момент найти в них спасение от изнуряющей жары и в прохладном полумраке тихо побеседовать с ангелами и святыми или просто посидеть и подумать, вполуха прислушиваясь к молитвам стоящих на коленях перед алтарем пожилых матрон в цветастых платьях и соломенных шляпах.
Женщина провела его через алтарь. Мальчиком он прислуживал здесь и готовил вино для причастия. При виде великого множества хорошо сохранившихся деревянных статуй, по-прежнему стоящих на своих местах под готическими сводами, сердце его екнуло от радости.
Благодарение богу, время пощадило хоть что-то в его родном квартале. Настроение Майкла слегка улучшилось. Глубоко засунув руки в карманы, он чуть наклонил голову, исподлобья глядя вокруг и вспоминая мессы, которые служились и здесь, и напротив – в церкви Святого Альфонса. Со временем споры и ссоры между обитателями квартала – ирландцами и немцами по происхождению – прекратились, чему в немалой степени способствовали смешанные браки. Школьники младших классов посещали мессу в церкви Святого Альфонса, а старшеклассники заполняли скамьи в церкви Святой Марии.
Перед глазами Майкла живо вставали картины прошлого. Вот они друг за другом подходят, чтобы принять Святое причастие: девочки в белых блузках и синих шерстяных юбках, мальчики в рубашках и брюках цвета хаки… А вот он – восьмилетний – стоит на ступенях этого храма перед его освящением, и в руках у него кадило с ладаном…
– Что ж, – прервала нить его воспоминаний женщина, – оставайтесь здесь сколько захотите. Обратно пройдете тем же путем – через дом священника.
Майкл сел на скамью в первом ряду и провел на ней около получаса, в задумчивости оглядываясь вокруг и стараясь запомнить как можно больше деталей, навсегда запечатлеть в памяти имена погребенных здесь людей, высеченные на мраморных плитах, образы парящих высоко над головой ангелов… Как необычен рисунок витража: ангелы и святые в деревянных башмаках… А ведь прежде он даже не обращал внимания на столь странное изображение.
Он вспомнил своих подружек – Марию Луизу в белоснежной накрахмаленной блузке, всегда туго натянутой на пышной груди, Риту Мей Двайер, которая в свои четырнадцать выглядела как вполне взрослая женщина… По воскресеньям Рита Мей всегда надевала красное платье и туфли на высоких каблуках, а в ушах у нее блестели массивные золотые сережки. Отец Майкла был одним из тех, кому поручали собирать пожертвования. Он проходил по длинным приделам и, останавливаясь возле каждого ряда, молча и торжественно просовывал вдоль него специальную корзинку, прикрепленную к длинной рукоятке. В католическом храме прихожанам запрещалось разговаривать даже шепотом.
А что он, собственно, ожидал здесь увидеть? На что надеялся? Неужели он и впрямь думал, что все они по-прежнему ждут его возвращения? Что с десяток девушек, этаких Рит Мей в цветастых нарядах, придут сюда в полдень, только чтобы встретиться с ним?
А ведь Рита Мей предупреждала его накануне:
– Не стоит тебе ходить туда, Майкл. Пусть в твоей памяти все останется таким, каким было тогда.
Наконец он поднялся со скамьи и подошел к старым деревянным исповедальням, возле которых висел плакат с именами тех, кто в недавнем еще прошлом пожертвовал деньги на реставрацию церкви. Закрыв глаза, он попытался представить, как на школьном дворе играют дети, хотя бы мысленно услышать веселый гомон их голосов.
Но вокруг стояла тишина. Не слышно было и стука входной двери, впускающей и выпускающей прихожан. Величественный храм тонул в полумраке. Святая Дева печально взирала на пустые скамьи.
Майклу вдруг подумалось, что он должен помолиться, попросить Святую Деву или самого Господа Бога, чтобы они объяснили, зачем он сюда вернулся, открыли ему тайну чудесного спасения из холодных объятий смерти. Но он давно утратил способность молиться статуям, от безграничной детской веры во всемогущество церковных изображений не осталось и следа.
На память пришли совсем иные воспоминания – о том, как они встретились здесь с Марией Луизой и она неохотно призналась, что не беременна. Майкл тогда почувствовал невероятное облегчение и не сумел его скрыть. Это очень обидело и рассердило и без того расстроенную девушку, которая никак не могла понять, почему он отказывается жениться на ней.
– Рано или поздно это все равно произойдет, Майкл, – заявила она. – Потому что мы созданы друг для друга. Таково наше предназначение.
А что, если бы они все-таки поженились? Он вспомнил ее большие печальные карие глаза и словно вновь увидел застывшие в них боль и разочарование. Нет, он не мог даже в мыслях представить их совместную жизнь.
Предназначение… Предопределение… Неужели ему было предназначено жить здесь, совершить все те поступки, которые он совершил, а после далеко и надолго уехать из этих мест?.. Неужели ему было предопределено упасть со скалы, а потом всплыть на поверхность океана вдали от берега, вдали от городских огней?..
Он вспомнил Роуан. Не только отчетливо представил себе ее внешний облик, но и словно заново ощутил всю ее целиком, осознал, какое важное место она занимает в его жизни. Он вспомнил ее нежность, чувственность и загадочность, бархатный голос и холодный взгляд, ее стройное обнаженное тело, тесно прильнувшее к нему в постели… Он вспомнил, как неуверенно смотрела она на него, перед тем как отдаться во власть сексуального наслаждения, и как потом напрочь забывала о нуждах собственного естества, чтобы прежде всего доставить удовольствие ему. Словом, она вела себя скорее как мужчина – агрессивный в любви, жаждущий удовлетворения и в то же время готовый к безоговорочному подчинению.
Все эти мысли проносились в голове у Майкла, в то время как глаза его неотрывно блуждали по церкви, останавливаясь то на одной, то на другой детали ее величественного и прекрасного внутреннего убранства.
Боже, как ему хотелось хоть во что-то верить. И вдруг он понял, он осознал, что такая вера в нем есть – вера в его видение, в то, что это видение несет в себе доброе начало. Он верил в благотворность своего видения с не меньшей силой, чем люди верят в Бога, в святых, в то, что их жизненный путь предопределен Божиим промыслом, с не меньшей силой, чем они верят в свое призвание на земле.
Такая безграничная вера, наверное, так же глупа, как любая другая: «Но я видел…»; «Но я чувствовал…»; «Но я помню…»; «Но я знаю…» – подобные невнятные и невразумительные объяснения можно услышать практически от каждого. Но в том-то и дело, что он, Майкл, не помнит ничего. И в досье Мэйфейрских ведьм ему не удалось обнаружить ровным счетом ни единого намека, способного восстановить в памяти важнейшие моменты чудесного видения. За исключением, пожалуй, образа Деборы. И то при всей его уверенности, что именно она была той черноволосой женщиной, которая явилась ему за порогом смерти, Майкл не в силах был отчетливо вспомнить ни единой детали, ни единого слова, ни единой конкретной подробности…
Взгляд его остановился на статуе Святой Девы, и, сам того не замечая, Майкл осенил себя крестным знамением.
Сколько же лет прошло с тех пор, как он регулярно делал это три раза в день? По-прежнему не сводя взгляда с лица Богоматери, он снова перекрестился.
– Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа… Чего они хотят от меня? – прошептал он.
Пытаясь воссоздать в памяти хоть какие-то детали видения, Майкл вдруг в отчаянии осознал, что образ черноволосой женщины в его воображении теперь полностью вытеснен образом Деборы – такой, какой она описана в досье. Итак, чтение истории Мэйфейрских ведьм не только не приблизило его к разгадке смысла видения, но, напротив, лишь усложнило задачу.
Майкл глубоко засунул руки в карманы, постоял так еще несколько минут, потом медленно направился к алтарю, поднялся по мраморным ступеням и, пройдя через святая святых храма и дом приходского священника, оказался на улице.
Над Констанс-стрит ярко сияло безжалостное солнце. Вокруг не было ни одного деревца. Маленький садик возле священнического дома скрывался за высокой кирпичной стеной, а выжженная зноем трава на лужайке у церкви Святой Марии была покрыта толстым слоем пыли.
Церковная лавка на углу, торговавшая очаровательными миниатюрными статуями святых и открытками с изображением различных эпизодов из Священного Писания, давно закрылась. Окна ее были забиты досками, а на стене висело объявление о продаже.
Лысый толстяк с розовым лицом, обхватив руками колени, сидел на ступенях дома приходского священника и неодобрительным взглядом следил за стаей сизых голубей, летавшей вокруг облезлых стен церкви Святого Альфонса.
– Пора перетравить этих ужасных птиц, – сказал он. – Загадили всю округу.
Майкл закурил и предложил сигарету толстяку. Тот не отказался и кивком головы поблагодарил за нее и за протянутую следом полупустую пачку со спичками.
– Тебе бы лучше снять золотые часы, сынок, – посоветовал толстяк, – да убрать их куда подальше. Не дело это – гулять здесь с такой штукой на руке.
– Ничего, – откликнулся Майкл. – Помимо часов у меня еще и кулаки имеются.
Старик в ответ лишь пожал плечами и молча покачал головой.
На углу Мэгазин и Джексон-стрит Майкл увидел какой-то бар. Выглядел он, мягко говоря, непрезентабельно, но Майкл все же рискнул и вошел внутрь. За все годы жизни в Сан-Франциско ему не приходилось видеть более отвратительного местечка, чем эта полутемная развалюха. В дальнем конце маячила какая-то фигура – белый человек с изрытым морщинами лицом буравил Майкла блестящими глазками. Бармен тоже был белым.
– Пива, – бросил ему Майкл.
– Какого?
– Все равно.

Время Майкл рассчитал точно. Без трех минут три он пересекал Кемп-стрит, стараясь идти как можно медленнее, чтобы не умереть от жары, и в который уже раз с благодарностью восхищаясь густой зеленью Садового квартала, которая дарила ему спасительную тень. Здесь он чувствовал себя прекрасно и, будь на то его воля, ни за что не променял бы это место ни на какое другое.
Ровно в три часа он остановился перед открытыми воротами особняка. Майкл впервые увидел его при солнечном свете, и неожиданно его охватило такое сильное волнение, что закружилась голова. Он вернулся! «Да, наконец-то я здесь! И делаю то, что должен делать…» – подумалось ему. Даже в таком запустении, густо увитый лозами, давно не крашенный, с запертыми наглухо ставнями, дом выглядел величественным и прекрасным. Казалось, он просто заснул в ожидании чего-то…
Майкл поднялся по мраморным ступеням, чуть толкнул створку незапертой двери и вошел в длинный и широкий холл. Ни в одном доме Сан-Франциско не приходилось ему видеть такие высокие потолки, такие изящные двери…
Несмотря на толстый слой пыли, покрывавший стены, сосновые панели словно излучали сияние. С лепнины давно облезла вся краска, но сами орнаменты оставались не тронутыми временем. Майклу бесконечно нравилось здесь буквально все: и мастерски сделанная конусообразная дверь, и балясины у основания длинной лестницы, и удивительно красивые перила, и даже пол под ногами… Восхитительный запах нагретого дерева, наполнявший воздух, вызывал в душе Майкла ответное теплое чувство. Во всем мире он знал только одно место, где можно было ощутить такой аромат.
– Майкл? Это ты? Входи же!
Он подошел к первой из двух дверей, которые вели в зал. Несмотря на то что шторы были раздвинуты, там по-прежнему царил полумрак. Свет проникал только сквозь щели в ставнях и боковые окна, за которыми располагалась затянутая грязной сеткой терраса. С улицы доносился сладкий аромат жимолости и других цветов, подобных которым ему не приходилось видеть больше нигде.
Роуан сидела на обитом коричневым бархатом диване, стоявшем возле внешней стены зала, и выглядела, на его взгляд, просто очаровательно. На ней были белые брюки и босоножки, а также свободного покроя рубашка из жатого хлопка, не менее легкого, чем натуральный шелк, и белая футболка, на фоне которой лицо и шея казались загорелыми едва ли не до черноты; несколько прядей волос упали на щеку. Длинные ноги с босыми ступнями и чуть тронутыми розовым лаком ногтями смотрелись удивительно сексуально.
– Привет, Аэндорская ведьма. – Майкл наклонился и нежно коснулся поцелуем ее теплой щеки.
Роуан схватила его за запястья и, притянув к себе, крепко поцеловала в губы. Руки ее слегка дрожали.
– Ты была здесь одна? Все это время?
– А почему тебя это удивляет? – тихим, чуть охрипшим голосом спросила она, откидываясь на спинку дивана и усаживая его рядом с собой. – Сегодня я послала официальное заявление об увольнении из клиники и намереваюсь найти работу здесь. Я остаюсь жить в этом городе, в этом доме.
Майкл удивленно присвистнул и улыбнулся:
– Ты это серьезно?
– А ты как думаешь?
– Не знаю… Всю дорогу от Ирландского канала до Первой улицы я думал… А что, если ты ждешь меня с уже упакованными чемоданами – только для того, чтобы попрощаться и уехать обратно в Калифорнию?
– Нет. Все уже решено. Мы с моим бывшим боссом в Сан-Франциско даже успели обсудить несколько возможных вариантов, и он пообещал связаться с руководителями здешних клиник и разведать обстановку. А что собираешься делать ты?
– То есть как это – что? – недоуменно переспросил Майкл. – Тебе прекрасно известно, ради чего я здесь. Куда же мне ехать? Они направили меня именно сюда – и никуда больше. И пока не давали новых указаний. Они вообще молчат. А я по-прежнему не могу вспомнить. Даже после того, как прочел четыреста страниц досье. Ничего не помню. Знаю только, что той женщиной, которую я видел, была Дебора. И все. Но что она говорила…
– Послушай, ты, по-моему, слишком устал и перегрелся на солнце. – Роуан приложила руку к его лбу. – Несешь какую-то чушь.
– Лучше себя послушай, – с легким смешком отозвался Майкл. – Аэндорская ведьма! Ты же читала досье. Да что с тобой, Роуан? Разве ты не поняла? Все мы запутались в одной огромной паутине и оказались во власти того, кто ее сплел. Но кто это, мы не знаем. – Он вытянул вперед руки в перчатках и внимательно посмотрел на свои пальцы. – Мы просто этого не знаем…
Обращенный на него взгляд Роуан был спокойным и несколько отстраненным, отчего лицо ее, несмотря на краску возбуждения на щеках, сделалось вдруг холодным и чужим, а в глазах заиграли искорки света.
– Но ведь ты же сама читала! И что ты обо всем этом думаешь? У тебя есть какие-нибудь соображения по этому поводу?
– Успокойся, Майкл, пожалуйста, успокойся. На самом деле тебя интересует не то, что я думаю, а то, что я чувствую. Все, что я думаю, тебе уже известно. Никакой паутины не существует – и ее творца тоже. Ты ждешь от меня совета? Пожалуйста: забудь о них. Отныне и навсегда. Забудь людей, которые являлись тебе в видении, и прекрати гадать, чего они от тебя хотели.
– Что значит – забудь?
– Хорошо. Тогда послушай, что я тебе скажу. Я много часов просидела здесь, обдумывая ситуацию. И в конце концов приняла решение. Да, я остаюсь, потому что это мой дом и он мне нравится. Я успела полюбить семью, с которой только вчера познакомилась. Я полюбила своих родственников и теперь хочу узнать их как можно лучше. Мне приятно слышать их голоса, видеть перед собой их лица. Я хочу знать все то, что известно им. А кроме того… Я никогда не смогу забыть жившую в этом доме старую женщину и то, что я с ней сотворила… Где бы я ни была… – Роуан запнулась. Внезапный всплеск эмоций на миг исказил ее лицо, но оно тут же приняло прежнее напряженно-холодное выражение. Она уперлась ступней в край кофейного столика и обхватила руками поднятое колено. – Ты меня слушаешь?
– Да, конечно.
– Прекрасно. Так вот, я хочу, чтобы ты тоже остался здесь, со мной. Молю Бога и надеюсь, что так и будет. Но причина не в какой-то там узорчатой паутине, о которой ты толкуешь. И не в твоих видениях или таинственном мужчине. Нет. Потому что, откровенно говоря, я не вижу ни малейшей возможности выяснить, что же все это значит, или понять, почему пересеклись наши с тобой пути. Ни-ка-кой! – Роуан с минуту помолчала, пристально и испытующе глядя на Майкла, потом продолжила, но уже несколько медленнее: – Я приняла решение, основываясь на том, что мне известно, на том, что я вижу, слышу и что доступно моему пониманию… В общем, мне нравится этот дом, и я в нем остаюсь.
– Понятно, – кивнул Майкл.
– И еще. Я остаюсь. Вопреки существованию таинственного мужчины, вопреки любым предопределениям и совпадениям, вопреки тому факту, что именно я вытащила тебя из океана…
Майкл снова кивнул, на этот раз несколько неуверенно, потом со вздохом откинулся на спинку дивана и, не отводя взгляда от Роуан, спросил:
– И все же ты не станешь утверждать, что не хочешь больше встречаться с тем призраком и не испытываешь желания понять суть происходящего…
– Не стану. Но одного этого было бы мало, чтобы удержать меня здесь. К тому же для него не имеет значения, где мы находимся – здесь, в Монклеве, в Тайбуроне или в Доннелейте. Что же касается тех, кого ты видел, им придется прийти к тебе еще раз и объяснить, в чем все-таки дело и чего они добиваются. Сам ты этого не узнаешь.
Роуан помолчала. Она сознавала, что была с Майклом чрезмерно резка, и теперь старалась успокоиться.
– Послушай, – уже мягче продолжила она, – если ты все же решишь остаться, то пусть это случится по какой-то иной причине. Ну, например, из-за меня, или потому, что ты родился в этом городе, или просто потому, что здесь тебе будет хорошо… Пусть даже потому, что тебе в детстве нравился этот дом, этот квартал и теперь ты можешь полюбить их снова…
– Я никогда не переставал их любить.
– Прошу только, не сдавайся, не подчиняйся им. Наоборот, делай все вопреки их существованию.
– Роуан, разве можно забыть о том, что только благодаря им я сейчас сижу в этой комнате? Вспомни, ведь мы с тобой встретились не в яхт-клубе!
Роуан тяжело вздохнула:
– И все же я настаиваю…
– Ты обсуждала это с Эроном? Он дал тебе такой совет?
– Я не спрашивала его совета. И встретилась с ним лишь по двум причинам. Во-первых, мне необходимо было поговорить с ним еще раз и окончательно убедиться в его искренности и порядочности.
– Ну и как, убедилась?
– Он именно такой, каким ты его описывал. Но я должна была пообщаться с ним в спокойной обстановке. Знаешь, он обворожительный собеседник.
– Знаю.
– Я это почувствовала на похоронах, а точнее, еще раньше – когда мы столкнулись с ним у могилы Элли.
– Теперь ты спокойна на его счет?
– Да. Я поняла, что он мало чем отличается от нас с тобой.
– Что ты имеешь в виду?
– Он человек увлеченный, даже одержимый. – Роуан слегка пожала плечами. – Такой же, как я, если речь идет о хирургии, или как ты, когда восстанавливаешь и возвращаешь к жизни старые дома вроде этого. – Она помолчала. – И точно так же, как мы с тобой, он не лишен иллюзий.
– Ясно.
– Во-вторых, я хотела поблагодарить его за то, что он позволил мне прочитать досье, и сказать, что ничуть не возмущена и не обижена и постараюсь оправдать его доверие.
Майкл с облегчением вздохнул, хотя слова Роуан привели его в некоторое недоумение.
– Дело в том, что он помог заполнить самый большой и важный пробел в моей жизни. Возможно, он и сам не осознает, какое великое благо совершил. Эрон очень недоверчив и осторожен. Кроме того, ему трудно понять, что такое одиночество, поскольку с детских лет рядом с ним всегда были люди из Таламаски.
– Я знаю, что ты имеешь в виду. Однако мне кажется, что он все отлично понимает.
– И все же он не доверяет мне до конца. Кстати, ты в курсе, что это очаровательное темноволосое привидение пыталось его убить?
– Да, в курсе.
– Я постаралась объяснить, как безмерно ему благодарна. Всего лишь два дня назад у меня не было ни прошлого, ни семьи. А теперь я обрела и то и другое. Мало того, он помог мне найти ответы на самые мучительные и страшные вопросы в моей жизни. Думаю, что и это еще не все. Что ж, будущее покажет. Сейчас, когда я вспоминаю о Тайбуроне и внутренний голос говорит: «Тебе нет нужды возвращаться в тот дом и проводить там в одиночестве остаток своей жизни», – меня охватывает невыразимый восторг.
– Откровенно говоря, я не ожидал такой реакции с твоей стороны. Мне казалось, ты придешь в ярость и почувствуешь себя оскорбленной.
– Меня совершенно не интересует, каким образом Эрон добывал информацию и что делали для этого его коллеги. Важно лишь то, что, не будь их, не было бы и тех сведений, которые собраны в досье. И тогда я осталась бы один на один со старухой и ее ужасными откровениями. Потому что никто из моих многочисленных родственников при всей их улыбчивости, симпатии ко мне и радости от встречи не смог бы мне помочь. Они не знают историю собственного семейства. Разве что какие-то отрывки. – Роуан глубоко вздохнула. – Знаешь, Майкл, некоторые люди не имеют привычки к подаркам. Они не ждут и уж тем более не требуют их, а если получают, то не знают, что с ними делать. Мне приходится учиться этому искусству. Потому что этот дом стал для меня подарком. И досье тоже. Оно помогло мне обрести семью, принять ее такой, какая она есть. И это для меня самый большой подарок в жизни.
Майкл слушал ее как завороженный. Его все больше охватывало чувство невероятного облегчения, и в то же время он не мог избавиться от недоуменных сомнений.
– А как ты отнеслась к тому, что говорится в досье о смерти Карен Гарфилд и доктора Лемле? – наконец отважился спросить он. – Твоя реакция на это пугала меня больше всего.
Лицо Роуан исказилось от внутренней боли, и Майкл тут же пожалел о своей необдуманной и непростительной резкости.
– Ты не понимаешь. – Голос Роуан звучал по-прежнему ровно и спокойно. – Ты просто плохо знаешь мой характер. Я всегда считала, что самое страшное в мире – это сомнения и подозрения, которые ты не в состоянии ни опровергнуть, ни подтвердить, – иными словами, неизвестность. Вот почему важнее всего для меня было узнать, обладаю я такой силой или нет. Я и к тебе-то поехала только затем, чтобы ты коснулся меня и сказал, чувствуешь ли ты во мне ее присутствие. Но у тебя ничего не вышло. И только Эрон смог с уверенностью ответить на мой вопрос.
– Теперь понятно.
– Так ли?
Роуан проглотила застрявший в горле комок. Чувствовалось, что она с трудом сохраняет спокойствие. Взгляд ее на миг сделался печальным, глаза потухли, и только усилием воли она вновь взяла себя в руки.
– Мне страшно подумать о том, что случилось с Карен Гарфилд, – чуть хриплым шепотом сказала она. – Ужасно! Что касается Лемле… Он был болен, и давно. Еще за год до того, как это случилось, у него был инфаркт. Так что с ним вопрос до конца не ясен. Но Карен… Смерть Карен Гарфилд целиком и полностью на моей совести. Но все произошло именно потому, что я не знала…
– Успокойся, я понимаю, – тихо сказал Майкл.
Роуан опять замолчала, на этот раз надолго. В ней явственно ощущалась какая-то внутренняя борьба, лишавшая ее душевного равновесия, и, когда она заговорила вновь, тон был усталым и несколько раздраженным:
– Существовала и третья причина, заставившая меня просить Эрона о встрече.
– Какая?
– Я не могу войти в контакт с темноволосым призраком, а значит, не могу контролировать его действия. Он до сих пор не появился. И возможно, не появится вообще…
– Но ты уже видела его! Скорее всего, он теперь ждет приглашения от тебя.
Роуан задумчиво крутила ниточку, торчавшую из шва на рукаве рубашки.
– Проблема в том, что я не испытываю к нему ничего, кроме враждебности. Ни единого доброго чувства. Все время, что я провела здесь в одиночестве, я звала его и в то же время боялась его и ненавидела… – Поймав на себе озадаченный взгляд Майкла, она добавила: – Вполне возможно, он несколько перестарался…
– Ты имеешь в виду, когда трогал тебя?
– Нет. Я имею в виду себя саму. Он перестарался, создав медиума, которого не в силах ни соблазнить, ни свести с ума. Подумай, Майкл! Если я обладаю силой, позволяющей убить человека, существо из плоти и крови, то как может моя ненависть отразиться на Лэшере?
– Понятия не имею, – признался Майкл.
Роуан откинула назад волосы. Руки ее заметно дрожали.
– Если я начинаю испытывать к кому-то неприязнь, то, как правило, очень глубокую, – попыталась объяснить она. – И мнения своего не изменяю. Именно такую неприязнь, скорее даже ненависть, я чувствую по отношению к этому существу. Да, я помню, что ты говорил вчера о желании поговорить с ним, поспорить, понять, чего он добивается… Но сейчас во мне есть только ненависть и злость.
Майкл долго молчал, пристально вглядываясь в лицо Роуан и чувствуя, как внутри его поднимается и заполняет каждую клеточку его существа волна любви к этой удивительной женщине.
– Да, ты была права, – наконец сказал он. – Я действительно плохо тебя знаю. Я очень люблю тебя, но, выходит, совершенно не понимаю.
– Это потому, что ты живешь и думаешь сердцем. – Роуан нежно коснулась его груди. – В этом причина твоей доброты и твоей наивности. Но я не такая. Во мне заключено такое же зло, как и во всех, кто нас окружает. Люди редко удивляют меня своими неблаговидными поступками. Злят, выводят из себя – да. Но не удивляют.
Майкл отнюдь не считал себя наивным. Но спорить ему сейчас не хотелось.
– Так вот, – продолжала Роуан, – после многочасовых размышлений о том, что же представляет собой моя сила – способность одним только мысленным проклятием разрывать кровеносные сосуды и нести людям смерть, – я пришла к выводу, что если и могу использовать ее во благо, то лишь для того, чтобы попытаться уничтожить это существо. Не исключено, что для энергии, которой обладает Лэшер, моя сила окажется не менее разрушительной, чем для любого живого организма.
– Мне такое и в голову не приходило!
– Каждый из нас должен думать своей головой. Я врач. Прежде всего и в первую очередь я – врач. И только потом – женщина и личность как таковая. И как врачу мне совершенно ясно, что это существо находится в постоянной связи с нашим физическим миром. Следовательно, оно познаваемо – познаваемо точно так же, как электричество было познаваемо еще в году этак семисотом от Рождества Христова, хотя в то время никто и понятия о нем не имел.
Майкл кивнул:
– Его параметры… Ты вчера спрашивала о его параметрах. И употребила именно это слово. Тебя интересует, обладает ли оно достаточной плотностью, чтобы до него можно было дотронуться?
– Да. Как оно выглядит в момент материализации? Что собой представляет? Ведь и моя сила тесно связана с физическим миром и действует по его законам. Значит, я должна определить и ее параметры тоже. – Гримаса боли вновь исказила лицо Роуан, но она сумела справиться с эмоциями и продолжила, правда уже почти шепотом: – Эта сила – мой жизненный крест. Точно так же, как сила, заключенная в твоих руках, стала жизненным крестом для тебя. И нам придется научиться их контролировать, чтобы иметь возможность самостоятельно решать, где и каким образом находить им применение.
– Согласен. Именно это нам и нужно.
– Я должна сказать тебе еще кое-что. Об этой старухе… О Карлотте…
– Это не обязательно. Можешь ничего не говорить, если не хочешь.
– Могу поклясться, что она знала… Предвидела, что все так и случится. И потому сознательно провоцировала меня.
– Но почему?
– Это было частью ее дьявольского плана. Я голову сломала, пытаясь понять ее замысел. Возможно, она хотела таким образом сломить мою волю, лишить меня уверенности в себе? Она часто играла на чувстве вины, чтобы разрушить личность Дейрдре. Вероятно, ту же тактику она использовала и против Анты. Но я не собираюсь тратить время на разгадывание планов Карлотты. Не этим нам следует сейчас заниматься. Старуха, Лэшер, твое видение… Без конца думать только о них – это все равно что ходить кругами по одному и тому же месту. Так мы ни к чему не придем и ничего не добьемся.
– Мне кажется, я никогда не пойму, чего ты хочешь на самом деле.
Майкл достал сигареты. Всего три штуки. Он протянул пачку Роуан, но та отрицательно покачала головой.
– Настанет день, – сказала она, глядя Майклу в глаза, – когда мы с тобой сядем за стол, будем пить хорошее белое вино, пиво – все, что тебе будет угодно, и разговаривать. О Петире ван Абеле, о Шарлотте, о Джулиене и обо всех остальных. Но сейчас не время для этого. Сейчас я хочу отделить главное от второстепенного и реальность от мистики. И прошу тебя сделать то же самое.
– Идея ясна, – откликнулся он, хлопая себя по карманам в поисках спичек, пока наконец не вспомнил, что оставил их старику возле церкви.
Роуан вытащила изящную золотую зажигалку и дала ему прикурить.
– Суть в том, что, как только мы начинаем сосредоточивать на них наше внимание, в головах возникает полнейший сумбур и мы лишаемся способности действовать.
– Ты права. – Майкл вспомнил о времени, проведенном в полутемной спальне на Либерти-стрит, и о безрезультатных усилиях хоть что-то вспомнить и понять. И вот теперь он здесь, в том самом особняке, куда так стремился. Однако он лишь дважды отважился снять перчатки: чтобы коснуться останков Таунсенда и потрогать изумруд. Его пугала даже мысль о том, что можно обследовать таким образом весь особняк: собственными руками пощупать обивку мебели, деревянные косяки, столы, стулья, вещи, издавна принадлежащие Мэйфейрам… Не говоря уже о том, чтобы коснуться пресловутых кукол, о которых рассказала ему Роуан, или ужасных сосудов с их отвратительным содержимым…
– В наших головах возникает полнейший сумбур, и мы лишаемся способности действовать, – повторила Роуан, стараясь привлечь к себе внимание Майкла. – И главное, мы перестаем думать о себе, а именно это сейчас необходимо делать.
– Согласен, – ответил он. – Хотелось бы мне уметь всегда оставаться таким же невозмутимым. Узнать так много, сознавать, что тебе известна лишь половина правды, и не потерять при этом самообладания, не попытаться немедленно выяснить все до конца…
– Никогда не будь пешкой в чужой игре. В любой ситуации ты должен найти в себе силы и действовать так, чтобы сохранить максимум достоинства и самоуважения.
– То есть во всем стремись к совершенству?
– Что?
– Однажды в Калифорнии ты сказала, что нам следует стремиться к самосовершенствованию.
– Ну да, помню. И до сих пор так считаю. В любой ситуации я стараюсь найти наилучший выход из положения. И не нужно делать из меня монстра, если при каждом удобном случае я не впадаю в истерику. Не стоит думать, будто я не знаю о том, что сделала с Карен Гарфилд, доктором Лемле или той девочкой… Знаю. Поверь мне, отлично знаю.
– Но я не имел в виду…
– Вот именно, что имел. – В голосе Роуан прозвучали напряженные нотки. – От того, что я заплачу, лучше не станет.
– Роуан, пожалуйста…
– До встречи с тобой я проплакала целый год. С того момента, как умерла Элли. Потом рыдала уже в твоих объятиях. И когда узнала о смерти Дейрдре, тоже плакала – потому что никогда ее не видела и не говорила с ней… Плакала, плакала, плакала… И над Дейрдре в гробу, и над мертвой старухой. Все. Хватит. Больше не хочу. Теперь у меня есть дом, семья, история моего рода, подаренная Эроном. У меня есть ты. И реальная возможность начать вместе с тобой новую жизнь. Так о чем же мне плакать, скажи на милость?
Она смотрела на него горящими глазами. Чувствовалось, что гнев и борьба с собственными эмоциями буквально испепеляют ее изнутри.
– Если ты не прекратишь, я сейчас сам заплачу, – взмолился Майкл.
Роуан невольно рассмеялась.
– Ладно, – уже с улыбкой сказала она. – Но если уж быть откровенной до конца, есть еще одна вещь, способная вызвать у меня слезы. Я заплачу, если… если потеряю тебя.
– Вот это другое дело, – шепнул Майкл и, прежде чем Роуан успела его остановить, коснулся ее быстрым поцелуем.
Она нетерпеливым жестом велела ему отодвинуться.
Майкл посерьезнел и, пожав плечами, приготовился слушать.
– Скажи мне, что ты собираешься делать? – спросила Роуан. – Я имею в виду тебя самого, а не тех людей из видения, которым от тебя что-то нужно. Что ты хочешь  делать?
– Я хочу остаться здесь. Честно говоря, я вообще не понимаю, какого черта так долго сюда не возвращался.
– Вот это другой разговор. По крайней мере, я слышу от тебя нечто конкретное.
– Да уж, это точно. Знаешь, я сегодня прошелся по старым местам – по тем улицам, на которых вырос. Там все изменилось. Наш квартал никогда не отличался особой красотой, но сейчас… Сейчас от него просто ничего не осталось. Ну да что поделаешь, – поспешил добавить Майкл, заметив тревогу и озабоченность, блеснувшую в брошенном на него взгляде Роуан. – Для меня Новый Орлеан никогда не ограничивался Эннансиэйшн-стрит. Больше того, скорее это всегда был Садовый квартал, Французский и еще масса других прекрасных мест. Вот тот город, который я любил и люблю и куда я действительно рад вернуться.
– Хорошо. – Роуан улыбнулась.
– Знаешь, я все время твержу себе: «Я дома, я вернулся, я дома…» И что бы там ни случилось, я больше не желаю покидать свой дом.
– Пошлем их всех к черту, Майкл, – поддержала его Роуан. – Кем бы они ни были, пусть катятся ко всем чертям… Во всяком случае, до тех пор, пока они не дадут нам повод думать иначе…
– Отлично сказано, – хмыкнул он.
Эта женщина, в которой неразрывно переплетались резкость и удивительная мягкость, была для него поистине загадкой. Возможно, все дело в том, что он, как, наверное, и большинство мужчин, не умел различать силу и холодность в женском характере.
– Они придут к нам снова, – продолжала она. – Вынуждены будут прийти. И когда это случится, тогда мы и подумаем, что делать дальше.
– Ты права. Интересно, если я сниму перчатки, они явятся немедленно?
– Не знаю. Но мы не станем ждать их, затаив дыхание.
– Нет, не станем.
Несмотря на радостное возбуждение, вызванное словами Роуан, Майкла все больше охватывало странное беспокойство. Он не понимал его истоков, но в то же время был почему-то уверен, что это ощущение будет только усиливаться.
– Тебе нравится любить меня? – Голос Роуан прервал тревожный ход его мыслей.
– Что?
– Тебе нравится любить меня? – повторила она.
– Конечно. Мне безумно нравится любить тебя… Но эта любовь повергает меня в ужас – никогда в жизни мне не доводилось иметь дело с такой сильной женщиной.
– Да, я очень сильная, – отозвалась она. – Потому что, если захочу, могу убить тебя тут же, на месте. И никакая мужская сила тебя не спасет.
– Я совсем не это имел в виду, – начал оправдываться Майкл. Он повернулся в ее сторону и вдруг увидел, как буквально на мгновение изменилось ее лицо. Это холодное и коварное выражение, жестокий блеск глаз из-под полуопущенных век ему уже приходилось видеть однажды – при лунном свете, проникавшем сквозь стеклянную стену дома в Тайбуроне.
Роуан медленно выпрямилась на диване, и Майкл непроизвольно отшатнулся, чувствуя, как от страха волосы дыбом встают на голове. Примерно такое же чувство, наверное, испытывает человек, внезапно заметивший в высокой траве у самых своих ног змею.
– Да что это с тобой? – шепотом спросил он.
Присмотревшись, он увидел, что она вся дрожит, а на смертельно побелевшем лице двумя ярко-красными пятнами горят щеки. Роуан протянула было к нему руки, но вдруг резко отдернула их и крепко сомкнула пальцы, как будто стараясь удержать в них что-то.
– Господи, а я ведь даже не испытывала ненависти к Карен Гарфилд, – тихо сказала она. – Ни малейшей. Боже, помоги мне, я…
– Успокойся, это была ошибка, трагическая ошибка. И ты никогда впредь не допустишь ничего подобного.
– Нет. Клянусь… Даже когда это случилось с Карлоттой… Я не хотела… Я не верила…
Майклу отчаянно хотелось утешить ее, помочь, но он не знал, что делать. Роуан трясло как в лихорадке, острые зубы до крови прикусили нижнюю губу, крепко сцепленные руки словно свело судорогой…
– Ну же, милая, перестань, успокойся, смотри, ты покалечишь себя, – шептал он, пытаясь ее обнять и чувствуя, что она напряжена и тверда, как каменное изваяние…
– Клянусь, я не верила, – твердила она. – Это приходит внезапно, ты все осознаешь, но не веришь, что такое возможно… Я очень разозлилась на Карен за то, что она посмела прийти в дом Элли… Я просто вышла из себя от такой наглости…
– Я понимаю…
– Что же мне делать? Как научиться сдерживать свои чувства? Неужели эти приступы будут возвращаться и постепенно разрушат меня изнутри?
– Нет, ни в коем случае.
Она отвернулась от Майкла, подтянула колени к груди и невидящим взглядом уставилась в пространство. Сейчас она выглядела чуть спокойнее, однако глаза были неестественно широко раскрыты, а пальцы по-прежнему беспокойно подергивались.
– Меня удивляет, как это тебе до сих пор не пришел в голову самый очевидный ответ, – наконец сказала она. – Ведь он напрашивается сам собой.
– Какой еще ответ?
– Вполне возможно, что твоя миссия очень проста: убить меня.
– Господи, да как ты могла додуматься до такого? – Майкл притянул Роуан поближе к себе и откинул назад пряди волос с ее влажного лба.
Она смотрела на него отсутствующим взглядом и мыслями в тот момент была где-то очень далеко.
– Выслушай меня, солнышко, – ласково заговорил он. – Жизнь у человека может отнять кто угодно. В этом нет ничего сложного. Существуют миллионы способов. И тебе, как врачу, это известно гораздо лучше, чем мне. Возьми, к примеру, Карлотту. Слабая женщина убила человека, который мог бы задушить ее одной левой. Когда я сплю, меня может убить кто угодно – было бы желание. Скальпель, шляпная булавка, капля яда… Да что толку перечислять – способов действительно много, один легче другого. Но мы не совершаем ничего такого просто потому, что это не приходит нам в голову – у нас даже мысли об этом не возникает. Точно так же было и с тобой, пока ты не обнаружила, что обладаешь некой сверхъестественной силой, которая выходит за рамки привычных представлений о возможности выбора, импульсивности или самоконтроле, не подчиняется никаким законам и требует от тебя отчетливого понимания того факта, что ты осознаешь в себе эту силу. Поверь, у тебя хватит мужества, чтобы познать и обуздать эту силу внутри себя.
Роуан согласно кивнула, но Майкл видел, что она ему не верит. Да и сам он не до конца верил тому, что говорил. Проблема состояла в том, что, если Роуан не научится контролировать свою страшную силу, она непременно воспользуется ею вновь. И отрицать это нет никакого смысла.
Однако он должен был сказать ей кое-что еще – и это касалось его видения и силы его рук.
– Помнишь, – начал он, – в первую ночь после нашей встречи ты попросила меня снять перчатки? Я выполнил твою просьбу. Мы занимались любовью, наши обнаженные тела соприкасались, я держал твои руки в своих… И что же я тогда в тебе видел? Только доброту. Доброту и любовь. – Он поцеловал ее в щеку и вновь отбросил назад непокорные пряди волос, все время падавшие ей на лицо. – Ты права во многом, но только не в этом. Моя миссия не может заключаться в том, чтобы причинить тебе хоть малейшее зло. Я обязан тебе жизнью.
Майкл повернул Роуан к себе лицом и поцеловал, чувствуя, что она все еще не пришла в себя.
Все так же отстраненно глядя в пространство, она медленно сняла с себя его руки, нежно коснулась его щеки ответным поцелуем, словно извиняясь за нежелание выносить сейчас его прикосновения.
Погруженный в раздумья, Майкл еще какое-то время оставался сидеть с ней рядом, оглядывая зал: высокие зеркала в резных, потемневших от времени рамах, покрытый пылью старинный рояль фирмы «Бёзендорф», выцветшие шторы…
В конце концов он не выдержал, встал и направился к боковому окну, за которым располагалась терраса.
– О чем ты недавно говорила? – вдруг спросил он Роуан, поворачиваясь к ней лицом. – О сумбуре и о том, что мы лишаемся способности действовать? Да, именно. Точное слово – сумбур.
Она не ответила и по-прежнему неподвижно сидела на диване, обхватив руками колени и глядя в пол.
Тогда он сам подошел, поднял ее на руки и пристально вгляделся в мертвенно-бледное лицо с яркими пятнами румянца на щеках. Потом приник поцелуем к ее губам. Он не встретил никакого сопротивления, словно Роуан даже не сознавала, что он целует ее, словно она спала или была без сознания. Но постепенно она стала возвращаться к жизни и наконец обвила Майкла руками за шею и ответила на поцелуй.
– И все же, Роуан, этот замысел существует, – прошептал он ей в самое ухо. – Равно как и паутина, в которой все мы запутались. Но я верил всегда и верю сейчас, что те люди, которые свели нас с тобой вместе, имели благие намерения. И та миссия, которую они на меня возложили, тоже несет в себе только доброе начало. Я должен выяснить, в чем она состоит, и сделаю это. Но я не сомневаюсь, что это миссия добра, так же как не сомневаюсь в доброте, заложенной в основу твоей натуры.
Роуан со вздохом выскользнула из его объятий, с нежностью поцеловала его пальцы и отошла на середину зала. Она остановилась под широкой аркой, разделявшей пространство на две части, и принялась рассматривать резные детали лепнины на потолке и саму арку, изящно спускавшуюся к карнизам, расположенным по обе ее стороны.
Такая перемена в ее настроении больно ранила Майкла, хотя внешне он по-прежнему оставался совершенно спокойным.
– Наплевать! – наконец прошептала она, словно разговаривая сама с собой.
Луч солнца, проникший в зал сквозь грязную сетку и пыльные стекла окна, упал на покрытый желтым воском пол. Вокруг Роуан закружились пылинки.
– Все это пустая болтовня… – продолжала она. – Следующий шаг за ними. Ты сделал все, что мог. Я тоже. И вот мы здесь. Теперь пусть приходят…
– Да. Теперь пусть приходят.
Роуан обернулась и молча поманила Майкла к себе. Лицо ее было печальным и умоляющим. Буквально на доли секунды Майкла охватил необъяснимый страх, явственное ощущение угрозы. Он любил Роуан и бесконечно дорожил этой любовью, и все же… И все же он боялся…
– Так что же нам делать, Майкл? – спросила она, и неожиданно лицо ее осветила чудесная, нежная улыбка.
– Не знаю, радость моя. – Он коротко рассмеялся, пожав плечами. – Понятия не имею.
– Ты не догадываешься, о чем я хочу тебя сейчас попросить?
– Нет. Но готов выполнить любую твою просьбу.
– Расскажи мне об этом доме, – попросила Роуан, беря его за руку и глядя прямо в глаза. – Расскажи все, что тебе известно о подобных особняках, и скажи, действительно ли его можно спасти.
– Солнышко, да он только этого и ждет! Он еще так же прочен и крепок, как любой замок в Монклеве или Доннелейте.
– А ты можешь спасти его? Не собственными руками и не один, конечно…
– Я с удовольствием сделаю это собственными руками. – Он вдруг запнулся и посмотрел на свои давно никуда не годные, отвратительные, затянутые в перчатки руки. Сколько же времени прошло с тех пор, как они держали молоток, пилу или касались рубанком нежного дерева? Майкл перевел глаза на арку, на лепнину потолка, с которой свисали клочья облупившейся краски. – Боже, с каким бы удовольствием я взялся за эту работу!
– А что, если ты получишь полную свободу действий? Что, если ты сможешь нанять сколько угодно рабочих – плотников, штукатуров, кровельщиков, маляров, – словом, кого сочтешь нужным и в любом количестве? Сможешь ли ты восстановить этот дом в первозданном виде, вплоть до малейшей детали?..
Роуан говорила что-то еще, слова лились медленным потоком. Но он уже все понял и не нуждался в пояснениях. Интересно, знала ли она, что означало для него такое предложение? Работа по реставрации подобного особняка всегда была мечтой его жизни. Но сейчас речь шла не о подобном, а о том самом  особняке! Память мгновенно перенесла его назад, во времена далекого детства, когда он, маленький мальчик, стоял перед запертыми воротами и завороженно рассматривал каждую деталь фасада, а потом мчался в библиотеку, чтобы взять с полки тяжелый том, раскрыть его на нужной странице и долго вглядываться в запечатленные на бумаге интерьеры чудесного дома, среди которых был и этот зал, и холл, и… Потому что тогда он не мог даже помыслить о том, что настанет день и он увидит их собственными глазами…
Но в его видении та женщина сказала: «…сходящиеся в определенный момент времени… в этом доме… в тот решающий момент, когда…» 
– Майкл! Так ты хочешь этим заняться?
Он увидел, как посветлело от радости и словно вспыхнуло счастьем, как у ребенка, лицо женщины. Но она казалась такой далекой! Такой прекрасной, счастливой… И такой далекой.
«Это ты, Дебора?» 
– Да сними же перчатки, Майкл! – Резкие нотки в голосе Роуан заставили его вздрогнуть. – Ты хочешь вернуться к работе? Вновь стать самим собой? Вот уже пятьдесят лет в этом доме никто не был счастлив. Здесь не знали, что такое любовь. Никто не добивался успеха. Настало наше время! Мы будем здесь жить, любить, мы добьемся успеха и одержим победу! И в конце концов мы завоюем этот дом! Вернем его к жизни. Я поняла это, прочитав досье Мэйфейрских ведьм, Майкл. Это наш с тобой дом!
«Но ты можешь изменить… Даже на миг не сомневайся в том, что ты обладаешь силой… Ибо сила исходит…» 
– Майкл, ответь мне наконец…
«Изменить что? Не оставляй меня! Пожалуйста, не оставляй меня вот так! Скажи мне!» 
Однако все они исчезли. Словно и не были только что рядом с ним. Он стоял вместе с Роуан в лучах солнца, согревающих янтарно-желтый пол, и Роуан с нетерпением ожидала его ответа.
И дом тоже словно замер в ожидании. Прекрасный, несмотря на ржавчину и грязь, несмотря на царящее повсюду запустение, на сорняки, пробивающиеся между камнями, на лозы, которыми густо увиты стены, несмотря на зной и сырость, – он ждал…
– Конечно хочу, дорогая. Ты еще спрашиваешь! – воскликнул Майкл. Он как будто только что очнулся от глубокого сна и вдруг со всей полнотой ощутил удивительно нежный аромат жимолости, услышал пение птиц за окном, почувствовал на своей коже тепло солнца… Резко повернувшись, он взял Роуан за руку. – Свет! Мы должны впустить сюда свет! Пойдем со мной, Роуан. Посмотрим, можно ли распахнуть эти ставни!

31

Они с благоговением принялись изучать дом и поначалу вели себя скорее как посетители музея, которые сбежали из-под присмотра гида и боятся злоупотребить полученной свободой.
Они бродили из комнаты в комнату, открывали ставни и отдергивали шторы, осторожно заглядывали в шкафы и комоды, но не решались трогать личные вещи, принадлежавшие бывшим обитателям особняка, или чайную чашку, оставленную на столике, или забытый кем-то в кресле журнал.
Но постепенно атмосфера дома перестала вызывать у них ощущение некой чужеродности, и шаги их сделались смелее.
В библиотеке они провели более часа, просматривая содержимое полок, время от времени снимая с них ту или иную книгу в кожаном переплете и перелистывая страницы старинных изданий классиков литературы. Здесь же они обнаружили и множество гроссбухов, привезенных из Ривербенда, и очень расстроились, увидев, что большинство из них сильно повреждены временем и сыростью; страницы крошились и рассыпались под пальцами, и прочесть старые финансовые отчеты и записи о наиболее важных событиях в жизни семьи было уже невозможно.
Оставленные на столе деловые бумаги они решили передать Райену Мэйфейру, чтобы тот внимательно просмотрел их и отправил по назначению.
А вот портреты на стенах холла рассматривать было очень интересно.
– Это, должно быть, Джулиен, – указал Майкл на один из таких портретов, с которого на них с холодной улыбкой мрачно взирал красивый, но, без сомнения, не отличавшийся добротой характера мужчина. – А что там, на заднем плане? Не могу разглядеть… Темно.
В конце концов на потемневшем от старости холсте ему все же удалось рассмотреть, что Джулиен стоит на крыльце этого самого особняка.
– Да, смотри, вон на той фотографии тоже Джулиен, но уже с сыновьями, – откликнулась Роуан. – Тот, что к нему ближе всех, – Кортланд, мой отец.
На фото, как и на портрете, Майкл увидел то же крыльцо, однако люди, на нем стоящие, выглядели гораздо более веселыми.
Интересно, а что он увидит, если снимет сейчас перчатки и коснется этих беззаботно улыбающихся лиц? Быть может, Дебора ждала от него именно этого?
Майкл быстро отвернулся от фотографии и поспешил за Роуан, которая ушла вперед. Ему нравилась ее стремительная и легкая походка, нравилось смотреть, как разлетаются в такт шагам светлые волосы. Она была уже возле двери в столовую и, обернувшись, поманила его за собой:
– Ты идешь?
В маленькой, с высоким потолком буфетной они обнаружили целую коллекцию великолепного фарфора.
Здесь же хранилось великое множество столового серебра прекрасной работы, включая старинные наборы с клеймами лучших английских мастеров и выгравированной на обратной стороне заглавной буквой «М».
Как специалист по Викторианской эпохе, Майкл хорошо разбирался в такого рода предметах и с легкостью мог определить назначение практически каждого из них, будь то рыбные ножи, специальные вилки для вскрытия устричных раковин, ложки для желе или какие-либо приспособления, которыми в наше время уже не пользуются.
Серебряные шандалы, чаши для пунша, подносы и блюда для хлеба и масла, старинные кувшины для воды, кофейники, чайники, графины… – всего не перечислить. Стоило чуть посильнее потереть их пальцем, и на потемневшей от времени поверхности появлялось сияющее пятно.
За стеклянными дверцами просторных горок прятались хрустальные бокалы самых разнообразных форм и размеров, блюда и тарелки из освинцованного стекла.
Все это богатство прекрасно сохранилось и требовало лишь небольших усилий, чтобы вновь засиять во всем своем великолепии.
А вот льняные, отделанные кружевом скатерти и салфетки пришли практически в полную негодность и покрылись черными пятнами плесени, сквозь которые кое-где проглядывала все та же заглавная «М».
Рядом были аккуратно разложены костяные, золотые и серебряные кольца для салфеток. Майкл внимательно рассмотрел некоторые из них. Интересно, что обозначают эти буквы? «МБМ»… Неужели это Мэри-Бет Мэйфейр? Да, скорее всего. А вот другие инициалы: «ДЖМ»… Наверное, Джулиен Мэйфейр. Майкл поспешил положить кольца на место.
Длинные лучи послеполуденного солнца пронзали столовую и освещали стены, отчего создавалась иллюзия, будто роспись на них вот-вот оживет: в бескрайних полях огромных плантаций будет гулять ветер, а люди вернутся к своим повседневным делам. Огромный овальной формы стол стоит на своем месте в центре комнаты, наверное, уже более столетия, равно как и выстроившиеся вдоль стен стулья с резными спинками в стиле Томаса Чиппендейла. «Как чудесно смотрится Роуан в таком интерьере! – отметил про себя Майкл. – Неужели в самом скором времени мы с ней будем обедать здесь вдвоем, при свечах?»
– Да, – словно в ответ на его мысли шепотом произнесла Роуан. И еще раз повторила: – Да.
Стеклянной посуды, хранившейся в официантской, хватило бы для сервировки королевского банкета: тончайшие бокалы и тяжелые стаканы с толстым дном, рюмки и стопки – для шерри и бренди, для шампанского и вина… – словом, для любого случая и любых напитков.
И все это несметное богатство, казалось Майклу, как будто застыло в ожидании одного-единственного мановения волшебной палочки, которое вернет его к жизни и позволит вновь служить людям.
– Знаешь, о чем я сейчас мечтаю? – спросила его Роуан. – О том, как было бы здорово вновь, как в прежние времена, устраивать здесь грандиозные приемы и общесемейные сборы. Представляешь? Накрытые столы, изысканные блюда и много-много Мэйфейров…
Майкл не ответил. Он любовался ее профилем и игрой света в гранях фужера на высокой ножке, который она машинально крутила в руках.
– Я буквально очарована этим домом, – продолжала Роуан. – И даже представить себе не могла, что где-то в Америке еще сохранились такие особняки. Удивительно. Я путешествовала по всему миру, но нигде не видела ничего подобного. Такое впечатление, что время здесь остановилось давным-давно.
– Да, похоже, за последние десятилетия здесь мало что изменилось, – с улыбкой откликнулся Майкл. – И слава богу!
– И все же мне кажется, что эти комнаты я видела в своих снах, но потом, проснувшись, тут же забывала о них. Однако память в своих глубинах хранила обрывки воспоминаний – вот почему в том мире, который существует за стенами этого дома, я всегда чувствовала себя чужой.
Они вместе спустились в залитый солнцем сад, медленно обошли вокруг бассейна и осмотрели помещения раздевалок и душевых кабин с перекошенными или сорванными с петель дверями и потрескавшимися раковинами.
– Все это легко починить и привести в порядок, – сказал Майкл. – Смотри. Построено из кипариса. А трубы медные. Кипарис вечен, он неподвластен разрушительному влиянию времени. Мне достаточно будет пары дней на всю работу.
Задний двор, где когда-то стояли вспомогательные постройки, зарос высокой травой. Из деревянных домиков сохранился лишь один, да и тот наполовину развалился.
– И это поправимо. – Сквозь грязную защитную сетку Майкл старался получше разглядеть, что делается внутри. – Наверное, здесь когда-то жили слуги-мужчины.
Неподалеку рос тот самый дуб, в ветвях которого Дейрдре находила свое убежище. Только весной, когда солнце палит не столь беспощадно, молодые листочки еще сохраняют свежесть и нежно-зеленый цвет. А сейчас крона дерева была темной, пыльной и жесткой от жары. Возвышавшиеся над зарослями травы и сорняков огромные купы банановых деревьев походили на сказочных чудовищ.
Границу владений с этой стороны обозначала длинная кирпичная стена, густо увитая плющом и глицинией до самых ворот, выходивших на Честнат-стрит.
– А глициния все еще цветет, – заметил Майкл. – Каждый раз, проходя мимо, я любовался этими великолепными пурпурными соцветиями. Мне нравилось прикасаться к ним или просто смотреть, как трепещут на ветру лепестки.
А почему бы ему и сейчас хоть на несколько минут не снять перчатки и не погладить эти нежные, хрупкие цветы?
Роуан стояла с закрытыми глазами. Быть может, она прислушивалась к пению птиц?
Майкл окинул взглядом заднее крыло дома: несколько дверей для слуг, перед каждой – небольшая, огражденная белой деревянной решеткой и такими же перилами терраса. При виде этих решеток у Майкла защемило сердце – они заставили его вспомнить детство и наконец-то почувствовать себя здесь как дома.
Дома… Как будто ему доводилось когда-нибудь жить в подобном доме! Но, с другой стороны, едва ли хоть кто-нибудь из тех, кто видел этот особняк только издали, любил его больше. Майкл постоянно вспоминал его, часто видел во сне и мечтал вернуться сюда с тех самых пор, как уехал из Нового Орлеана…
«Ты даже не представляешь, насколько сильна угроза…» 
– Майкл?
– В чем дело, солнышко? – Он поцеловал ее и с наслаждением вдохнул запах согретых солнцем волос и влажной от жары кожи. Однако дрожь, вызванная воспоминанием о видении, не исчезала. Он огляделся, стараясь переключить внимание на что-нибудь более реальное, прислушался к гудению насекомых в листве.
«…Паутина лжи…» 
Роуан уже шла дальше по высокой траве.
– Смотри, Майкл, здесь под ногами камень. Все выложено плитняком.
Он догнал ее в саду. В зарослях самшита они обнаружили миниатюрные греческие статуи: сатиры слепо смотрели на них из-под ветвей, мраморная нимфа пряталась среди темной восковой листвы камелий. Желтые соцветия лантаны сверкали на солнце.
– «Яичница с беконом» – так мы прозвали эти цветы. – Майкл сорвал и протянул Роуан хрупкий стебелек. – Смотри, как красиво сочетаются в них желтые, коричневые и оранжевые оттенки. А это недотрога. Вон те крупные голубые цветы возле переднего крыльца – штокроза, но нам больше нравилось называть их алтеей.
– Алтея… Как чудесно звучит!
– А это… – Майкл указал рукой на лианы, обвивающие террасу снаружи. – Это «Венок королевы». Побеги здесь, видимо, обрезали, чтобы они не ползли по сетке и не мешали Дейрдре видеть, что происходит на улице. Посмотри, с другой стороны они сильно разрослись и почти вытеснили бугенвиллею. Удивительное растение. Действительно по-королевски красивое.
Господи! Сколько раз в Калифорнии, завершив реставрацию и покончив с меблировкой очередного дома, я пытался создать нечто подобное! Даже притаскивал какие-то уродливые кадки со свалок… А здесь все в изобилии растет само по себе…
– И все это теперь принадлежит тебе, – с улыбкой сказала Роуан, и в голосе ее звучала искренняя радость. – Тебе и мне. – Она обняла Майкла и сжала его спрятанные под перчатками руки. – Но что, если дом все же не такой крепкий, каким кажется? Сколько времени займет его ремонт?
– Иди сюда. – Майкл вновь повел ее вокруг дома. – Встань здесь и внимательно посмотри. Ни одно крыльцо не перекошено. Значит, фундамент в прекрасном состоянии. Нигде нет ни потеков, ни пятен сырости. В прежние времена все эти террасы предназначались для слуг, которым разрешалось входить в дом только с задней стороны. Вот почему окна здесь такие высокие и начинаются от самого пола. Фактически это не окна, а двери. Кстати, я проверил – все они отлично открываются и закрываются, а значит, и рамы в полном порядке. Кроме того, с этой стороны весь особняк открыт речному бризу. Если ты обращала внимание, очень многие дома в городе смотрят задними фасадами на реку – они расположены так, чтобы ветер продувал их насквозь.
Роуан посмотрела на окна комнаты Джулиена. О чем она думала в тот момент? Быть может, вновь вспоминала об Анте?
– Я чувствую, как зло покидает эти стены… – прошептала Роуан. – Наверное, так и было предопределено: мы должны были прийти в этот дом, чтобы жить в нем и любить друг друга.
«Да, я тоже так считаю», – хотелось сказать Майклу, но он почему-то промолчал. Возможно, его настораживало царившее повсюду безмолвие: застывшее пространство вокруг них казалось обитаемым, словно кто-то невидимый наблюдал за каждым их шагом и слушал их разговор, и он не рискнул бросить вызов таинственной силе.
– Все стены сложены из прочного кирпича, – продолжил он свои объяснения. – Толщина некоторых – я измерял, когда мы осматривали дом, – составляет целых двадцать дюймов. Снаружи их оштукатурили, чтобы дом производил впечатление каменного, ибо такова была мода того времени. Видишь небольшие желобки на поверхности краски? Они сделаны специально, чтобы создать иллюзию, будто особняк выстроен из крупных каменных блоков.
Следует признать, что здесь наблюдается полнейшее смешение стилей: чугунные узоры решеток, дорические, ионические и коринфские колонны, конусообразные двери…
– Да, как замочные скважины, – перебила его Роуан. – А знаешь, где еще я совсем недавно видела такую же дверь? На склепе. На самом верху склепа Мэйфейров.
– То есть как это – на самом верху?
– Там вырезано изображение двери, точная копия тех, что и в особняке. Я уверена, что это так, если, конечно, не принять его за обыкновенную замочную скважину. Я тебе покажу. Мы можем пойти туда завтра. Склеп стоит чуть в стороне от центральной дорожки.
Изображение двери на склепе? Майклу отчего-то сделалось не по себе. Откровенно говоря, он терпеть не мог кладбища, склепы и тому подобные места. Но рано или поздно туда все равно придется пойти – так стоит ли откладывать? Однако сейчас ему хотелось как можно дольше побыть здесь и в полной мере насладиться видом особняка при солнечном свете, а потому он вернулся к прерванному рассказу:
– Арочные окна – это уже влияние другого стиля, итальянского. Тем не менее разношерстные детали умело собраны в единое целое, и каждая выполняет свою функцию. Даже высота потолков – пятнадцать футов – обусловлена здешним климатом. Дом открыт свету и ветру и служит великолепной защитой от летнего зноя.
Роуан обняла Майкла за талию, они вместе вошли в дом и стали подниматься по лестнице.
– Обрати внимание на лепнину. – Майкл указал наверх. – Она выполнена руками искусных мастеров. Ни единой трещинки, вызванной осадкой дома. Уверен, если мы сейчас спустимся в подвал, то обнаружим, что стены уходят глубоко вниз, а лежни, которые держат всю конструкцию, невероятно огромные и прочные. Иначе и быть не может. Нигде ни единого перекоса по горизонтали.
– А у меня было такое впечатление, что дом вообще не удастся спасти.
– Представь себе, что мы сорвали эти старые обои и выкрасили стены в яркие, теплые тона. Представь, что все деревянные детали отмыты до блеска…
– Теперь он наш… – снова прошептала Роуан. – Твой и мой. И с сегодняшнего дня мы начинаем писать собственную историю…
– Досье Роуан и Майкла, – с легкой улыбкой закончил за нее Майкл, останавливаясь на площадке второго этажа. – Здесь интерьеры попроще. Потолки приблизительно на фут ниже и без лепнины. Да и в целом размах уже не тот, что внизу.
Роуан со смехом покачала головой:
– Ну и какая высота потолков у этих комнатушек – футов тринадцать?
Они вошли в первую из расположенных на втором этаже спален, окна которой выходили на переднюю и боковую террасы. На комоде лежал молитвенник Белл – ее имя было вытеснено золотом на обложке. На стенах висели фотографии в позолоченных рамках с пыльными стеклами.
– И здесь Джулиен. Смотри, это ведь он? – спросил Майкл. – А это, должно быть, Мэри-Бет. Роуан, а вы с ней очень похожи!
– Мне уже сказали об этом.
Над кроватью с четырьмя столбиками висел шелковый балдахин, украшенный венком из роз. На подушке по-прежнему лежали четки с выгравированным на обратной стороне распятия именем Белл.
Все вокруг было покрыто толстым слоем пыли, обои выцвели и кое-где отстали от стен, ковер на полу протерся, а тяжелые шкафы чуть наклонились вперед. За чесучовыми шторами, словно призраки, маячили ветви огромного дуба. Туалетная комната была отделана очень просто: кафельные стены, сохранившиеся без изменений еще со времен Стеллы, допотопная лохань, какие и теперь еще можно увидеть в старинных отелях, унитаз на высокой подставке и стопки пыльных полотенец.
– О, Майкл, но это же лучшая комната! – воскликнула за его спиной Роуан. – Окна обращены на юг и на запад… Кстати, помоги-ка мне открыть хоть одно из них.
Они подняли раму и вышли на переднюю террасу.
– Как в дупле! – воскликнула Роуан, гладя пальцами корявую кору дубовой ветки. – Смотри, белка! Даже две! Мы их спугнули. Мы как будто оказались с тобой в лесу и если сейчас взберемся на это дерево, то сможем подняться до самого неба.
Майкл внимательно осмотрел стропила. Крепкие, как и все остальное. Все, что им требуется, это свежая краска. И крыша нигде не протекает.
Да, этот дом давно требует хорошего ремонта. Майкл снял куртку. Жара наконец допекла его – даже здесь, где явственно ощущался дувший с реки ветерок.
Роуан, сложив руки на перилах, смотрела вниз.
Сквозь полупрозрачную завесу нежной листвы оливковых деревьев отсюда хорошо просматривались ворота. Майкл вдруг отчетливо увидел возле них себя – маленького мальчика, завороженно глядящего на шикарный особняк.
Но тут Роуан схватила его за руку и буквально втащила обратно в комнату.
– Там еще одна комната, Майкл. Она тоже выходит на боковую террасу! Там можно устроить маленькую гостиную…
Взгляд Майкла задержался на одной из фотографий. Стелла? Да, судя по всему, она…
– Это будет просто здорово – маленькая гостиная рядом со спальней…
Он смотрел на молитвенник. На белой коже отчетливо выделялись золотые буквы: «Белл Мэйфейр». Может, все-таки стоит рискнуть? Снять перчатку и коснуться его, хотя бы на несколько секунд. Ну действительно, что плохого может сделать ему добрая, безобидная Белл?
– В чем дело, Майкл?
Нет, он не может решиться на это. Если он начнет пользоваться своей силой, то уже не в силах будет остановиться. И тогда начнется кошмар, который в конце концов просто убьет его: видения, беспорядочно сменяющие друг друга образы, какофония звуков…
А что, если его заставят? Что, если кто-нибудь просто сдернет перчатку с его руки и принудит его коснуться того или иного предмета? При одной только мысли о такой возможности Майкла охватил страх. Бросив последний взгляд на молитвенник, он поспешил уйти.
– Майкл! Это, наверное, комната Милли. Здесь даже есть камин. – Роуан стояла перед огромным шкафом, держа в руке дамский носовой платочек с монограммой. – Эти комнаты почему-то напоминают мне святилища.
За окном соседней комнаты густо разрослись бугенвиллеи, полностью скрыв под своими побегами перила боковой террасы. Она располагалась как раз над той, где обычно сидела Дейрдре, однако оставалась открытой – защитной сетки здесь не было.
– Да, и везде есть камины, – машинально откликнулся Майкл, не отводя отсутствующего взгляда от пурпурных цветков. – Нужно будет обследовать дымоходы. Такие камины никогда не топили дровами – только углем.
– А это еще что за запах, Майкл?
Роуан стояла возле двери в чулан.
– Боже мой! Неужели вы, Роуан Мэйфейр, никогда не ощущали запаха камфоры в старых чуланах?
– Я никогда не бывала в таких старых чуланах, Майкл Карри, – со смехом парировала Роуан. – Я никогда не жила ни в таких старых домах, ни в таких старых отелях. «Все должно быть на современном уровне», – любил говорить мой отчим. Так что… Рестораны на крыше, стекло и металл… Ты даже не можешь себе представить, какой ценой нам иногда доставался этот самый «современный уровень»! А Элли вообще не выносила вида старинных или подержанных вещей. Она даже одежду носила не больше года, а потом безжалостно выбрасывала.
– Тогда тебе должно сейчас казаться, что ты попала на другую планету.
– Нет, у меня скорее такое ощущение, будто я оказалась в другом измерении. – Роуан задумчиво поглаживала старые платья, висевшие в шкафу. – Подумать только! Она всю жизнь прожила в этой комнатке… Боже! Какие жуткие обои! Майкл, смотри! Там, кажется, протечка.
– Совсем маленькая, солнышко. В таком огромном доме, как этот, это вполне естественно. Однако шпаклевке, похоже, конец.
– Шпаклевке конец? Что ты хочешь этим сказать?
– Видишь, как она покоробилась? Придется все делать заново. Работы дня на два.
– Ты просто гений!
Майкл в ответ лишь со смехом покачал головой.
– Здесь есть и ванная комната, тоже очень древняя. – Роуан продолжала изучать свои новые владения. – Интересно, как это все будет выглядеть после ремонта и уборки?
– Ну, я-то, поверь, это очень хорошо представляю. И точно знаю, что и как нужно сделать.
Последней из больших комнат на этаже была комната Карлотты – просторная, мрачная, словно пещера. Черная кровать с четырьмя столбиками и выцветшими оборками из тафты, несколько стульев, покрытых чехлами, книжная полка со справочниками и трудами по юриспруденции… От затхлого запаха у Роуан кружилась голова. Здесь тоже лежали четки и молитвенник, а кроме них – пара белых перчаток, серьги с камеями и нитка бус из черного янтаря.
– Мы называли его «бабушкин бисер», – сказал Майкл. – Надо же, а я и забыл, что он существует!
Он потянулся было к бусам, но тут же, словно обжегшись, резко отдернул руку.
– Мне тоже не нравится здесь, – заметив его жест, сказала Роуан. – Не хочу даже дотрагиваться до того, что ей принадлежало.
Она с неприязнью обвела взглядом комнату, и вид у нее при этом был несколько даже испуганным.
– Пусть Райен позаботится обо всем – он обещал. Кажется, он говорил, что Джеральд Мэйфейр должен приехать и все забрать, потому что свои личные вещи она завещала его матери. – Роуан было явно не по себе. Она вдруг вздрогнула и обернулась к большому зеркалу. – Опять этот запах камфоры! И еще чего-то… никак не пойму…
– Вербены и розовой воды, – пояснил Майкл. – Он теперь в моде.
– Отвратительный запах – он пугает меня и наводит на мрачные мысли.
Открыв дверь в дальнем конце комнаты, они оказались в маленьком коридорчике с короткой лестницей, которая вела к еще двум комнатам, расположенным одна за другой.
– В прежние времена здесь спали горничные, – сказал Майкл. – Эухения и сейчас живет в той, что подальше. Фактически мы попали сейчас в крыло, которое предназначается для прислуги. Этой дверью раньше не пользовались – просто потому, что ее не было. Ее пробили в кирпичной стене совсем недавно, всего несколько лет назад.
В конце коридора был виден тусклый свет.
– Там лестница, ведущая в кухню. А это ванная Эухении. Тебе, наверное, известно, что на Юге черные слуги не имели права пользоваться теми же ванными, что и белые.
Они вернулись в большую комнату и подошли к окну. Майкл отдернул шторы.
– Видишь, – сказал он, – вон там протекает река. А теперь взгляни на дом, стоящий напротив. Он тоже повернут в сторону речного берега. И кирпич точно так же оштукатурен под камень. Даже старинный каретный сарай сохранился. И дубы в саду не менее древние, чем здесь.
– Куда ни глянь – повсюду дубы, – тихо прошептала Роуан, словно боясь потревожить лежащую везде пыль. – И небо такого сочного голубого оттенка. Здесь даже свет другой. Похоже на Флоренцию или Венецию.
– Да, действительно… – рассеянно откликнулся Майкл, вновь оглядывая комнату Карлотты. Почему ее вещи вызывают у него такое отвращение? Быть может, неприязнь к ним передалась ему от Роуан?
– Что с тобой? – обеспокоенно спросила она.
– Пойдем отсюда.
Он схватил Роуан за руку и едва ли не вытащил в коридор.
Как не хотелось ей входить в комнату Дейрдре! И тем не менее ей придется пройти весь путь до конца. Майкл почти физически ощущал ее отвращение и душевное смятение, когда она смотрела на фотографии в рамках, на плетеные стулья в викторианском стиле… Заметив, как вздрогнула Роуан при виде жуткого темного пятна на матраце, он обнял ее и крепко прижал к себе.
– Ужасно! – воскликнул он. – Надо будет позвать кого-нибудь, чтобы здесь все вычистили и вымыли.
– Я сама позабочусь об этом, – ответила Роуан.
– Нет, это сделаю я. Там, внизу, ты спросила, могу ли я взять на себя все работы по реставрации дома, нанять нужных людей и так далее. Так вот, это тоже входит в мои обязанности.
Откуда взялось это темное липкое пятно? Было ли оно следствием кровотечения, возникшего уже перед самой смертью, или бедная женщина вынуждена была лежать и медленно гнить в собственных испражнениях, стремительно разлагавшихся от жары и влажности?
– Не знаю, – прошептала Роуан, отвечая на его не заданные вслух вопросы, и прерывисто вздохнула. – Я уже попросила представить мне официальное заключение. Райен обещал помочь мне в этом. Кроме того, я говорила с сиделкой, с Виолой. Очень милая женщина. А врач сказал лишь, что необходимости в том, чтобы отправлять Дейрдре в больницу, не было. Вообще, разговор был каким-то странным. Врач был явно недоволен моим звонком и крайне неохотно отвечал на вопросы. А потом заявил, что самое гуманное было позволить ей умереть.
Майкл еще сильнее прижал Роуан к себе и провел губами по ее щеке.
– А что это за свечи? – спросила она, указывая на некое подобие миниатюрного алтаря возле кровати. – И эта ужасная фигура?
– Это статуя Богоматери. Иногда ее изображают вот так, с обнаженным сердцем. А свечи приносят из церкви. Это святые свечи. Когда в первый вечер после своего приезда я стоял за оградой и смотрел на окна, мне были видны их отблески. Но я и представить себе не мог, что она здесь умирает. Откровенно говоря, я понятия не имел, чьи это окна. Если бы я знал… Если бы я только знал…
– Но зачем их зажигают?
– Во имя спасения души умирающего. Приходит священник. Он совершает обряд последнего причастия. Когда я мальчиком прислуживал при алтаре, мне приходилось пару раз сопровождать священника и помогать ему при совершении такого обряда.
– Об этом они позаботились, а вот о том, чтобы отправить ее в больницу, – нет.
– Роуан, я сомневаюсь, что ты смогла бы что-то изменить, даже если бы была здесь, рядом. Даже если бы они заранее сообщили тебе о том, что она умирает, спасти ее едва ли было возможно.
– Райен сказал, что ее положение было безнадежным. По его словам, лет десять тому назад Карлотта согласилась, чтобы ей перестали давать лекарства. Организм уже ни на что не реагировал – остались только рефлексы. Райен уверяет, что они сделали все возможное… Но что еще ему остается говорить в такой ситуации? Вот почему я хочу сама прочесть историю болезни и сделать собственные выводы. Тогда, быть может, я почувствую себя лучше. Впрочем, кто знает…
Роуан отошла от кровати и еще раз внимательно оглядела комнату. Казалось, она пытается оценить ее состояние с той же беспристрастностью, с какой оценивала другие помещения в доме.
Майкл как можно тактичнее обратил ее внимание на то, что эта комната – единственная на этаже – в изысканности интерьера не уступает нижним помещениям. Он указал Роуан на лепные завитки над окнами, на хрустальную люстру, на лепной медальон потолка… Хотя огромная кровать не отличалась ни изяществом, ни красотой.
– Она совсем не такая, как остальные, – заметила Роуан.
– Да, она гораздо новее. Это уже не ручная работа. В конце прошлого века сюда привозили с Севера миллионы таких кроватей. Они вошли в моду. Возможно, ее заказала Мэри-Бет.
– Она как будто остановила время.
– Кто? Мэри-Бет?
– Нет, эта отвратительная Карлотта. Она словно заставила время остановиться, и жизнь в доме прекратилась. Ты только представь себе, каково было расти в таком доме юным девочкам! Судя по всему, у них не было ни одной красивой вещи – вообще ничего, что соответствовало бы их возрасту и интересам.
– Плюшевые медведи… – прошептал Майкл. Кажется, тогда в саду, в Техасе, Дейрдре говорила что-то о плюшевых медведях…
Но Роуан не расслышала его слов.
– Что ж, ее время истекло… – заключила она, но в голосе ее при этом не было ни уверенности, ни победных ноток.
Она вдруг схватила фигурку Святой Девы и с силой швырнула ее через всю комнату. Статуя упала на пол в ванной и раскололась на три неравные части. Роуан в ужасе смотрела на обломки, не в силах поверить, что отважилась на подобный поступок.
Майкл был потрясен. При виде валяющейся на полу разбитой статуи Святой Девы его охватило совершенно необъяснимое суеверное чувство, захотелось сделать что-нибудь, чтобы отвести неминуемую, как ему казалось, беду, – произнести молитву, постучать по дереву или, наконец, трижды плюнуть через плечо. Неожиданно взгляд его наткнулся на что-то блестящее… Он присмотрелся…
– Взгляни туда, Роуан! – воскликнул он и пальцами осторожно повернул ее голову в нужном направлении. – Туда, на столик возле кровати!
На столике стояла открытая шкатулка, рядом лежал бархатный кошелек, а вокруг них россыпью валялись золотые монеты и драгоценные камни.
– Боже мой! – только и смогла выдавить из себя Роуан. Она осторожно подошла к столику, не сводя глаз с этого богатства, словно камни и монеты были живыми существами.
– Поверить не могу! Нет, это невозможно. Они не могут быть настоящими.
Роуан молча смотрела на него, стоя по другую сторону кровати.
– Майкл, – наконец прошептала она, – не мог бы ты… Не мог бы ты коснуться их? Снять перчатки и коснуться – хоть на секунду.
Он отрицательно покачал головой:
– Нет, не могу… Не хочу…
Роуан обхватила себя руками за плечи – похоже, этот жест всегда свидетельствовал у нее о душевном смятении – и словно ушла в себя, глубоко задумалась о чем-то.
– Майкл, – вновь услышал он ее шепот, – тогда, быть может, ты коснешься какой-нибудь вещи Дейрдре? Ну, например, ее ночной рубашки… Или кровати…
– Нет, Роуан, не хочу. Мы же договорились, что не станем…
Она низко опустила голову, волосы упали на лицо, и Майкл не мог видеть выражение ее глаз.
– Послушай, – продолжал он. – Я все равно ничего не смогу понять. И только запутаю еще больше. В конце концов, что я могу увидеть? Сиделку, помогающую ей одеваться? Или доктора? Или автомобиль, проезжающий мимо дома в те минуты, когда она сидит на террасе? Я не умею пользоваться силой собственных рук. Эрон пытался научить меня, но пока безрезультатно. При мысли о том, что я увижу нечто плохое, мне становится не по себе. И к тому же я боюсь, Роуан. Боюсь, потому что она мертва… Поначалу я соглашался на просьбы людей и касался тех вещей, которые они мне приносили. А сейчас не могу. Поверь, я… Давай подождем, пока Эрон научит меня…
– А вдруг тебе удастся увидеть нечто хорошее? Если это будет нечто красивое, вроде того, что увидела та женщина в Лондоне, когда он попросил ее коснуться халата?
– Ты уверена, что она тогда не ошиблась? Ведь агенты Таламаски тоже люди, а людям свойственно ошибаться.
– Нет, они не обычные люди, – возразила Роуан. – Они такие же, как ты или я. И так же, как мы с тобой, обладают сверхъестественными способностями.
Роуан говорила мягко, без нажима, не пытаясь его принудить, но Майкл отлично понимал, что она сейчас чувствует. Он вновь бросил взгляд на свечи, а потом перевел его на разбитую фигурку Святой Девы, по-прежнему валявшуюся на полу в ванной. Ему вдруг вспомнились майские процессии и мерно раскачивающаяся огромная статуя Богоматери, которую везли по улицам. И море цветов. А потом на память вновь пришли слова Дейрдре о том, что она хочет всего лишь нормальной жизни.
Майкл обошел вокруг кровати и остановился перед комодом. Затем выдвинул верхний ящик. Ночные рубашки из белой мягкой фланели, аккуратно сложенные, благоухающие нежным ароматом саше… А рядом другая стопка – летних, легких, сшитых из тончайшего шелка.
Он вытащил одну из них – совсем тонкую, без рукавов, с вышитыми на ней мелкими цветочками – и смятым комочком положил на верхнюю крышку комода. После этого неторопливо стянул с рук перчатки, на несколько секунд крепко сомкнул ладони и осторожно сжал пальцами маленький комок.
– Дейрдре… – закрыв глаза, прошептал он. – Только Дейрдре…
Перед ним распахнулось огромное пространство. В мрачном мерцании света он увидел сотни лиц, услышал ужасные вопли, вой и плач… Нестерпимо. Перешагивая через тела людей, к нему направлялся какой-то человек… Нет! Все! Хватит! Майкл выронил из рук рубашку и остался стоять с закрытыми глазами, пытаясь вспомнить то, что увидел, и одновременно страшась повторения кошмара. Сотни людей, извивающихся, кривляющихся… И насмешливый голос, обращенный непосредственно к нему… Господи, что же это было? Он открыл глаза и пристально уставился на свои руки. Кажется, он слышал знакомый звук, доносящийся издалека… Да, барабан.
Ну конечно! Марди-Гра! Они с мамой бегут по улице, чтобы посмотреть на шествие тайной гильдии Комуса. Грохот барабана. Тот же ритм. А мерцающий свет – это факел…
– Я не понимаю, – пробормотал Майкл.
– Что, Майкл? Что ты сказал?
– Я не увидел ничего, что могло бы иметь хоть какой-то смысл. – Он сердито взглянул на ночную рубашку и медленным жестом протянул к ней руки.
– Дейрдре. Ее последние дни. Только Дейрдре незадолго до смерти. – С этими словами он вновь осторожно сжал в пальцах мягкую ткань. – Я вижу террасу, сад, бабочку, ползущую по сетке… Его рука возле нее… Это Лэшер, и она рада его приходу. – И если он сейчас оторвет взгляд от кресла-качалки, то увидит Лэшера. Майкл положил рубашку на место. – Светило солнце, вокруг было много цветов, и она… Она была в прекрасном настроении…
– Спасибо, Майкл.
– Роуан, я больше не хочу. Извини. Не могу снова решиться на это.
– Понимаю.
Роуан подошла к нему почти вплотную. Голос ее звучал тихо, успокаивающе, но в глазах явственно читалось недоумение. Ей страстно хотелось узнать, что же он увидел тогда, в первый раз.
Впрочем, Майкл хотел того же не меньше. Но был ли у него хоть малейший шанс?
И все же он здесь, в доме, наделенный силой, которую подарили ему они, – во всяком случае, он так считает! А он ведет себя как последний трус, он боится… Он, Майкл Карри, – трус? И после этого он смеет говорить о том, что намерен выполнить ту миссию, которую они на него возложили?
Разве он приехал сюда не по их желанию? Разве не они хотели, чтобы он коснулся здесь каких-то вещей? И она ждала от него того же. Так почему он отказывается?
Он протянул руку и коснулся изножия кровати Дейрдре. Вспышка. Время около полудня. В комнате несколько сиделок. Уборщица с пылесосом. Чей-то голос, жалобный, хныкающий. Все это мгновенно пронеслось перед его глазами, и видение расплылось, исчезло. Майкл провел пальцами по матрацу… Ее нога, белая, безвольная, словно сделанная из теста… А это Джерри Лониган. «Посмотри, ты только посмотри вокруг!» – тихо шепчет он своему ассистенту. Майкл коснулся стен. И опять возникло лицо Дейрдре, бессмысленно улыбающееся… А вот дверь в ванную… Сиделка, белая женщина, подталкивает ее вперед, уговаривает идти, боль буквально раздирает Дейрдре изнутри… Мужской голос… Уборщица ходит туда-сюда… Унитаз… Гул москитов… Боже! Да вы только посмотрите, какие пролежни у нее на спине – в том месте, которым она постоянно терлась о спинку кресла-качалки! Гноящиеся раны, чуть припудренные детской присыпкой. Люди, вы что, с ума все посходили? А сиделка все не позволяет ей встать с унитаза…
«Я не могу…»
Майкл повернулся и бросился вон из комнаты, оттолкнув в сторону Роуан, которая пыталась его остановить. Он коснулся балясины лестницы… Кто-то в хлопчатобумажном платье проскочил мимо него… Звук шагов по ковру… Крики, плач…
– Майкл!
Он помчался вверх по ступеням…
Ребенок надрывается от крика в колыбели…
Запах химикатов, полуразложившееся месиво в сосудах. Он видел его мельком, а теперь должен увидеть еще раз. И коснуться его. Он уже ощущал его запах вчера, когда приходил сюда, чтобы найти тело Таунсенда, только это не было телом… Скользнув пальцами по перилам, он увидел Роуан с лампой в руке. Роуан в ярости. Она пытается убежать от старухи, которая мучает ее своим рассказом… Чернокожая служанка… Плотник вставляет стекло в раму окна, расположенного над крышей террасы. «Господи, как здесь воняет!» – «Занимайся своим делом!» И вновь спальня Дейрдре… Вопли… Они достигают своего пика и вновь стихают… Потом вновь накатываются волной… Впереди какая-то дверь. Чей-то смех… Мужской голос, говорящий по-французски… Слова разобрать невозможно. Кошмарный запах из-за двери.
Нет, сначала нужно попасть в комнату Джулиена, к его кровати. Смех становится громче, к нему присоединяется детский плач. Кто-то бежит за ним по лестнице. Эухения вытирает пыль, жалуется на отвратительный запах… Голос Карлотты… слов не разобрать… Мерзкое пятно на том месте, где умер Таунсенд… Его последний вздох сквозь дырку в ковре. Джулиен. Да, тот самый человек! Тот, кого он видел, когда касался ночной рубашки Дейрдре… Да, это Джулиен… «Я вижу тебя!» Бегущие шаги… Нет, я не желаю это видеть… И все же рука тянется к подоконнику, открывает ставни… Грязные стекла окна…
Анта проносится мимо него, выпрыгивает из окна… Звон стекла… Она в ужасе, а глаз… глаз болтается, бьется о щеку… Господи! Как она испугана! «Не трогай меня, не трогай, – кричит она. – Лэшер, помоги, пожалуйста!»
– Роуан!
А Джулиен? Почему он стоит и безмолвно плачет, но не пытается сделать хоть что-то?
«Ты можешь призывать хоть всех демонов ада и ангелов на небесах – ничто и никто тебе не поможет!» – это голос Карлотты…
«Я убью тебя, ведьма, я убью тебя! Ты не…» – беспомощно шепчет Джулиен.
Она упала… Последний крик эхом разнесся по округе… Джулиен спрятал лицо в ладонях… Он бессилен что-либо сделать. Свечение рассеялось… И вновь хаос… Образ Карлотты растворяется в воздухе. Он хватается руками за спинку кровати. На ней сидит Джулиен. Видение колышется, но оно вполне отчетливо. Темные глаза, улыбка, белые густые волосы… Не смей меня трогать!
«Eh bien, Мишель, наконец-то…»
Рука задевает лежащие на кровати дорожные корзины… Образ сидящего на кровати Джулиена то исчезает, то возникает вновь… Джулиен пытается встать.
«Нет! Прочь! Убирайся прочь!»
– Майкл!
Он сбрасывает корзины на пол… Спотыкается о книги. Куклы, где они? В сундуке – так, кажется, сказал Джулиен… Причем по-французски. Смех, шуршание женских юбок… Он больно ударился обо что-то, упал, но тем не менее ползком продвигался вперед… Замки сломаны, нужно откинуть крышку.
Наконец-то. Крышка сундука отваливается, он слышит шуршание, шелест шагов вокруг, какие-то фигуры склоняются над ним, исчезают и появляются вновь… словно вспышки света, просачивающегося сквозь ставни… «Дайте вздохнуть, я хочу увидеть…»
Шорохи напоминают ему о времени учебы в школе, о монахинях, о наказаниях…
Вот они, куклы!
Осторожно! Не повреди их! Они такие старые и хрупкие, их лица обращены к нему… А вот эта, с глазками-пуговицами, с седыми прядями в волосах, одетая в мужской костюм из твида… Господи! Да это же настоящие кости!
Он держит одну из них в руках. Это Мэри-Бет! Он слышит, как шуршит ее платье. А стоит ему поднять голову, и он увидит, что она склоняется над его головой… Да, он видит! Он многое способен видеть – его возможности безграничны. Он видит даже их затылки… Но все эти видения кратковременны и неотчетливы. На какие-то доли секунды комната заполняется людьми и тут же вновь пустеет. Он вдруг видит Роуан, которая появляется словно сквозь прореху в ткани и хватает его за руку, потом вспышка – и перед ним возникает Шарлотта, он точно знает, что это она… Он что, действительно коснулся куклы? Майкл опускает взгляд и видит, что все куклы в беспорядке разбросаны по толстому слою марли…
Но где же Дебора? Дебора должна ему сказать… Он откидывает верхний слой марли, на котором лежат куклы, сделанные в более позднее время, и они падают друг на друга… Чей-то плач… А, это малышка кричит в колыбели… Или Анта на крыше террасы? Или и та и другая вместе? Он опять видит Джулиена. Тот опустился рядом с ним на колено и что-то быстро говорит по-французски…
«Я не понимаю!»
Через секунду видение исчезает.
«Вы сведете меня с ума! Что пользы будет во мне для вас или для кого-то другого, если я свихнусь?
Уберите от меня эти юбки! Они заставляют вспомнить о монахинях!»
– Майкл!
Он просовывает руки под марлю… Ну где же? Здесь лежат самые старые… Вот одна из них… Потом он видит светлые волосы… Шарлотта! Все просто: та, что лежит между этими двумя, – Дебора! Его Дебора! Но стоило ему коснуться куклы, как из-под нее в разные стороны побежали мелкие жучки… И волосы у нее отваливаются! Господи! Да она вся рассыпается в прах! Он в ужасе отпрянул, оставив отпечаток пальца на костяном личике, и почувствовал, как его самого опалило жаром огня. Запах костра… Тельце куклы съежилось, и он услышал ее голос, приказывающий что-то сделать… Но что? Кукла говорила с ним по-французски.
«Дебора! – в отчаянии звал он, касаясь ее крохотного бархатного платья. – Дебора!»
Кукла была такой старой, что, казалось, достаточно легкого дуновения его дыхания, чтобы она исчезла навсегда. Смех Стеллы, держащей куклу в руках…
«Поговори со мной! – Глаза Стеллы плотно закрыты, а рядом хохочет какой-то молодой человек. – Неужели ты действительно надеешься, что тебе это поможет?»
«Чего вы от меня хотите?»
Смешение голосов вокруг, английской и французской речи… Он пытался различить голос Джулиена. Это было все равно что пытаться поймать мысль, мимолетное воспоминание о чем-то. Так бывает, когда слушаешь музыку и вдруг внезапно в голове проскальзывает нечто неуловимое…
«Дебора!»
Ничего… Никакого ответа…
«Почему ты не хочешь мне объяснить?!!»
Роуан звала его, она трясла его изо всех сил. Он едва не ударил ее!
– Прекрати! – кричал он. – Неужели ты не понимаешь, что они все здесь, в этом доме? Они ждут… Они… Они… Они зависли… Они по-прежнему тесно связаны с реальностью!
Какая же она сильная! Одним рывком Роуан подняла его с пола.
– Оставь меня, – отбивался Майкл. Куда бы он ни взглянул, они были повсюду, словно вплетенные в некую колеблемую ветром паутину…
– Майкл! Прекрати! Хватит!
Пора уходить отсюда. Он ухватился за дверной косяк и оглядел комнату. Корзинки по-прежнему лежали на кровати, книги… Ну конечно! Он же не коснулся книг! Пот градом струился по лицу. Голоса…
– Черт побери, я могу это сделать! – выкрикнул Майкл, изо всех сил зажимая руками уши.
У него было такое ощущение, что он находится под водой. Но этот запах… От него никуда не спрятаться. Отвратительная вонь, исходящая от сосудов. Да, сосуды…
«Этого вы от меня хотели? Чтобы я пришел сюда и коснулся руками вещей, которые способны подсказать мне ответ? Дебора, где ты?»
Они что, смеются над ним? Перед глазами снова возникла Эухения с тряпкой в руках.
– Нет, уходи, ты мне не нужна! Я хочу видеть мертвых, а не живых!
До него вновь донесся смех Джулиена. И плач. Кто это плачет? Ребенок в колыбели?
– Хватит! Прекрати! Не смей…
– Нет! Остались еще сосуды. Позволь мне покончить со всем сразу. Навсегда!
Майкл оттолкнул Роуан в сторону, в который уже раз удивленный силой, с какой она пыталась его остановить, и распахнул дверь в комнату, где хранились страшные сосуды.
Роуан молча следила за каждым его движением.
«Вы хотели, чтобы я коснулся именно их?»
Они вновь попытались приблизиться, окружить его со всех сторон, опутать паутиной образов, но Майкл не позволил. Сделав глубокий вдох, он сконцентрировал все внимание на отвратительных склянках. Казалось, он не выдержит и вот-вот просто умрет от этой вони. Но на самом деле запах не в состоянии убить.
Открыв один из сосудов, Майкл опустил в него руку и ухватил за волосы человеческую голову, плававшую внутри. Однако волосы мгновенно выскользнули из пальцев. Тем не менее ему удалось проткнуть большим пальцем мерзкую щеку и выдернуть голову из склянки. И вновь вспышка… Мертвая голова смеется, изо рта сочится кровь, но каждое произнесенное им слово доносится совершенно отчетливо; взгляд карих глаз устремлен прямо на него.
«Да, Майкл, я пребуду во плоти и крови, в то время как ты превратишься в прах».
Он увидел сидящего на кровати обнаженного человека, мертвого и в то же время живого, который разговаривал с ним голосом Лэшера. А рядом – Маргариту, обнимавшую мертвеца за плечи и полную решимости защитить его любой ценой, подобно тому как Роуан пыталась сейчас защитить Майкла.
Голова выскользнула из его рук и мерзким сгустком рухнула на пол. Майкл почувствовал, что его сейчас вырвет; он изо всех сил старался сдержаться, но справиться с тошнотой не смог.
Роуан схватила его за плечи. В таком состоянии человеку, как правило, все равно, что происходит вокруг, и все же Майкл попытался сказать, предупредить ее… Он с трудом поднялся на ноги, оттолкнул с дороги Джулиена, Мэри-Бет, а потом и Роуан и принялся топтать ногами отвратительное месиво.
– Лэшер… – едва слышно выдавил он из себя. – Лэшер в этой голове… внутри этой головы…
А что в других сосудах? Тоже головы! Он принялся крушить склянки одну за другой, вытряхивая их содержимое. Выхватив очередную голову из сосуда, он с ужасом увидел, как мгновенно сошла с нее изъеденная временем плоть, оставив в его руках лишь голый череп.
«Да, Майкл, превратишься в прах, подобный тому, который ты держишь сейчас в руках…»
– И это ты называешь плотью?
Майкл стряхнул отвратительные ошметки на пол, а следом за ними туда же полетел и череп.
– Ты никогда ее не получишь! Ни ради этого, ни ради чего-либо еще в этом мире!
– Майкл!
Его вновь тошнило, однако на этот раз он твердо решил сдержаться и ухватился за края полки.
Эухения…
«Как отвратительно пахнет в мансарде, мисс Карл». – «Оставь там все как есть, Эухения, и уйди».
Майкл обернулся к Роуан и, яростно вытирая руки об одежду, попробовал объяснить:
– Он проникал в мертвые тела. Завладевал ими. Он смотрел их глазами и говорил их голосами. Он использовал их. Но он не в силах был их оживить, не мог заставить клетки размножаться. Тогда она стала сохранять для него головы. Он мог войти в эти головы даже тогда, когда тела, им принадлежавшие, давно сгнили. И он видел мир их глазами.
Он принялся внимательно рассматривать содержимое сосудов. Головы, головы, головы… В большинстве своем темноволосые… А это что? Голова блондина, но в светлых волосах промелькнули темно-коричневые пряди… А вот голова чернокожего человека, однако кое-где кожа заметно светлее…
– Боже праведный! Роуан! Он не только проникал в эти головы – он пытался их изменить, заставлял их реагировать на его вмешательство. Но оживить их все же не смог. Взгляни! Он провоцировал мутацию и рост новых клеток. Однако они погибали и разлагались. Остановить процесс он был не в силах. А они так и не захотели мне сказать, чего от меня ждут.
Пальцы Майкла непроизвольно сжались в кулак, и он изо всех сил стукнул им по склянке, которая тут же упала и разлетелась вдребезги.
Роуан даже не попыталась его остановить. Она только обняла его и умоляла поскорее покинуть страшную комнату и этот дом.
– Смотри! – воскликнул вдруг Майкл. – Ты видишь?
В дальнем углу полки, спрятанный за склянкой, которую Майкл только что разбил, стоял еще один сосуд. Жидкость в нем была прозрачной, плотно пригнанную крышку удерживала тяжелая печать. Сквозь нечленораздельную какофонию звуков до Майкла донесся голос Роуан:
– Разбей его, уничтожь!
Майкл повиновался и, уже не обращая внимания на мерзкую вонь, выхватил голову. И вновь паутина образов, а затем…
Вновь спальня, сидящая перед зеркалом Маргарита – беззубая, старая, с темными, почти черными глазами и волосами, похожими на беспорядочно разросшийся мох. А возле нее – светловолосый стройный Джулиен. «Покажись же мне, Лэшер!»
И бесстыдная картина разворачивается перед глазами: мертвые пальцы ощупывают живую плоть, мертвая плоть вздымается…
«Смотри на меня и измени меня! Смотри на меня и измени меня!»
И Джулиен, с удовольствием наблюдающий за столь отвратительным действом…
Майкл пристально всмотрелся в черты мертвого лица. Да, это то же самое лицо, которое ему не раз доводилось видеть в саду, и в церкви, и… Те же волосы… Те же глаза…
«Ты никогда не сможешь меня остановить! Ты не сможешь остановить и удержать ее. И ты выполнишь мою волю. Мое терпение подобно терпению Всевышнего – оно безгранично. И я пройду этот путь до конца. И я увижу тринадцатого! И я пребуду во плоти и крови, когда тебя не будет на этом свете!»
– Ты слышишь? Он говорит со мной! Сам дьявол говорит со мной!
Майкл бросился прочь из комнаты. Нет, он не трус. Но он всего лишь человек! И не в силах больше вынести этот кошмар…
Комната Белл, чистая и уютная… Он падает на кровать… И сама Белл здесь, рядом… Она принесла ему перчатки. Она успокаивает его…
Как чудесно!
– Не бойся меня, Майкл. Я не одна из них, и не потому я здесь…
– Пожалуйста, заставь их говорить со мной! Пусть они скажут, чего от меня хотят!
– Лежи спокойно, Майкл, пожалуйста, тебе нужно отдохнуть…
«Ты что-то сказала, Роуан?»
Вопрос прозвучал, но губы Майкла при этом не шевельнулись.
– Мы не должны обладать подобной силой. Она разрушает в нас все человеческое. Ты остаешься собой, когда стоишь у операционного стола… А я был нормальным человеком, только когда держал в руках молоток и гвозди…
Белл сидит перед зеркалом…
Чудесно…
– Спи, Майкл.
– Ты будешь здесь, когда я проснусь?
– Нет, это их дом, а я не принадлежу к их числу.
И вновь голос Деборы:
«…Великая сила, способность к преобразованию и перевоплощению…» 
Майкл содрогнулся.
«…Это нелегко… Ты даже представить себе не можешь, как это трудно… Возможно, это самое трудное, что только…»
«Я смогу это сделать…» 

Когда Майкл проснулся, Эрон был уже возле его постели. Роуан принесла чистую одежду, и Лайтнер помог Майклу принять ванну и переодеться.
Каждая мышца, каждая клеточка его существа нестерпимо болела. У него было такое чувство, что все это время он не покидал своего дома на Либерти-стрит. Майкл смог прийти в себя только после хорошей порции пива, принесенной Эроном.
– Я не собираюсь напиваться, – успокоил он Роуан.
Она объяснила, что у него был сердечный приступ и что все, что ему сейчас необходимо, это хорошо выспаться, отдохнуть и ни в коем случае не снимать перчатки.
– Я готов с радостью закатать свои руки в бетон, – ответил ей Майкл.

Потом они все вместе вернулись в отель, и Майкл долго рассказывал обо всем, что ему довелось увидеть и пережить.
– Я не знаю, почему меня вовлекли во все это и какая роль мне отведена, – заключил он. – Твердо уверен лишь в одном. Все они по-прежнему обитают в особняке. И еще. Этому существу нужна Роуан. Он хочет воспользоваться ее силой для изменения, для преобразования материи.
Роуан выглядела совершенно потрясенной.
– Ты не жалеешь, что приехала? Быть может, следовало прислушаться к просьбе твоей приемной матери и остаться в Калифорнии? – спросил Майкл.
Она покачала головой:
– У меня сейчас все перемешалось в голове. Все так странно.
– Объясни.
– Я не хочу терять семью. И очень благодарна Эрону за то, что он подарил мне возможность ее обрести. Я имею в виду досье. И в то же время я не желаю иметь ничего общего с этим проклятым существом и тем злом, которое оно несет не только мне, но и всем остальным. Я не хочу видеть его, и… И в то же время он невероятно влечет меня к себе.
– Я же говорил, что противостоять ему невозможно.
– Нет, ты не прав. Но это будет очень трудно…
– И опасно, – закончил за нее Эрон.
– Я боюсь, Роуан, искренне боюсь, – признался Майкл. – И ненавижу собственный страх.
– Понимаю. – Роуан улыбнулась. – Но все же мы примем вызов. И победим.

Ночью, когда Роуан уснула, Майкл отправился в гостиную, достал блокнот, который дал ему Эрон, и принялся писать, стараясь как можно полнее и детальнее изложить все, что только в состоянии был вспомнить.
Отныне он не сомневался, что ни Шарлотта, ни Мэри-Бет, ни бедняжка Анта не имеют ровным счетом никакого отношения к его видению. Равно как, скорее всего, и Дебора. Хотя тот факт, что в том кошмаре, который пришлось ему пережить в особняке, Дебора не принимала участия, показался ему немаловажным.
Что же касается самого видения, то оно было связано в первую очередь с тревожным боем барабана во время шествия тайной гильдии Комуса или какого-то иного подобного события. И еще. Майклу вспомнилась ночь, когда они занимались с Роуан любовью в ее доме в Калифорнии. Позднее он вдруг проснулся с ощущением того, что в доме пожар и что внизу собралась толпа народа. Осознание присутствия некоего зла потом долго не оставляло Майкла.
Однако самый, быть может, загадочный факт состоит в том, что Роуан в тот момент была именно там, внизу. Она разжигала огонь в камине.
Вернувшись в постель, он обнял Роуан, с наслаждением вдохнул теплый запах ее кожи и волос…
– Майкл… – прошептала она сонным голосом. – Святой Михаил Архангел…
– Спи, любовь моя, – шепнул в ответ Майкл и еще крепче прижал ее к себе.

32

Легат… Наследие Мэйфейров…
Это слово пришло ей в голову ночью. Ей снились больницы, великолепные клиники и лаборатории, где трудятся талантливые исследователи.
«И сделать все это в твоих силах» .
Они не поймут. Эрон и Майкл – да. А остальные не поймут, потому что не читали досье и не в курсе всех обстоятельств. Они не знают, что́ было в сосудах.
Кое-что им, конечно, известно, но только не вся многовековая история семейства. Им ничего не скажет имя Сюзанны Мэйфейр, повивальной бабки и целительницы из грязной шотландской деревушки, или Яна ван Абеля, великого ученого, который мог часами сидеть за своим столом и тщательно вырисовывать каждый мускул, каждый сосуд человеческого тела. Они понятия не имеют о Маргарите и о мертвом теле, бьющемся на кровати и вопящем голосом призрака, о Джулиене, внимательно наблюдающем за происходящим, том самом Джулиене, который почти столетие тому назад должен был уничтожить все сосуды с их ужасным содержимым, но вместо этого перенес их в мансарду.
Эрон и Майкл знали эти страшные тайны. И потому не нуждались в объяснении смысла сновидения о клиниках и лабораториях, о руках, исцеляющих тысячи и тысячи больных и страждущих.
Как тебе это нравится, Лэшер?
Роуан умела обращаться с деньгами, и ее не пугала мысль о наследии, ибо она отлично представляла себе, какие связанные с ним проблемы, сложности и ограничения могут возникнуть. Ее интерес к деньгам не шел ни в какое сравнение с увлеченностью наукой, будь то анатомия, микрохирургия, биофизика или, скажем, биохимия нервной системы. Тем не менее она изучала финансовое право и, если понадобится, займется им вновь. А особенности легата и правила наследования, установленные в семье Мэйфейр, усвоить будет нетрудно. А потом… Потом эти деньги превратятся в новые здания и оборудование клиник, лечебниц, лабораторий и в итоге – в сотни, тысячи спасенных жизней.
Если бы только ей удалось избавиться от воспоминаний о старухе. Она, словно призрак, постоянно преследовала ее в этом доме – она, а не те духи, которых видел Майкл. Стоило Роуан подумать о том, как он страдает, сердце ее мучительно сжималось. Она не могла видеть, как незримые демоны буквально сжигают его изнутри, убивают в нем все, что она так любит. Будь на то ее воля, она любой ценой прогнала бы их прочь. Но как это сделать, Роуан не знала.
Но старуха… Она по-прежнему лежала в кресле-качалке, словно и не намерена была его когда-нибудь покинуть. И запах, исходящий от нее, был гораздо отвратительнее вони, источаемой сосудами, потому что эта смерть оставалась на совести Роуан.
Этот запах осквернял дом, он осквернял историю семьи, осквернял мечту о клиниках и лабораториях.
«Впусти нас, старуха. Я хочу войти в этот дом, вернуться в свою семью. Сосуды разбиты, и содержимое их уничтожено. В моих руках история семьи, она ценнее бриллиантов. И я искуплю все грехи прошлого. Позволь мне войти и выиграть эту битву…»
Ну почему, почему они не стали друзьями – Роуан и эта старуха? Ведь Роуан не испытывала ничего, кроме презрения, к ужасному, исполненному злобы, язвительному голосу, который донесся из содержимого разбитых сосудов и набросился с упреками на Майкла.
И призрак знал, что она ненавидит его, что воспоминание о его ласках вызывает у нее отвращение.
Вчера она много часов провела здесь в одиночестве до приезда Майкла, прислушиваясь к каждому скрипу, к каждому шороху, и ждала Лэшера, звала его, пыталась с ним разговаривать:
«Ты глубоко ошибаешься, если думаешь, что можешь испугать меня. Я не испытываю ни страха перед тобой, ни любви к такому существу, как ты. Ты загадочен, да, а я любопытна. Но мой рациональный ум остается равнодушным, ты не способен его всерьез заинтересовать. И тем не менее ты мне мешаешь, ибо стоишь между мной и теми, кого я могу полюбить по-настоящему» .
Нужно было еще тогда уничтожить сосуды, и ни в коем случае не следовало просить Майкла, чтобы он снял перчатки. Больше она не допустит подобной глупости. Слишком тяжело для Майкла бремя той силы, которую обрели его руки. Он не в состоянии справиться с эмоциями, которые вызывают в его душе воспоминания о видении. А его страдания и постоянный страх наполняют душу Роуан ужасом.
Не по воле таинственных темных сил, обитающих в этом доме, а лишь по вине разбушевавшейся стихии они с Майклом вместе. Ни отвратительные голоса, доносящиеся из полусгнивших голов, ни призраки, одетые в тафту, здесь ни при чем. У истоков их с Майклом любви стоят те способности, которыми наделены они оба, а их будущее – это особняк, семья и наследие, призванное сделать доступными для миллионов людей все достижения и чудеса современной медицины.
Да разве могут хоть что-то значить все эти темные призраки и таинственные легенды, когда речь идет о совершенно конкретных, реальных и благих делах? Ей снились грандиозные здания и счастливые люди, а в голове звучали отрывки из прочитанного досье. Нет, она не хотела убивать старуху. Это был внезапный, не поддающийся контролю порыв, трагическая ошибка…
В шесть утра вместе с завтраком Роуан принесли газету.
«В одном из знаменитых особняков Садового квартала найден скелет» – гласил набранный крупным шрифтом заголовок.
Что ж, огласки было не избежать. Райен предупреждал ее об этом. Она быстро пробежала глазами несколько абзацев, невольно забавляясь тем готически мрачным пафосом, которым была проникнута статья.
Всем известно, говорилось в ней, что в особняке Мэйфейров случилось уже не одно трагическое происшествие… Пожалуй, единственным человеком, способным пролить свет на загадочную смерть Стюарта Таунсенда, была Карлотта Мэйфейр. И разве не покажется странным тот факт, что эта поистине выдающаяся женщина, великолепный юрист, скончалась именно в тот вечер, когда в мансарде обнаружили останки несчастного техасца?
Далее был помещен некролог, где перечислялись все достоинства и заслуги Карлотты. Статья вновь наполнила Роуан чувством вины и раскаянием.
«Кто-нибудь из агентов Таламаски уже, конечно, вырезал и поместил в архив эту статью. Возможно, Эрон тоже прочел ее. Интересно, что будет написано по этому поводу в досье?» – с теплотой в душе подумала Роуан.
Наверное, она ощущала себя гораздо увереннее и спокойнее, чем следовало бы любому нормальному человеку в ее положении. Но как бы то ни было, она обрела семью, а ее сомнения и тайные печали постепенно находили свое объяснение и меркли в сравнении с тем, что пришлось пережить ее предкам.
Вчера, когда Майкл крушил сосуды и боролся с темными силами, она не испытывала чрезмерного страха, потому что знала: у нее есть он, есть Эрон, есть множество близких и дальних родственников. Даже после смерти Карлотты она не чувствовала себя одинокой.
Сложив на столе перед собой руки, Роуан надолго задумалась. За окном лил дождь, завтрак давно остыл, а она все сидела, не меняя позы, и размышляла о том, что за последнее время в ее жизни произошло так много событий, что она не успевала не только осмыслить их, но и должным образом отреагировать и оценить собственную реакцию. Чувства приходили и уходили, иногда не оставив и следа.
Но как бы то ни было, она обязана как положено оплакать Карлотту, позволить страданию и горю постепенно стихнуть в душе. И пусть старуха покоится с миром.
Глядя, как мечется в кровати Майкл, щупая его бешено бьющийся пульс, касаясь рукой разгоряченного лба, она думала о том, что если потеряет его, то умрет. А уже час спустя она один за другим разбивала сосуды, вытряхивала их содержимое в белую лохань для мытья посуды и тыкала в него пешней для колки льда, прежде чем передать Эрону, который упаковывал и перекладывал льдом эту мерзость. Он был спокоен и деловит, как опытный врач, не раз присутствовавший на вскрытиях.
В перерывах между такими эмоционально напряженными моментами она расслаблялась, думала, наблюдала, старалась запомнить – слишком много непривычного ее сейчас окружало. Да и вообще, слишком много на нее свалилось.
Сегодня, проснувшись в четыре часа утра, она никак не могла сообразить, где находится. Лишь постепенно память вернула воспоминания о прошлых событиях, о проклятиях и благословениях, о клиниках, увиденных во сне… А рядом лежал Майкл, и ее вновь охватило неуемное, словно жажда наркотика, желание…
Но разве можно винить его в том, что каждый его жест, каждое слово или изменение выражения лица вызывали в ней бурю эмоций? Независимо от того, что творилось вокруг, он, в силу своей невинности, сам того не подозревая, оставался для Роуан источником сексуального наслаждения.
Роуан села в кровати и обхватила руками колени. Неужели чрезмерная сексуальность присуща всем женщинам? Ведь даже малейшая деталь – прядь волос, прилипшая к влажному лбу, завиток на затылке – способна пробудить в ней такое жадное вожделение, какое не способен испытать, наверное, ни один мужчина.
У мужчин все проще. Может ли один только взгляд на чуть промелькнувшую из-под юбки женскую лодыжку свести их с ума? Кто-то сказал, что может, – кажется, Достоевский. Однако такое утверждение вызывало у Роуан большие сомнения.
А вот ей достаточно было увидеть, как он прикуривает очередную сигарету, как поправляет врезавшийся в запястье браслет золотых часов или закатывает повыше рукав рубашки…
Только его страх мог остудить ее страсть. Но приступы страха никогда не были долгими.
Роуан так хотелось разбудить его, коснуться губами пениса… Но она сдержалась, потому что понимала, как важен для него этот утренний сон после всего, что произошло вчера. Ей вспомнился он здесь, на этой кровати, обессиленный, беспомощный, с безвольно лежащими на покрывале крупными красивыми руками. Ей пришлось самой раздеть его. А когда она нащупала его пульс, то пришла в ужас и потом долго не отходила от него ни на шаг, пока не почувствовала, что сердце забилось спокойно, разгоряченная кожа остыла и дыхание выровнялось. Роуан только молила Бога, чтобы сон Майкла был мирным, целительным. Она еще долго любовалась лежащим рядом мужчиной, таким красивым и загадочным, и мечтала о том, что настанет день, когда она попросит его жениться на ней. У них впереди целая жизнь в доме на Первой улице, и они найдут время для сексуальных наслаждений.
Но только не таких, какие она доставляла себе когда-то с Чейзом, белобрысым копом из округа Марино. Пару раз она, вот так же проснувшись рано утром, тесно прижималась к нему всем телом и терлась о него, изо всех сил напрягая плотно сдвинутые бедра, пока не достигала оргазма.
Не слишком, надо сказать, большое удовольствие – особенно в сравнении с тем, как огромный и обожаемый тобой красавец со свесившимся с мощной шеи маленьким золотым крестиком буквально вжимает тебя во влажные простыни так, что перехватывает дыхание.
Майкл даже не пошевелился, когда в небе загрохотал гром, хотя удары были такими сильными, что казалось, будто на крыше дома установили артиллерийскую батарею.
С тех пор прошло два часа. Дождь лил по-прежнему, завтрак остыл, а Роуан неподвижно сидела за столом, перебирая в памяти последние события и думая о решающей встрече, которая ждала ее впереди.
Телефонный звонок заставил ее вздрогнуть. Райен и Пирс ждали ее, чтобы отвезти в центр города.
Роуан оставила Майклу записку с сообщением, что едет на совещание по поводу финансовых дел Мэйфейров и вернется не позже шести.
«Пожалуйста, попроси Эрона побыть с тобой до моего возвращения и ни в коем случае не езди в особняк один», – приписала она в конце.
– Я хочу выйти за тебя замуж, – произнесла она вслух, кладя записку на ночной столик.
Ответом ей было тихое сопение в подушку.
– Архангел и ведьма, – уже громче добавила Роуан.
Майкл продолжал крепко спать. Тогда она рискнула и легко прикоснулась губами к его обнаженному плечу. Одного только ощущения его упругих мускулов под туго натянутой кожей было достаточно, чтобы ей нестерпимо захотелось немедленно раздеться и нырнуть к нему в постель. Однако она поспешила выбросить из головы эти мысли, повернулась и вышла из номера, захлопнув за собой дверь.
Проигнорировав комфортабельный лифт, она спустилась пешком по лестнице и лишь на несколько секунд задержалась на одной из покрытых ковром ступенек, чтобы бросить взгляд на гладколицего Райена и его симпатичного сына. Они тихо переговаривались о чем-то. Слов Роуан не разобрала, но сочные голоса и мягкий южный акцент в сочетании с тропического покроя костюмами сделали их вдруг в ее глазах инопланетянами из другой галактики, которые прилетели за ней на своем межпланетном корабле, замаскированном под обыкновенный лимузин.

За окнами машины проплывали невысокие, причудливой архитектуры кирпичные дома Каронделет-стрит. Дождь лил как из ведра. Время от времени в небе над головой сверкали молнии и царившую вокруг тишину разрывали оглушительные удары грома.
Наконец они достигли деловых кварталов с их шикарными небоскребами и подземными гаражами – одинаково безликих во всем мире.
Ничего нового Роуан не увидела и в помещениях офиса «Мэйфейр и Мэйфейр», расположенных на тридцатом этаже одного из зданий. Такие же, как и везде, ковры, мебель… Разве что вид из окна несколько разнообразил картину: серая, как и небо, гладь воды, по которой, едва видимые за дождевой вуалью, сновали туда-сюда речные суденышки и баржи. Впрочем, и в этом не было ничего удивительного – подобным видом можно любоваться практически во всех городах, расположенных на берегах многочисленных рек. Не показался Роуан достойным особого внимания и тот факт, что двое из ожидавших ее юристов были женщины, а третий – весьма преклонного возраста старик.
Затем последовали кофе и беседа с седовласым Райеном – долгая, утомительная, полная недоговоренностей. Пока он туманно рассуждал о «крупных инвестициях», «долгосрочной аренде», «участках земли, которыми семья владеет вот уже более столетия», и прочем, его светло-голубые глаза оставались непроницаемыми, как мрамор.
Роуан ждала, когда речь зайдет о более интересных для нее вещах. И когда это наконец случилось, мозг ее заработал подобно компьютеру, сверяя, сопоставляя и анализируя цифры, имена, детали.
Наконец-то! Перед ее глазами замелькали новые здания, медицинское оборудование и приборы, хотя внешне она оставалась совершенно спокойной и молча слушала, ни разу не прервав поток красноречия Райена.
Недвижимость на Манхэттене и в Лос-Анджелесе, финансирование крупнейших курортов, торговые комплексы в Беверли-Хиллз, Коконат-Гроувз, Палм-Бич… кондоминиумы в Майами и Гонолулу… И вновь инвестиции, инвестиции, инвестиции…
Значит, сведения Эрона, приведенные в досье, абсолютно верны. Он позволил ей великолепно подготовиться к этой встрече, обеспечил ей ту базу, о которой все эти лощеные, одетые с иголочки юристы и мечтать не могли.
Она вновь с удивлением и недоумением вспомнила о том, что Эрон и Майкл почему-то опасались ее недовольства, в то время как на самом деле они дали ей в руки мощнейшее оружие. Проблема в том, что они имели весьма слабое представление о том, что такое сила и власть. Им никогда не приходилось вскрывать скальпелем мозжечок.
А этот легат, это наследие, и есть на самом деле тот самый мозжечок.
Вместе с остальными собравшимися в офисе Мэйфейрами Роуан молча пила кофе, слушая разглагольствования Райена. Время от времени она кивала и серебряной ручкой делала пометки в блокноте.
Да, конечно, она понимает, что фирма ведет дела на протяжении более чем столетия. Это признание было удостоено одобрительных кивков и невнятных похвал. Фирму основал Джулиен, он и установил здесь строгие правила, которым все следуют с тех самых пор. Роуан, конечно же, обратила внимание, что здесь блюдут интересы всех членов семьи, но забота о наследии, безусловно, стоит на первом месте, ибо оно есть основа благосостояния остальных. Никаких конфликтов интересов – боже упаси. Да и вообще, говорить в данном случае о возможности конфликтов – это означает в корне не понимать масштабы…
– Я понимаю.
– Наши методы работы были и остаются весьма консервативными, однако достоинства такого подхода может в полной мере оценить только тот, кто реально осознает размеры состояния, о котором идет речь. Фактически оно едва ли уступает бюджету небольшого государства, существующего, скажем, за счет доходов от добычи нефти. Поверьте, я ничуть не преувеличиваю. Наша политика в бизнесе – это политика, направленная скорее на сохранение и защиту, чем на расширение и развитие, поскольку если капитал такого масштаба надежно огражден от инфляции и иных неблагоприятных факторов, то его увеличение становится естественным и безостановочным, а внедрение во все новые и новые сферы мировой экономики неизбежным, причем суммы доходов достигают таких размеров…
– Речь идет о миллиардах, – спокойно сказала Роуан.
Все настороженно посмотрели на нее, но никто не произнес ни слова. Что это? Типичная оговорка северянки? Или нечто другое? Она не уловила в них и намека на стремление обмануть – только смущение и страх перед тем, какое решение она может принять в итоге. В конце концов, все они были Мэйфейрами, и они изучали ее точно так же, как она изучала их.
Пирс бросил взгляд на отца. Из всех собравшихся он был самым молодым, а потому наименее испорченным, во многом не утратившим юношеского идеализма. Райен в свою очередь обвел пристальным взглядом остальную компанию. Он как никто сознавал истинную ценность того, что было поставлено сейчас на карту.
– О миллиардах, – повторила Роуан, так и не дождавшись ответа. – Только в недвижимости.
– Да, верно. Должен признать, совершенно верно. Миллиарды только в недвижимости.
Они были явно обескуражены и чувствовали себя крайне неловко, как будто Роуан непредусмотрительно раскрыла некий стратегический секрет.
Роуан вдруг явственно уловила исходивший от них запах страха. Она почувствовала неодобрение, если не отвращение, Лорен Мэйфейр, старшей из женщин, блондинки лет семидесяти, с чуть припудренным морщинистым лицом, которая сверлила ее глазами и, видимо, считала глупой и неблагодарной девчонкой, которая не способна достойно оценить заслуги фирмы. Справа сидела Энн-Мэри Мэйфейр, симпатичная, темноволосая, в элегантном сером костюме и темно-оранжевой блузке; ей можно было дать лет сорок, возможно, чуть больше – умело наложенный макияж не позволял точнее определить возраст. Энн-Мэри пристально смотрела на Роуан сквозь очки в роговой оправе и, несомненно, видела в ней лишь источник грядущих бед и несчастий.
И только Рэндалл Мэйфейр, внук Гарланда, худой старик с густой копной седых волос и мягкой складкой шеи, нависавшей над воротником сорочки, казался невозмутимым и спокойным. Полуопустив веки под густыми бровями, он переводил полусонный взгляд с одного участника собрания на другого, но, когда Роуан встретилась с ним глазами, она прочла в них совершенно недвусмысленную, хотя и безмолвную насмешку: «Конечно, ты ничего не понимаешь. Где уж тебе! Постичь это дано немногим. И ты последняя дура, если надеешься, что сможешь взять все это под свой контроль».
Не обращая внимания на Райена, в показном смирении сложившего руки под подбородком и не сводящего с нее тяжелого взгляда, Роуан откашлялась и без всякого выражения произнесла:
– Вы совершенно напрасно меня недооцениваете. В отличие от вас я в этом смысле не ошибаюсь и понимаю, с кем имею дело. Я всего лишь хочу знать истинное положение вещей и не намерена оставаться пассивным наблюдателем.
Никто не ответил. Пирс бесшумно отпил пару глотков кофе.
– Но мы всего лишь говорим о том, что даже малой толики дохода от реинвестирования части дохода от реинвестирования… ну и так далее… – Голос Райена звучал ровно. – Вы понимаете, что я имею в виду? То, что при этом ни в коей мере не затрагивается основной капитал. Так вот, даже этого достаточно, чтобы жить в поистине королевской роскоши…
– Повторяю, я не могу оставаться в бездействии и не желаю пребывать в неведении. Это не в моем характере.
– Что конкретно вы хотите знать? – после непродолжительного молчания примирительным тоном спросил Райен.
– Все, до мельчайших деталей. Иными словами, внутреннее строение системы. Я хочу разложить ее перед собой на анатомическом столе и тщательно исследовать весь организм в целом.
Райен и Рэндалл обменялись быстрыми взглядами.
– Вполне резонное желание, – опять заговорил Райен. – Однако боюсь, что это не так просто, как вам, возможно, представляется…
– И тем не менее все имеет свое начало, и где-то в перспективе у всего есть точка завершения…
– Да, несомненно… И все же… Мне кажется, что вы, если позволите так выразиться, не совсем правильно оцениваете…
– Один конкретный вопрос, – перебила его Роуан. – Сколько вы тратите на медицину? Какие медицинские учреждения входят в сферу ваших интересов?
Все потрясенно молчали. Это было уже открытым объявлением войны. Во всяком случае, во взгляде Энн-Мэри, который она обратила сначала на Лорен, а затем на Рэндалла, явственно читалась такая мысль. Впервые с момента своего приезда в Новый Орлеан Роуан пришлось столкнуться с неприкрытой враждебностью по отношению к себе. Лорен медленно повернулась к Райену, которому пришлось вновь взять на себя роль миротворца.
– Наши благотворительные проекты до сих пор не затрагивали сферу медицинских услуг как таковых, – начал он. – Существует так называемый Фонд Мэйфейров, который в основном поддерживает людей, работающих в области искусства и образования, в частности создателей телевизионных образовательных программ. Кроме того, мы учредили специальные фонды для финансирования научных разработок в нескольких университетах, и, конечно же, значительные суммы тратятся на разного рода благотворительные мероприятия. Они, как правило, выделяются из других источников, не входящих в основной фонд, однако за всеми расходами осуществляется строгий контроль, хотя…
– Я знаю, как работают такие фонды. – Роуан говорила негромко, но жестко. – Но речь идет о миллиардах и о крупных клиниках, лабораториях и других учреждениях, способных приносить прибыль. Меня интересует не благотворительность, а сфера вложения капитала, которая может приносить пользу огромному числу людей.
Внутреннее возбуждение нарастало, и Роуан вдруг почувствовала себя примерно так же, как в тот день, когда впервые вошла в операционную и взяла в руки хирургические инструменты.
– У нас никогда не было намерения внедряться в область медицины, – сказал Райен таким тоном, словно намеревался поставить итоговую точку в их разговоре. – Этот вопрос потребует очень серьезной и тщательной проработки, а главное – полной реструктуризации… И в конце концов, Роуан, вы же отлично понимаете, что наша, если позволите, сеть инвестиций создавалась в течение более чем столетия. Состояние, подобное нашему, не пострадает, даже если рухнет мировой рынок серебра или Саудовская Аравия вдруг зальет весь мир бесплатной нефтью. И мы с вами обсуждаем сейчас совершенно уникальное финансовое образование, доказавшее свою абсолютную жизнеспособность и прибыльность в ходе двух мировых войн и неисчислимого множества локальных катастроф и конфликтов…
– Все это я прекрасно сознаю, – ответила Роуан. – Но мне нужна полная информация. Мы можем начать с чего вам будет угодно. Возможно, мне придется многому учиться, но это меня совершенно не пугает. Кроме того, мне необходимы статистические данные, поскольку именно они лучше всего отражают реальное положение дел…
И вновь ответом ей была тишина.
– Хотите совет? – прервал затянувшееся молчание Рэндалл. – Ведь именно за это вы нам и платите.
– С удовольствием его выслушаю, – откликнулась Роуан, широко разводя руками.
– Возвращайтесь к своей нейрохирургии. Используйте прибыль от капитала на все, на что сочтете нужным, и в таком объеме, в каком сочтете нужным. Но только не пытайтесь понять, откуда и каким образом приходят эти деньги. В противном случае вы перестанете быть врачом и превратитесь в такую же, как и мы, канцелярскую крысу. Вся ваша жизнь будет проходить в офисах и на биржах, вам придется встречаться и вести бесконечные разговоры с консультантами по инвестициям, биржевыми брокерами, финансистами, бухгалтерами, юристами, и прочими, и прочими, и прочими… Но ведь это наша работа. Мы за нее получаем деньги, так доверьте ее нам и в будущем.
Роуан пристально смотрела на него изучающим взглядом. Нет, этот человек не лжет. Он не вызывал у нее ничего, кроме симпатии. Впрочем, никто из них не был лжецом, а уж тем более вором. Их знания и опыт, умение вести дела позволяли получать такие доходы, какие не снились ни одному из тех, кто нечист на руку и тем зарабатывает себе на жизнь.
Однако все они юристы, а у юристов собственное представление о том, что есть правда, а что ложь, и эти понятия у них весьма растяжимы.
У них есть этика, но этика особая. Они консерваторы до мозга костей, а человек консервативно настроенный никогда не станет хорошим хирургом.
Они просто не способны мыслить с точки зрения вселенского добра, не способны подумать о спасении тысяч и тысяч человеческих жизней. Им даже не представить, что было бы, имей они возможность вернуть эти деньги, это баснословное состояние, повивальной бабке из шотландской деревни или голландскому доктору.
Роуан отвернулась к окну, ожидая, когда немного спадет ее внутреннее напряжение и краска возбуждения сойдет с разгоряченного лица. Спасение души… Вот о чем она думала в эти минуты. И не важно, что они не понимают, в чем состоит ее цель. Важно, что это понимает она. А еще важнее, чтобы эти люди согласились на ее условия и, после того как управление наследием перейдет под ее контроль, не чувствовали себя обиженными или униженными. Они тоже нуждаются в спасении.
– Каковы размеры наследия в целом? – спросила она, по-прежнему глядя на реку.
– Боюсь, у вас неверное представление о том, что оно собой представляет. Оно рассредоточено…
– Да, понимаю. Тем не менее я хочу знать, – и вы едва ли вправе винить меня за это, – сколько я стою на самом деле.
Ответа не последовало.
– Хорошо, – кивнула Роуан. – Скажите хотя бы приблизительно.
– Знаете, предположения в таких делах вещь опасная, и если судить с точки зрения…
– Семь с половиной миллиардов, – сказала Роуан. – Таково мое предположение.
Ее слова повергли всех буквально в шок. Судя по всему, она была недалека от истины.
– Вы имеете полное право получить достоверную информацию. – Тоненький голосок Лорен вполне соответствовал ее внешности, тщательно уложенным волосам и жемчужным сережкам в ушах. Она сидела очень прямо и нервно теребила в руках карандаш. – Вы имеете законное право знать, чем именно владеете. И если я говорю о том, что мы окажем вам в этом полное содействие, то имею в виду не только себя, но и всех остальных, ибо в том состоит наш долг и наша обязанность. Что же касается лично меня, то мне нравится ваш подход к делу и я готова обсудить с вами все до мельчайших подробностей. Единственное, чего я опасаюсь, это что скучная игра надоест вам прежде, чем все карты лягут на стол.
Сознавала ли она, как покровительственно прозвучали ее слова? Едва ли. Но, в конце концов, эти люди управляли наследием более полувека и заслуживали терпения и уважения.
– Боюсь, что иного выхода у нас с вами нет, – просто сказала Роуан.
Женщина промолчала, по-прежнему поигрывая карандашом.
И внезапно Роуан поняла, что именно Лорен являлась «мозгом» фирмы – она, а не Райен. «Мы обе ошибались в оценке друг друга», – мысленно призналась она, гадая, сумеет ли Лорен прочесть это безмолвное признание.
Однако лицо Лорен оставалось бесстрастным.
– Позвольте задать вам один вопрос, – наконец обратилась она к Роуан и посмотрела ей прямо в глаза. – Поймите только правильно – это сугубо деловой вопрос, он касается исключительно бизнеса.
– Да, конечно, пожалуйста, – ответила Роуан.
– Сумеете ли вы выдержать бремя такого поистине баснословного богатства? Хватит ли у вас сил им управлять?
Роуан чуть было не улыбнулась, но вовремя сдержалась и ответила коротко и вполне серьезно:
– Да. Я хочу строить клиники и больницы.
Лорен кивнула:
– Идея мне кажется интересной. Насколько я понимаю, никаких проблем с этим не возникнет. И все мы в полном вашем распоряжении.
Наконец-то! Роуан добилась чего хотела. Теперь у нее есть дом. Есть семья. И есть наследие. Сон становится явью. Впрочем, она не сомневалась, что все будет именно так.
– Полагаю, некоторые безотлагательные вопросы мы можем обсудить прямо сейчас, – сказала она.
– Безусловно, – откликнулся Райен. – И прежде всего относительно особняка. Вы уже приняли решение?
– Я хочу реставрировать его и собираюсь в нем жить. В самом ближайшем будущем я выйду замуж за Майкла Карри. Вероятно, это произойдет еще до конца года.
Лица всех, кто сидел за столом, посветлели, словно согретые лучами солнца.
– Прекрасно! – воскликнул Райен.
– Рада это слышать, – поддержала его Энн-Мэри.
– Вы даже не представляете, как много значит для нас этот дом, – произнес Пирс.
– Все будут просто счастливы услышать эту новость, – добавила Лорен.
Один только Рэндалл сохранял невозмутимое спокойствие.
– Да, это поистине чудесно, – просто сказал он.
– В таком случае не мог бы кто-нибудь поехать туда и забрать вещи прежней хозяйки? – спросила Роуан. – Я не хочу там появляться, пока это не будет сделано.
– Конечно-конечно, мы завтра же приступим к инвентаризации. Джеральд Мэйфейр приедет за вещами Карлотты.
– И пусть пришлют уборщиков. Нужна профессиональная бригада, чтобы как следует вычистить помещения верхнего этажа и выбросить все грязные матрацы.
– Там еще эти ужасные сосуды, – с отвращением заметил Райен.
– Я вытряхнула из них все содержимое, – ответила Роуан.
– Все-все? – спросил Пирс.
Рэндалл пристально следил за Роуан из-под полуприкрытых век.
– В них давно уже все сгнило, – сказала она. – Как только удастся избавиться от мерзкой вони и от хлама, мы начнем реставрационные работы.
– Понимаю. Начинать следует с наведения порядка и чистоты. Не волнуйтесь, я позабочусь обо всем. Пирс может поехать туда прямо сейчас.
– В этом нет никакой необходимости, – возразила Роуан. – Я поеду туда сама.
– Глупости. – Пирс уже был на ногах. – Вы хотите заменить матрацы? Дайте подумать… Они двуспальные… Всего, кажется, четыре? Я организую замену в течение дня.
– Отлично. Комнату прислуги трогать не нужно. А кровать Джулиена можно разобрать и отправить в кладовку.
– Задача ясна. Что-нибудь еще?
– Этого более чем достаточно. Об остальном позаботится Майкл. Он сам займется реставрацией дома.
– Ведь у него, кажется, большой опыт в таких делах? И вполне успешный, насколько мы знаем.
Лорен мгновенно осознала свой промах и смущенно опустила глаза.
Интересно. Значит, они уже все о нем знают. А о силе его рук тоже?
– Если не возражаете, мы вас ненадолго задержим, – поспешил вмешаться в разговор Райен. – Речь идет о нескольких документах имущественного содержания, которые мы хотим вам показать. И о нескольких основополагающих документах, связанных с наследием…
– Да, конечно. Чем скорее мы приступим к работе, тем лучше. Мне не терпится начать.
– Тогда решено. А потом мы все вместе отправимся на ланч. Если, конечно, у вас нет иных планов.
– Великолепно.
Итак, начало было положено…

В три часа дня Роуан приехала в особняк. Было очень жарко, даже в тени, хотя небо над головой по-прежнему оставалось хмурым. Едва она вышла из такси, душу охватило радостное чувство: наконец-то она здесь, одна; проклятых сосудов больше нет в доме, а скоро увезут и вещи Карлотты.
Ключи от дома Роуан держала в руке. В конторе ей показали бумаги, составленные еще Кэтрин в 1888 году и подтверждавшие право собственности на особняк. Отныне она его единоличная владелица. Равно как и владелица наследия, о размерах которого юристы боялись даже говорить вслух.
Джеральд Мэйфейр, представительного вида молодой человек с неопределенными чертами лица и льстивой улыбкой, вышел ей навстречу и сообщил, что все сделано, последняя коробка с вещами Карлотты уложена в багажник его машины и теперь он уезжает.
Уборщики закончили свою работу примерно полчаса назад.
Джеральд слегка волновался. На вид ему можно было дать не больше двадцати пяти лет. Ни внешностью, ни манерой поведения он совершенно не походил на кого-либо из членов семьи Райена, однако в определенной привлекательности ему было не отказать. Словом, один из тех, кого принято называть хорошим парнем.
Очень вежливо и доброжелательно он объяснил, что все свои личные вещи Карлотта завещала его бабушке. Мебель, естественно, остается в доме и принадлежит исключительно Роуан. Обстановка очень старая, ее покупала еще бабка Карлотты – Кэтрин.
Роуан поблагодарила его за незамедлительное выполнение ее просьбы и добавила, что непременно придет на траурную мессу.
– Скажите, ее уже… похоронили? – чуть запнувшись, спросила она, ибо это слово, на ее взгляд, никак не подходило для определения процедуры, свидетелем которой она была недавно, – помещения гроба в один из каменных шкафов.
Джеральд сказал, что все уже сделано. Он как раз вернулся с кладбища вместе со своей матерью, когда пришло сообщение о ее просьбе вывезти из особняка вещи Карлотты.
Роуан еще раз поблагодарила его за оперативность.
– Как мило, что ваши друзья смогли присутствовать на похоронах, – сказал Джеральд.
– Мои друзья? На похоронах?
– Да, мистер Лайтнер и мистер Карри.
– О да, конечно… Мне следовало быть там самой…
– Ничего страшного. Она не хотела никаких пышных церемоний. Да и, откровенно говоря…
Он не договорил и оглянулся на дом, явно желая, но не осмеливаясь что-то добавить.
– В чем дело? – спросила Роуан.
Возможно, он приехал раньше, чем приступили к работе уборщики, и видел разбитые стекла и весь тот беспорядок, что царил наверху? Или хотел увидеть пресловутый скелет, о котором писали в газетах и о котором ему, несомненно, рассказал кто-нибудь из родственников?
– Вы намереваетесь жить здесь? – неожиданно задал он вопрос.
– Да. Но сначала дом нужно отремонтировать и привести в первозданное состояние. Мой муж… Точнее, человек, за которого я вскоре выйду замуж, займется реставрационными работами. Он очень опытный специалист и говорит, что дом простоит еще очень долго. Честно говоря, ему не терпится начать.
Джеральд по-прежнему молчал. Лицо его покраснело от волнения, на лбу выступили капельки пота. Он явно чего-то ожидал и чувствовал себя неуверенно.
– Знаете, этот особняк был свидетелем многих трагедий, – после долгих колебаний отважился заметить он. – Так, во всяком случае, говорила тетя Карлотта.
– То же самое было написано и в утренних газетах, – с улыбкой сказала Роуан. – Но в прежние времена он видел и много счастливых лиц. Я хочу вернуть счастье и радость под эту крышу.
Она ожидала ответа. Но Джеральд молчал, и тогда она прямо и решительно спросила:
– Что вы на самом деле хотите мне сказать?
Он бросил на нее мимолетный взгляд, потом вновь повернулся в сторону фасада, вздохнул и чуть ссутулился.
– Думаю, я должен сообщить вам об этом… Дело в том, что Карлотта… В общем, Карлотта просила меня сжечь особняк после ее смерти.
– Вы это серьезно?
– У меня и в мыслях не было выполнять такое распоряжение. Я сказал об этом Райену и Лорен. И своим родителям. Однако я должен был поставить в известность и вас. Карлотта была непреклонна. Она даже подробно объяснила мне, что и как нужно сделать. Она велела начать с мансарды – поджечь ее с помощью старой масляной лампы, которая там стоит. А потом постепенно спускаться вниз. На втором этаже нужно было поджечь старые шторы… Ну и так далее. Она заставила меня пообещать… И дала мне ключ. – С этими словами он протянул ключ Роуан. – На самом деле он вам едва ли сейчас понадобится. Входную дверь не запирали вот уже лет пятьдесят. Но Карлотта боялась, что кто-нибудь сделает это после ее смерти. Она знала, что не умрет, пока Дейрдре жива… Вот такие инструкции я от нее получил.
– И давно?
– Она говорила об этом много раз. Последний – всего неделю назад, даже меньше… перед самой смертью Дейрдре… Когда они только еще узнали, что это должно вот-вот произойти. Она позвонила мне поздно вечером и попросила приехать… Чтобы напомнить… «Спали здесь все» – так она сказала.
– Если бы ей удалось совершить задуманное, она причинила бы боль всем, – прошептала Роуан.
– Знаю. Мои родители пришли в ужас. Они боялись, что она сделает это сама. Но как они могли ей помешать? Райен успокаивал их, он говорил, что она не отважится на такой шаг. В противном случае она не стала бы просить меня. Он велел мне обмануть ее – пообещать, что я все исполню. Чтобы она не придумала еще что-нибудь.
– Очень мудрое решение.
Джеральд кивнул:
– Я хотел, чтобы вы знали об этом.
– А что еще вы можете мне рассказать?
– Что еще? – Он пожал плечами и уже собирался было уйти, но остановился и добавил: – Будьте осторожны… Очень осторожны. Этот дом опасен. Он очень мрачный, старый и… И возможно, совсем не такой, каким может показаться…
– Что вы имеете в виду?
– Это не особняк. Скорее это место обитания чего-то… Своего рода ловушка, если можно так выразиться. Он строился по многим образцам, и… Впрочем, извините, я сам не знаю, что говорю. Я совсем потерял голову. Но… Дело в том, что все мы способны… предчувствовать, ощущать нечто…
– Понимаю.
– Я просто считал своим долгом вас предупредить. Ведь вы совсем ничего о нас не знаете…
– А Карлотта говорила вам что-нибудь о ловушке?
– Нет. Это мое мнение. В последнее время я бывал здесь чаще других. Фактически я был единственным, кого она соглашалась принимать. Не знаю почему, но она любила меня. Иногда я приходил сюда просто из любопытства. Тем не менее я был по-своему предан ей. Это правда. И в то же время она омрачала всю мою жизнь… Как будто туча над головой.
– И теперь вы рады, что все это закончилось.
– Да. Рад. Страшно даже говорить об этом, но она сама не хотела больше жить. Она устала. И мечтала о смерти. И вот однажды, когда я был в доме один и ждал ее, мне вдруг пришло в голову, что это ловушка. Огромная ловушка. Не знаю, как объяснить, но… Если вы что-то почувствуете… Не игнорируйте это ощущение, отнеситесь к нему со всей серьезностью…
– Скажите, а вам не приходилось… видеть здесь что-либо?..
Джеральд на минуту задумался. Вопрос явно не поставил его в тупик.
– Возможно… – наконец ответил он. – Однажды. В холле. Хотя, вполне вероятно, у меня просто разыгралось воображение.
Они долго стояли молча, хотя Джеральду явно не терпелось поскорее покинуть особняк.
– Что ж, до свидания, – наконец произнес он и слабо улыбнулся. – Рад был с вами поговорить. Если я вам понадоблюсь, звоните в любое время.
Роуан вошла в ворота, краем глаза наблюдая, как серебристый «мерседес»-седан медленно отъезжает от тротуара.
В доме было пусто и тихо. Она явственно ощущала даже аромат смолы. Роуан поднялась наверх и быстрым шагом прошла по всем помещениям. Чистые полы, новые матрацы и покрывала на кроватях… В воздухе витал слабый запах инсектицидов. Пол в маленькой комнате был тщательно выскоблен, но пятна все же остались, – видимо, от них уже не удастся избавиться.
Комната Джулиена тоже сверкала чистотой. Разобранная кровать была прислонена к стене, книги аккуратными рядами стояли на полках. Темного пятна возле камина, где лежали останки несчастного Таунсенда, не было.
Роуан направилась в комнату Карлотты. Шкафы были пусты, в них осталось лишь несколько деревянных вешалок. Пахло камфорой.
Роуан подошла к старому черному телефону и набрала номер отеля.
– Чем занимаешься? – спросила она.
– Лежу в кровати, страдаю от одиночества и жалею себя. Утром вместе с Эроном был на кладбище. Устал безумно. И вообще, ощущение как после драки: все болит. А ты сейчас где? Надеюсь, не в доме?
– Именно в нем. Здесь тепло и пусто. Все вещи старухи увезли, матрацы заменили, мансарду вычистили до блеска.
– Ты там одна?
– Да. Здесь все так красиво. – Роуан еще раз огляделась. – И я совершенно одна.
– Я сейчас приеду.
– Нет. Я уже ухожу. Прогуляюсь пешком до отеля. А тебе следует отдохнуть. А потом сходить к врачу и пройти полное обследование.
– Это еще зачем?
– Тебе хоть раз делали электрокардиограмму?
– Конечно. После купания в океане они меня обследовали по полной программе. А все, что мне нужно сейчас, это сексуальные процедуры и упражнения, причем в огромных количествах.
– Посмотрим, какой у тебя будет пульс к моему возвращению.
Роуан повесила трубку.
Ей почему-то вспомнились те отрывки из досье, где описывается встреча Артура Лангтри с Лэшером. Он говорил что-то о сердцебиении и головокружении… Но Лангтри тогда уже был пожилым человеком.
Она медленно прошла по дому. Тихо. Только пение птиц доносится с улицы.
Роуан вдруг охватило удивительное чувство – смесь радости и удовольствия от сознания собственного благополучия. «И это все принадлежит мне!» – подумала она.
Несколько минут она стояла неподвижно, пытаясь вспомнить все ужасные события и ощущения последнего времени и сопоставить их с тем, что окружало ее сейчас, и с тем ощущением легкости, которое испытывала в эти минуты. Оно было вызвано еще и тем, что, прочитав досье, она больше не страдала от одиночества, от необходимости один на один бороться с темными сторонами своей натуры. Она нашла свое место в жизни и искупит все грехи.
Роуан уже повернулась, чтобы уйти, и только теперь заметила вазу с великолепными розами, стоявшую на столике в холле.
Кто принес цветы? Джеральд? Возможно, он просто забыл сказать ей об этом?
Она долго любовалась кроваво-красными полураскрывшимися бутонами, очень похожими на те, которые видела в вазах и венках, когда хоронили Дейрдре. Как будто их принесли сюда именно оттуда… Эта мысль вдруг почему-то испугала ее.
И заставила вспомнить о Лэшере.
Нет, это абсурд. Скорее всего, их оставил здесь Пирс, когда привозил новые матрацы. Или Джеральд. Вода в вазах совсем свежая, а цветы выглядят так, как будто их срезали не более получаса назад.
Тем не менее букет вызывал у нее неприятное чувство. Сердце Роуан забилось сильнее. Странные розы. Она, конечно, не специалист, но, насколько помнит, обычно они бывают гораздо более мелкими. А эти цветы казались чрезмерно огромными и… Разве у роз такие листья? И почему лепестки их словно шевелятся – бутоны как будто разбухают на глазах? Нет, это все ее воображение! Роуан тряхнула головой и вдруг почувствовала, что она слегка кружится.
Она поспешила к выходу, пытаясь поскорее избавиться от неприятного ощущения и вновь почувствовать прежнюю легкость и радостное оживление. Нужно глотнуть свежего воздуха. Этот дом слишком похож на храм, подумалось ей, и цветы только увеличили сходство. Дойдя до лестницы, Роуан посмотрела наверх, туда, где когда-то Артур Лангтри увидел Стюарта Таунсенда. Нет. Никого.
Ни души во всем доме.
– Ты боишься меня? – громко спросила Роуан у пустоты. – Или ты хочешь, чтобы я боялась тебя, и злишься, что этого не происходит?
Ответом ей была полная тишина. Даже воздух вокруг, казалось, застыл. И в этой поистине оглушительной тишине послышался вдруг легкий шелест – лепестки роз один за другим падали на мраморную столешницу…
Роуан вытащила один цветок из вазы и, бережно подставив под него ладонь, поднесла к лицу и вдохнула тонкий, едва уловимый аромат. Потом повернулась и направилась к двери.
Нет, эти розы не были похожи на обыкновенные. Слишком крупные, и лепестков чересчур много. Роуан пригляделась повнимательнее и только тут увидела, что бутон уже завял. Темно-красные еще несколько минут назад лепестки приобрели коричневый оттенок и съежились. Роуан в последний раз прижалась к ним губами.
Перед тем как выйти за ворота, она бросила розу в сад.

Часть 3
Войди в мой дом

33

Безумие реставрационных работ в особняке на Первой улице началось в четверг утром, хотя еще накануне вечером, обедая вместе с Роуан и Эроном в Оук-Хейвене, Майкл успел набросать предварительный план и решить, какие шаги следует предпринять в первую очередь.
Что же касается смерти, склепа, двери-портала и значения числа тринадцать, то он больше не хотел думать о них – пусть все это останется лишь на страницах записной книжки.
Посещение кладбища произвело довольно мрачное впечатление. Утро было пасмурным, но красивым. Приятным было и то, что рядом шел Эрон. По пути Эрон объяснил ему, как блокировать некоторые ощущения, возникавшие из-за суперчувствительности рук. Как ни странно, у Майкла получалось неплохо. Он привыкал обходиться без перчаток, время от времени касался столбиков у ворот или срывал побеги дикой лантаны и гнал от себя воображаемые образы, как гонят обычно плохие или навязчивые мысли.
Но вот на кладбище все складывалось иначе. Он с отвращением оглядывал окружающую его сумрачную и в то же время не лишенную романтического налета красоту, неприязненно смотрел на горы увядших цветов вокруг склепа, оставшиеся после похорон Дейрдре, и на зияющую яму, в которую вскоре опустят тело Карлотты Мэйфейр, дабы она, так сказать, упокоилась там навеки.
Охваченный печальными мыслями, он застыл перед склепом и тупо, отстраненно размышлял о том, что внутри его двенадцать могил и, следовательно, вместе с дверью, вырезанной на фронтоне, получается как раз тринадцать порталов… Из угрюмой задумчивости его вывело появление старинного приятеля Джерри Лонигана и двоих бледнолицых представителей семейства Мэйфейр, которые сопровождали катафалк с гробом Карлотты. После весьма краткого и официального богослужения, проведенного местным священником, гроб опустили в подготовленную могилу.
Надо же! Двенадцать могил, дверь, похожая на замочную скважину, гроб на колесиках, плавно съезжающий вниз… Его взгляд вновь скользнул к фронтону, к двери, как две капли воды похожей на входную дверь в особняке… Что бы это могло значить? По окончании церемонии погребения Карлотты Мэйфейры, видимо решив, что и он, и Эрон оказались возле склепа не случайно, поблагодарили их за присутствие, после чего покинули кладбище.
– Зайди ко мне, когда будет время, выпьем по кружечке пива, – пригласил Джерри.
– Передай привет Рите, – сказал он в ответ.
Кладбище погрузилось в звенящую, завораживающую тишину. С момента начала его одиссеи ничто на свете, даже образы, промелькнувшие перед глазами в комнате, заставленной жуткими сосудами, не вызывало в душе такого страха, как этот угрюмо возвышающийся перед ними фамильный склеп.
– Вот она, тринадцатая, – обернулся он к Эрону.
– Однако их здесь гораздо больше, – возразил тот. – Они похоронили в этих могилах уже очень и очень многих. Вы же знаете, как это делается…
– И все же это складывается в некую схему, какой-то единый узор, – не слишком уверенно пробормотал он, чувствуя, как кровь отливает от лица. – Смотрите: двенадцать могил и дверной проем. Говорю вам, это все увязывается воедино. Я знал, я всегда был уверен, что число и дверной проем как-то связаны. Но до сих пор не могу понять, что все это значит.
Позже, пока он ждал Роуан в Оук-Хейвене, а Эрон печатал что-то на компьютере в другой комнате – скорее всего, очередные заметки, касавшиеся истории Мэйфейрских ведьм, – Майкл нарисовал дверь в своей записной книжке. Он ненавидел эту дверь. Пустой проем не вызывал в его душе ничего, кроме жгучей неприязни, ибо он сознавал, что барельеф представлял собой вовсе не обычную дверь, а именно портал.
«Я видел этот портал где-то еще, – написал он. – Он был изображен в каком-то другом месте. Но я понятия не имею где».
Ему отвратительно было думать обо всем этом. Даже существо, претендующее на то, чтобы казаться человеком, не вызывало в нем такой неприязни.
В пепельных сумерках того же дня, ужиная при свечах в уютном патио Оук-Хейвена, они приняли решение никогда больше не обсуждать эту тему и не тратить время на поиски новых решений и интерпретаций случившегося. Надо просто жить и смотреть только в будущее. Ночь, проведенная вместе с Роуан в уютной спальне загородного особняка, стала приятным отдыхом от гостиничного номера и доставила удовольствие им обоим. Утром Майкла разбудили бьющие прямо в лицо лучи солнца. Он встал и бросил взгляд на часы. Еще только шесть. Однако Роуан уже допивала на террасе вторую чашку кофе и сгорала от нетерпения поскорее покинуть убежище.
Они вернулись в Новый Орлеан к девяти часам, и Майкл тут же приступил к работе.
Никогда в жизни он не испытывал такой радости.
Прежде всего он взял напрокат машину и проехал по городу, тщательно записывая названия компаний, которые занимались реставрацией наиболее фешенебельных особняков в жилых районах и самых лучших зданий в центральных кварталах. Время от времени он выходил из автомобиля, чтобы побеседовать с подрядчиками и рабочими, а иногда, если попадались особенно разговорчивые, жаждущие продемонстрировать ход реставрации, лично осматривал дома внутри, интересуясь расценками, качеством исполнения тех или иных работ и именами свободных в данный момент плотников и маляров.
Он позвонил в несколько наиболее известных архитектурных фирм и попросил проконсультировать его по целому ряду вопросов в надежде получить какие-либо конкретные рекомендации. Доброжелательность людей поразила его до глубины души. А упоминание об особняке Мэйфейров только усиливало их возбуждение и готовность дать тот или иной полезный совет.
Несмотря на то что в городе велось довольно интенсивное строительство, незанятых мастеров – и весьма искусных в своем деле – оказалось великое множество. Нефтяной бум семидесятых – начала восьмидесятых годов двадцатого века породил невероятный интерес к реставрационным работам. Однако сейчас нефтяной бизнес переживал очередной кризис, и их активность пошла на спад, поскольку многим приходилось закладывать или продавать свою недвижимость. Денег не хватало, и зачастую владельцы шикарных особняков вынуждены были выставлять их на рынок за полцены.
К часу дня он успел нанять три бригады маляров и целую команду лучших в городе штукатуров – квартеронов, выходцев из цветных семейств, получивших свободу задолго до Гражданской войны. Их предки на протяжении жизни семи или восьми поколений украшали лепниной потолки и штукатурили стены самых красивых особняков Нового Орлеана.
Кроме того, он подписал договоры с двумя бригадами сантехников, великолепной компанией кровельщиков и знаменитым экспертом в области ландшафтной архитектуры, который обещал немедленно приступить к расчистке и приведению в порядок сада. В два часа дня он вместе с Майклом обошел территорию усадьбы и указал, какие именно азалии, камелии, розы и другие растения еще можно спасти.
По рекомендации Беатрис Мэйфейр были наняты две уборщицы. Им поручили тщательно протереть мебель, отполировать серебро и вымыть покрытый толстым слоем многолетней пыли фарфор.
Специальной бригаде было приказано явиться в пятницу утром, осушить бассейн и посмотреть, что необходимо сделать для его восстановления и ремонта устаревшего оборудования. В пятницу же должен был прийти и специалист по переустройству кухни. Для осмотра фундамента и террас пригласили нескольких инженеров. Потрясающий плотник, столяр и вообще на все руки мастер по имени Дарт Хенли с радостью согласился стать первым помощником, своего рода заместителем Майкла.
В пять часов, пока на улице было еще совсем светло, Майкл взял фонарик, надел респиратор и спустился в подвал. После тщательного сорокапятиминутного обследования он подтвердил то, о чем говорил раньше: капитальные стены дома не утратили прочности, внизу совершенно сухо и чисто, а кроме того, имеется достаточно свободного пространства для сооружения центральной системы вентиляции и отопления.
Тем временем Райен Мэйфейр занимался формальной инвентаризацией и юридическим оформлением имущества Дейрдре и Карлотты Мэйфейр. Целая команда молодых юристов, в том числе Пирс, Франклин, Исаак и Уитфилд Мэйфейры – потомки изначальных соучредителей фирмы, сопровождала оценщиков и антикваров, которые самым внимательным образом осматривали, устанавливали подлинность, оценивали и снабжали соответствующим ярлычком каждый предмет, будь то канделябр, картина, зеркало или кресло.
С чердака принесли бесценные старинные реликвии, некогда доставленные в особняк из Франции. Были среди них кресла и стулья, нуждавшиеся лишь в обновлении обивки, а также столы, которым вовсе не требовалось никакого ремонта. В целости и сохранности оказались и любимые вещи Стеллы: изящные раритеты, приобретенные ею для украшения интерьеров особняка.
В кладовых и на чердаке обнаружили десятки старых, написанных маслом картин, а также множество пересыпанных нафталиновыми шариками ковров и гобеленов. Там же нашли и канделябры из Ривербенда. Все они были аккуратно упакованы.
Уже совсем стемнело, когда Райен наконец закончил свою работу.
– Итак, мои дорогие, рад сообщить, что никаких тел больше не найдено, – прощаясь, заключил он.
Вечером Райен позвонил, чтобы дать более детальный отчет. Как выяснилось, подробнейшая опись имущества почти в точности совпала с той, которая была составлена после смерти Анты. Многие вещи с тех пор даже не покидали своих мест.
– В большинстве случаев нам было достаточно просто поставить галочку в старом документе, – сказал Райен и с некоторым удивлением добавил, что даже количество золота и драгоценностей осталось прежним. Он пообещал в самое ближайшее время прислать Роуан полный список.
Майкл уже вернулся в отель и наслаждался заказанными в номер деликатесами из расположенного внизу «Карибского зала», попутно штудируя книги по архитектуре, которые ему удалось раздобыть в местных магазинах. Он показывал Роуан фотографии лучших особняков Садового квартала. Многие из них находились по соседству с их домом.
Чуть раньше в магазинчике на Луизиана-авеню он купил блокнот – так называемую «записную книжку домохозяина» – и теперь набрасывал в нем списки первоочередных работ и других дел. Утром, пораньше, он намеревался созвониться с мастером, которому предстояло заниматься укладкой кафеля, и еще раз самым тщательным образом осмотреть старинные ванные комнаты. Сантехника и арматура там были, на его взгляд, просто великолепны, и ему не хотелось менять то, что не требовало замены.
Роуан просматривала какие-то бумаги и документы, которые нужно было подписать. Чуть ранее в этот день она открыла в Уитни-банке общий счет на триста тысяч долларов, предназначенных для оплаты реставрационных работ, и получила карточки с образцами подписи и пачку чеков.
– Этот дом заслуживает всего самого лучшего, поэтому ты не должен скупиться на расходы, – пояснила она.
Майкл не удержался от восторженного смешка. Он всегда мечтал о возможности делать что-то, не задумываясь о деньгах, – создавать истинные произведения искусства и принимать решения, продиктованные лишь поставленной перед ним задачей.
В восемь вечера Роуан спустилась в бар, чтобы встретиться с Беатрис и Сандрой Мэйфейр. Вернулась она через час. А наутро ей предстояло позавтракать еще с парой родственников. Приятное времяпрепровождение. Такие встречи отнюдь не казались Роуан обременительными: ей нравилось болтать с кузенами, нравилось звучание их голосов. Она вообще любила слушать людей, особенно если те были настолько разговорчивыми, что ей самой не приходилось много говорить.
– Уверяю тебя, – твердила она Майклу, – они что-то знают, но не хотят рассказывать об этом мне. А старшему поколению известно еще больше. Вот с ними-то мне и необходимо побеседовать. Я должна завоевать их доверие.

В пятницу, когда сантехники и кровельщики разошлись по рабочим местам, а штукатуры, застелив полы, расставили по всему дому свои лестницы и ведра, когда запыхтела помпа, откачивавшая воду из бассейна, Роуан отправилась в центр города, чтобы подписать документы.
Майкл вместе с мастерами по укладке кафеля начал приводить в порядок ванную в передней части дома. Они с Роуан решили начать именно с нее и с расположенной тут же спальни, чтобы как можно скорее переехать в особняк. Роуан очень хотелось встроить в ванную комнату душевую кабину, но так, чтобы ни в коем случае не трогать старинную лохань. Для этого требовалось снять часть старого кафеля и положить новый, а кроме того, поставить стеклянную перегородку.
– Через три дня вы получите все в лучшем виде, – заверил мастер.
Штукатуры уже вовсю отдирали старые обои с потолка спальни. Нужно было пригласить электрика, поскольку, как выяснилось, изоляция провода, протянутого к бронзовой люстре, никуда не годилась. Заодно Майкл с Роуан решили установить под потолком новый вентилятор. В блокноте появились соответствующие записи.
Около одиннадцати Майкл вышел из главной гостиной на защищенную сеткой террасу. В просторном зале за его спиной работали уборщицы – две веселые и довольно шумные женщины. Рекомендованный Беа декоратор обмерял окна, чтобы заказать новые портьеры.
К черту эти древние сетки, подумал Майкл и сделал еще одну пометку в блокноте. Взгляд его упал на кресло-качалку. Оно было тщательно вычищено, равно как и сама терраса. В гуще цветущих лиан гудели пчелы. Слева сквозь заросли банановых деревьев время от времени виднелись огни – там трудились рабочие: они расчищали территорию вокруг бассейна и снимали толстый слой земли с плит, которыми был вымощен внутренний двор. Площадь мощения оказалась значительно большей, чем можно было предполагать.
– Ну что, Лэшер, лестницы больше не падают? – едва слышно прошептал он, обращаясь в пространство.
Ответом ему было лишь монотонное гудение пчел и приглушенные звуки, доносившиеся со стороны сада: низкий гул только что заработавшей газонокосилки, шум дизельных машин, сдувавших с дорожек опавшие листья. Он бросил взгляд на часы. Вот-вот должны прийти специалисты по кондиционерам. Он набросал проект системы, включавшей восемь различных тепловых насосов, предназначенных как для подогрева, так и для охлаждения воздуха. Главную трудность составляла схема расположения этого оборудования в целом и особенно его размещения в мансарде, забитой коробками, ящиками, старой мебелью и прочим хламом. Возможно, логичнее будет выводить трубы прямо на крышу.
Теперь следовало заняться полами. Да, необходимо как можно скорее оценить их состояние. Так. Пол в большой гостиной выглядит великолепно, причем явно еще с тех времен, когда Стелла устроила в этом помещении танцевальный зал. Но что до остальных… Во всех других комнатах полы потускнели и были грязными. Естественно, ни красить изнутри стены, ни реставрировать полы нельзя до тех пор, пока штукатуры не завершат работу, – слишком уж много от нее пыли. А вот как подвигается работа у маляров снаружи дома, надо проверить. Им пришлось ждать установки и укрепления верхних парапетов – этим занимались кровельщики. Правда, и маляры не сидели без дела: они шпаклевали и очищали от старой краски ставни и окна. Ладно. Что еще? Ах да, телефонная связь… Роуан хотела, чтобы она была вполне на современном уровне. Особняк очень большой. Кроме того, есть еще домик у бассейна и жилые помещения для слуг во флигеле на заднем дворе. Кстати, он собирался заключить отдельный контракт с подрядчиком на полную перестройку и модернизацию этого маленького флигеля.
Забавно… Интересно, почему вся эта активная деятельность до сих пор безнаказанно сходит ему с рук? Кто же кого испытывает на прочность?
Майкл не хотел признаваться Роуан, что никак не в силах избавиться от внутренней тревоги, от интуитивной уверенности в том, что за ними кто-то наблюдает. Его не покидало ощущение, что сам дом как будто живое существо. Возможно, виной тому сохранявшееся где-то в глубине души чувство, что в мансарде по-прежнему обитают призраки, что все они  не покинули этот мир окончательно и остаются там, наверху, и, стоит ему подняться по лестнице, вокруг вновь послышатся шаги и шелест юбок… Откровенно говоря, он не верил в существование таких привидений и, соответственно, в реальность своих предположений. Но ведь старые дома несут на себе отпечаток личностей своих прежних владельцев – и особняк в этом смысле не исключение: он буквально пропитан духом Мэйфейров. Вот почему Майклу всякий раз казалось, что если вот сейчас он резко обернется, то непременно увидит перед собой нечто такое, чего быть не должно и не может.
Какой приятной неожиданностью было для него переступить порог зала-гостиной и обнаружить там только залитое солнцем пространство, мрачную, потемневшую от времени парадную мебель, огромные зеркала, подобно стражам высящиеся по периметру стен, и лишенные жизни, потускневшие старинные портреты в красивых рамах. Он долго разглядывал нежное лицо Стеллы на раскрашенной фотографии: милая улыбка, черные завитки волос… Несмотря на запыленное стекло, Майклу казалось, что краешком глаза она смотрит прямо на него.
– Вам что-то нужно, мистер Майк? – спросила его молоденькая уборщица.
Он отрицательно покачал головой и вновь обернулся к террасе. Что это? Кресло-качалка как будто чуть сдвинулось с прежнего места. Нет, не может быть! Какая глупость. Он словно сам напрашивается на неприятности. Майкл захлопнул блокнот.
Джозеф, нанятый им декоратор, ждал в столовой.
Там же была и Эухения, которая хотела вернуться к работе и уверяла, что может принести немалую пользу. Никто не знает особняк лучше ее, ведь она проработала в нем пять лет. Вот почему этим утром она заявила сыну, что еще не так стара, чтобы сидеть без дела, и что готова трудиться до самой смерти.
Декоратор недоумевал по поводу того, что доктор Мэйфейр пожелала повесить именно шелковые шторы. У него есть масса образцов прекрасного дамаста и бархата, говорил Джозеф, и он с радостью покажет их, тем более что обойдутся такие шторы более чем вполовину дешевле.

Когда Майкл заехал за Роуан в «Мэйфейр и Мэйфейр», чтобы вместе пообедать, она еще не закончила подписывать документы. Его приятно удивила открытая и непринужденная манера поведения Райена, который тут же пустился в подробные объяснения.
– Дело в том, что в прежние времена, до Анты и Дейрдре, все Мэйфейры в подобных обстоятельствах составляли завещательные отказы, – говорил он. – И вот теперь Роуан хочет возродить эту традицию. Мы составляем список тех, кто может принять кусочек наследства, а Беатрис висит на телефоне, обзванивая всех членов семейства. Пойми, это не такое уж безумное мероприятие, каким может показаться на первый взгляд. Да, большинство Мэйфейров имеют и всегда имели собственные счета в банке. Однако среди них непременно найдутся и такие, кто учится в колледже, или в медицинской школе, или где-то еще, и такие, кто копит деньги на покупку, скажем, первого собственного дома. Ну, в общем, ты понимаешь… Вот почему намерение Роуан вернуть к жизни такой обычай заслуживает лишь полного одобрения. И естественно, учитывая размеры состояния…
И все же в поведении Райена присутствовала некая хитрость, расчетливость и настороженность. Впрочем, ничего удивительного. Обрушивая на Майкла потоки информации, Райен словно проверял его на прочность.
Майкл лишь кивнул и пожал плечами:
– По-моему, это просто великолепно.
День уже клонился к вечеру, когда они с Роуан вернулись в особняк и направились к бассейну, чтобы посмотреть, как там идут дела, и обсудить с мастерами дальнейший ход работ. Отвратительный запах поднятого со дна ила был просто невыносимым. Голые по пояс, босые рабочие тачками вывозили эту мерзкую грязь. Как выяснилось, старая цементная облицовка нигде не протекала. Такой вывод подтверждало и отсутствие провалов и слабых мест в почве вокруг чаши бассейна. Прорабы заверили, что к середине следующей недели залатают трещины и полностью восстановят бассейн.
– Хотелось бы пораньше, – возразила Роуан. – Я готова оплатить вам сверхурочные, если все работы будут завершены в выходные. Пожалуйста, поторопитесь. Не могу видеть его в таком состоянии.
Обещание дополнительной оплаты было встречено с энтузиазмом. На самом деле практически все без исключения рабочие с радостью готовы были потрудиться и в уик-энд.
Фильтры и установки для подогрева воды в бассейне были уже смонтированы. Газовые трубы проверены и приведены в порядок. Электрики обновляли проводку.
Майкл отправился к телефону, чтобы договориться с еще одной командой маляров о приведении в порядок домика возле бассейна. Да, конечно, сказал бригадир: несколько деревянных дверей, душевая, туалет, крохотные раздевалки… Это не займет много времени. А за полуторную плату они с удовольствием поработают и в субботу.
– Так в какой цвет ты решила покрасить дом? – спросил Майкл. – Они приступят к окраске фасадов быстрее, чем ты думаешь. Кажется, ты хотела, чтобы домик у бассейна и флигель для слуг были одного цвета, так?
– Скажи лучше, что думаешь по этому поводу ты, – ответила Роуан.
– Я бы оставил тот фиолетовый оттенок, который был всегда. Темно-зеленые ставни будут отлично с ним сочетаться. На самом деле я бы не стал менять цветовую гамму в целом: синий – для крыш террас, серый – для их полов и черный – для чугунных решеток. Кстати, я тут нашел одного человечка, который может восстановить утраченные детали решеток. Он уже делает слепки. У него собственная мастерская – там, возле реки. Тебе не приходилось слышать от кого-нибудь об ограде вокруг его владений?
– Расскажи.
– Эта ограда старше, чем сам дом. Начало девятнадцатого века, очень красивое соединение звеньев. Я имею в виду, что она сборная, из готовых элементов. И тянется вдоль Первой улицы, а потом поворачивает на Кемп, поскольку таковыми были размеры владений в те времена. Ладно, вернемся к решетке. Ее надо покрасить – собственно, это все, в чем она нуждается прежде всего, так же как и перила…
– Нанимай всех, кого сочтешь нужным, – сказала Роуан. – Фиолетовый цвет меня вполне устраивает. А если ты должен принять решение без меня, принимай. Сделай дом таким, каким ты его хочешь видеть сам. И трать столько, сколько сочтешь нужным.
– Да ты просто мечта любого подрядчика, дорогая! – воскликнул Майкл. – Что ж, мы приступаем к активным действиям. Вперед! Видишь того человека – того, который вышел из дома? Он идет ко мне, чтобы сказать, что у него возникли проблемы со стенами ванной комнаты наверху. Я знал, что так и будет.
– Только не переусердствуй в работе, милый, – едва слышно шепнула она, коснувшись губами его уха. От звуков томного, бархатного голоса по всему его телу пробежала сладкая дрожь. А когда Роуан крепко прижалась грудью к его руке, Майкл почувствовал легкое напряжение в паху… Нет, сейчас не до того…
– Переусердствовать? Да я еще только вхожу во вкус! – заявил он. – Скажу больше: в этом городе у меня на примете есть парочка совершенно потрясающих домов, и мне не терпится заняться ими, как только мы закончим все работы здесь. Я смотрю в будущее, Роуан. И вижу офисы фирмы «Большие надежды» на Мэгазин-стрит. Я мог бы постепенно, не торопясь, привести эти дома в отличное состояние и выбраться наконец из полосы неудач. Этот особняк, можно сказать, лишь первая ласточка.
– Сколько тебе нужно, чтобы выкупить их?
– Не волнуйся, радость моя, деньги на это у меня есть. – Он чмокнул Роуан в щеку. – У меня их куча. Не веришь? Спроси у Райена. Я буду очень удивлен, если он еще самым тщательным образом не проверил мою кредитоспособность.
– Майкл, если он только посмеет сказать тебе хоть одно плохое слово…
– Успокойся. Я чувствую себя как в раю.
Суббота и воскресенье пролетели в бесконечных делах и заботах. Садовники до самой темноты выкапывали сорняки и извлекали на свет божий затерянную в зарослях старинную чугунную садовую мебель.
В самом центре зеленой лужайки поставили найденные в кустах стол и несколько стульев, и теперь Роуан, Майкл и Эрон с удовольствием устраивали ланч на свежем воздухе.
Эрону удалось достичь некоторых успехов в разборке рукописей Джулиена. В большинстве своем это были списки имен с краткими и загадочными комментариями. Ничего похожего на автобиографические заметки найти пока не удалось.
– В данный момент я могу лишь предположить, что перед нами перечень успешных актов возмездия.
Эрон прочел несколько строк:
– «Четвертое апреля тысяча восемьсот восемьдесят девятого года. Хендриксон расплатился сполна.
Девятое мая тысяча восемьсот восемьдесят девятого года. С Карлосом мы тоже в расчете.
Седьмое июня тысяча восемьсот восемьдесят девятого года. Прошлым вечером Венделл решил проявить характер, чем привел меня в ярость. Пришлось показать ему кое-что. Больше он не доставит нам беспокойства».
И далее в том же духе. Страница за страницей. Во всех без исключения книгах. Иногда, правда, попадаются какие-то карты, небольшие зарисовки, финансовые записи. Но по большей части – заметки, аналогичные тем, что я вам только что зачитал. Приблизительно по двадцать две записи за каждый год. До сих пор мне не попалось ни одной связной записи или последовательного сообщения о чем-либо. Нет, если автобиографические записки и существуют, их явно следует искать не здесь.
– А как насчет мансарды? Вы собираетесь туда подняться? – спросила Роуан.
– Не сейчас. Вчера вечером я упал.
– Да что вы говорите? Где? Как такое могло случиться?
– В отеле. На лестнице. Я спешил и не дождался лифта. А в результате упал и скатился вниз по ступенькам. Ничего страшного. Могло быть и хуже.
– Эрон, но почему вы ни словом не обмолвились об этом мне?
– Просто не успел. На самом деле ничего особенного не случилось. Вот разве что… Дело в том, что я не помню, как оступился. Так или иначе, но колено у меня болит, и потому визит в мансарду я хочу ненадолго отложить.
Роуан расстроилась, и одновременно ее охватил гнев. Она посмотрела в сторону дома, где по-прежнему трудились рабочие. Они были повсюду: на крыльце, на террасах, возле распахнутых окон спальни…
– Не стоит понапрасну тревожиться, – попытался успокоить ее Эрон. – Я счел нужным сказать вам об этом, однако вовсе не желал давать лишний повод для волнений.
Майкл ясно видел, что Роуан буквально лишилась дара речи. Она была в ярости. Гнев исказил черты ее лица.
– А здесь мы ничего особенного не заметили. – Он повернулся к Эрону. – Совершенно ничего. И никто ничего не видел. Во всяком случае, такого, о чем стоило бы сообщить нам.
– Вас кто-то столкнул, не так ли? – тихо спросила Роуан.
– Не исключено, – ответил Эрон.
– Он вас дразнит.
– Я тоже так думаю. – Эрон слегка кивнул. – Ему нравится разбрасывать по комнате книги Джулиена, и он делает это при малейшей возможности, а точнее, стоит мне только выйти за дверь. Но опять же. Я полагаю, что вы должны быть в курсе событий, но не вижу причин для беспокойства.
– Но почему он так поступает?
– Вероятно, хочет привлечь ваше внимание, – предположил Эрон. – Точно сказать не могу. Как бы то ни было, поверьте, я сумею за себя постоять. Работы в особняке, как вижу, идут полным ходом. И весьма успешно.
– Да, все в порядке, никаких проблем, – откликнулся Майкл. Однако его вдруг охватило мрачное предчувствие.
После ланча он проводил Эрона до ворот.
– Вы считаете, что я чересчур расслабился и развеселился? – спросил он.
– Да что вы! Конечно нет, – искренне ответил Эрон. – С чего это вам в голову приходят такие мысли?
– Я бы предпочел накалить ситуацию до предела, чтобы как можно скорее наступила развязка, – пояснил Майкл. – Мне кажется, я смогу выиграть битву. А неизвестность буквально сводит меня с ума. Как вы думаете, чего он ждет?
– А как ваши руки? По-моему, вам стоит попытаться обходиться без перчаток.
– Я пытаюсь. Снимаю их каждый день на пару часов. Но даже если мне удается блокировать все другие образы и чувства, ощущение жара и присутствия некой энергии остается, и я никак не могу к нему привыкнуть. Послушайте, может, мне стоит проводить вас до отеля?
– Ни в коем случае. Увидимся вечером, если вы выкроите время, чтобы пропустить со мной по стаканчику.
– Да-а-а… – задумчиво протянул Майкл. – Воистину мечты становятся явью. Во всяком случае, для меня.
– Для нас обоих, – уточнил Эрон.
– Вы мне доверяете?
– Ради всего святого, почему вы вдруг спрашиваете об этом?
– Вы полагаете, у меня есть шансы выиграть? Есть надежда, что мне удастся сделать то, чего они от меня ожидают?
– А вы как думаете?
– Я думаю, что она любит меня, что впереди нас ждет только хорошее и что в конце концов все закончится благополучно.
– Вот и я так считаю.

Он чувствовал себя прекрасно, и каждый успешно прожитый час усиливал это ощущение. За все время своего пребывания в особняке он не встретил ни единого призрака. Видения тоже вроде бы перестали его посещать.
Как приятно было проводить ночи в просторной спальне, заниматься любовью с Роуан, а утром вскакивать бодрым, отдохнувшим и вновь приниматься за работу, просматривать книги и записи. Приятно было после тяжелого, напряженного дня ощущать безмерную усталость и в то же время чувствовать, что после двухмесячного злоупотребления пивом и пребывания в своего рода летаргическом оцепенении ты словно просыпаешься и возвращаешься к жизни.
От пива он практически отказался, а если и выпивал иногда, то совсем чуть-чуть. В отсутствие алкоголя его чувства безмерно обострились. Он не уставал наслаждаться по-девичьи стройным телом Роуан и ее неиссякаемой энергией. Роуан была напрочь лишена самовлюбленности и ложной застенчивости, и Майкл иногда ловил себя на том, что невольно ведет себя с нею грубовато и властно. Впрочем, ей это, кажется, даже нравилось. Случались моменты, когда их занятия любовью приобретали весьма жесткую форму, однако всегда завершались нежными объятиями и взаимными ласками. Трудно было понять лишь одно: как он мог столько лет спать без этих мягко обвивавших его рук?

34

Раннее утро по-прежнему принадлежало только ей. Независимо от того, как долго она читала накануне, ровно в четыре часа Роуан открывала глаза, в то время как Майкл – опять же вне зависимости от того, как рано он отправился в постель, – спал как убитый часов до девяти. Заставить его проснуться раньше могли только громкие вопли в самое ухо или жесткая встряска.
Роуан, впрочем, такая ситуация вполне устраивала, ибо душа ее всегда нуждалась в тишине и покое. Она наслаждалась этими несколькими часами одиночества, хотя, надо признать, никогда еще рядом не было человека, который так понимал ее, как Майкл, и полностью принимал такой, какая она есть.
Последние несколько дней, а главное – ночей, проведенные под одной крышей с ним, позволили Роуан во многом разобраться и, в частности, впервые осознать, почему всех прежних своих любовников она могла терпеть лишь в очень небольших дозах. Неизбывная страсть, непреходящее желание, возникавшие в ее душе при одном только взгляде на его гладкую кожу, на прямую, ровную спину и мощную шею, обвитую сверкающей золотой цепочкой, повергали ее в своего рода рабство. Стоило ей представить, как вот сейчас ее руки скользнут под одеяло и нащупают там завитки жестких волос и восстающую, твердеющую плоть, – и внутри все сжималось. Она изо всех сил, до скрежета, стискивала зубы, чтобы удержаться от такого порыва.
Тот факт, что разница в возрасте обеспечивала ему определенные преимущества, а зачастую позволяла после второго раза нежно, но твердо шепнуть: «Все, моя радость, на сегодня я выдохся», лишь усиливал ее чувства и придавал Майклу завораживающую притягательность в ее глазах, не шедшую ни в какое сравнение с дразнящей привлекательностью любого мальчика. Хотя, если говорить откровенно, сравнивать ей было трудно, поскольку как-то так получилось, что с мальчиками ей практически не приходилось иметь дело. И все же нежность, доброта, опыт и полное отсутствие юношеского эгоцентризма, по ее мнению, в полной мере компенсировали вызванный возрастом, а иногда и просто усталостью недостаток сексуальной энергии.
– Я мечтаю провести с тобой весь остаток жизни, – тихо прошептала она этим утром, нежно поглаживая жесткую щетину, покрывшую его подбородок, щеки и даже шею, зная, однако, что он не слышит ее и не чувствует этих прикосновений. – Да, поверь, моя душа, тело, все мое существо нуждаются и всегда будут нуждаться только в тебе.
Она коснулась губами его лица, уверенная, что даже поцелуй не способен нарушить сон любимого.
И вот теперь наступило ее время. Майкл остался в спальне, и все мысли о нем – там же.
Ах, как чудесно идти по пустынным улицам, видеть восход солнца, наблюдать за белками, снующими в ветвях дубов, прислушиваться к радостному птичьему гомону…
Кое-где под ногами стелился туман, на металлических оградах поблескивали капельки росы, а небо постепенно теряло красновато-розовые рассветные тона и становилось все более прозрачным и ярко-голубым.
В доме было холодно, но этим утром прохлада только радовала, поскольку нестерпимая дневная духота уже давно действовала на нервы. К тому же предстоящую задачу едва ли можно было назвать приятной.
Сделать это нужно было давно, но она все оттягивала момент, словно надеялась, что необходимость каким-то образом отпадет сама собой.
Однако сейчас, поднимаясь по лестнице, она, к своему удивлению, вдруг почувствовала легкое возбуждение, внутреннюю готовность пройти все испытания до конца. Роуан вошла в спальню матери и направилась к мраморному столику у изголовья кровати. Бархатный кошелек и золотые монеты по-прежнему лежали там, где она их оставила. Шкатулка с драгоценностями стояла рядом. Несмотря на суету и беспорядок, царившие в доме в последнее время, никто не осмелился прикоснуться к этим сокровищам.
Более того, пять или шесть человек из тех, что работали в доме, подходили к ней, чтобы сообщить о находке. «Надо что-то сделать с такими ценностями», – говорили они.
Да, вот именно: «Что-то сделать…»
Она долго смотрела на темную кучку выпавших из кошелька золотых монет. Одному только богу известно, откуда они взялись.
В конце концов, словно решившись наконец, она затолкала золото обратно в кошелек, взяла в руки шкатулку и направилась вниз, в свою любимую комнату – в столовую.
Мягкий утренний свет с трудом проникал сквозь грязные стекла давно не мытых окон. В той части, где работали лепщики и штукатуры, пол был застелен специальной тканью. Высокая, почти до самого потолка, легкая стремянка стояла в том месте, где мастера остановились накануне вечером.
Сдвинув в сторону полотно, которым был покрыт стол, и сняв чехол со стула, она села и положила перед собой принесенные сокровища.
– Ты здесь, – шепотом заговорила она. – Я уверена в этом и знаю, что ты следишь за мной.
Едва она это произнесла, как на нее словно накатила волна холода. Достав из кошелька пригоршню монет, она разложила их на столе, чтобы получше рассмотреть. В столовой было уже достаточно светло. Не требовалось быть экспертом, чтобы с первого же взгляда определить, что перед ней римские монеты. А вот эта, с удивительно хорошо сохранившимися цифрами и буквами, – испанская. Она достала из кошелька еще несколько штук. Греческие? Кажется, хотя в данном случае полной уверенности у нее не было – слишком уж грязные, надписи забиты слежавшейся пылью. Надо непременно их почистить.
Вот, кстати, прекрасная работа для Эухении, с улыбкой подумала она.
Едва эта мысль пришла ей в голову, как в доме послышался какой-то звук. Или ей только почудилось? Нет, действительно: не то шуршание, не то шелест… Звук был очень тихим. Будь здесь сейчас Майкл, он сказал бы, что поет дерево. Она не придала этому значения.
Собрав снова в кучку все монеты, она положила их обратно в кошелек и взяла в руки шкатулку. Явно старинная, прямоугольная, с потускневшими от времени петлями. Внутри шкатулка была разделена на шесть глубоких, довольно больших отсеков, а сквозь протершийся бархат просвечивало дерево…
Драгоценности – серьги, ожерелья, кольца, булавки и заколки – лежали в полном беспорядке, а на самом дне тускло поблескивали не оправленные в металл камни… Рубины? Изумруды? Неужели все они настоящие? Невероятно! Она едва ли смогла бы отличить настоящий камень от подделки. Или золото от дешевого желтого сплава. Однако в том, что все эти прекрасные ожерелья подлинные, сомнений быть не могло. Истинные произведения искусства. Охваченная благоговейной печалью, она осторожно провела по ним пальцами.
Ей вдруг представилась Анта, торопливо идущая по улицам Нью-Йорка, чтобы продать ювелиру несколько таких же монет, и сердце пронзила боль… А через мгновение перед глазами возник образ матери – беспомощного существа, прикованного к креслу-качалке, со струйкой слюны, стекающей по подбородку, и огромным изумрудом, болтающимся на шее словно детская погремушка… И все эти сокровища рядом…
Изумруд Мэйфейров… Она ни разу не вспомнила о нем с того самого первого дня, когда убрала футляр с глаз долой – в шкафчик с фарфором. Она встала и прошла в буфетную, которая – как, впрочем, и все остальные помещения в доме – оставалась все это время незапертой, открыла стеклянную дверцу и среди веджвудских чашек и соусниц увидела знакомую коробочку, лежавшую там, где она ее и оставила.
Она осторожно взяла футляр, положила его на стол и подняла крышку. Уникальный камень – огромный, прямоугольной формы, оправленный в темное золото – сверкал, словно только что отполированный. Теперь, когда Роуан знала историю изумруда, ее отношение к семейной реликвии резко изменилось.
Поначалу камень казался чем-то нереальным и даже вызывал своего рода отвращение. Однако сейчас она воспринимала его почти как живое существо со своей историей и судьбой и сомневалась, стоит ли вообще вынимать его из футляра. Начать с того, что изумруд, конечно же, ей не принадлежал, ибо мог считаться лишь собственностью тех, кто верил в его силу, кто надевал и носил его с гордостью и с нетерпением ожидал прихода Лэшера.
В какой-то момент Роуан вдруг охватило отчаянное желание стать одной из них. Она отказывалась признаться в этом даже перед собственной совестью и тем не менее отчетливо сознавала в себе стремление целиком и полностью принять семейное наследие – все, без исключения.
Кажется, эти мысли заставили ее покраснеть. Она почувствовала, как лицо вдруг вспыхнуло. Возможно, впрочем, виной тому было солнце, поднявшееся уже довольно высоко и проникшее в комнату сквозь верхние стекла окон. Небо сияло голубизной, в ярком свете разгоравшегося дня постепенно просыпался и оживал сад.
Как бы то ни было, Роуан стало стыдно. А что, если Майкл или Эрон каким-то образом узнают о том, что иногда приходит ей в голову?
Вожделение к дьяволу! Словно она и впрямь ведьма… Роуан тихо рассмеялась.
«А все же это несправедливо, – неожиданно подумалось ей. – Разве можно объявлять своим заклятым врагом того, с кем я даже ни разу не встречалась?»
– Чего же ты ждешь? – вслух спросила она. – Неужели ты, подобно сказочному вампиру, ждешь от меня приглашения? Едва ли. Ведь этот особняк всегда был твоим домом. Уверена, ты и сейчас здесь – следишь за мной и слышишь мой призыв.
Откинувшись на спинку стула, она обвела взглядом комнату, внимательно всматриваясь в настенные росписи, которые словно постепенно оживали в падавших на них лучах утреннего солнца. На одной из картин она впервые обратила внимание на крошечную фигурку обнаженной женщины в окне мрачного плантаторского дома. Еще одна нагая женщина была изображена сидящей на поросшем зеленой травой берегу маленькой лагуны. Роуан невольно улыбнулась. Это походило на подглядывание – как будто случайно ей открылась чья-то тайна. Интересно, заметил ли этих потускневших красоток Майкл? Да-а-а… Воистину этот дом был полон сюрпризов, равно как и окружавший его печальный, проникнутый меланхолией сад.
За окном послышался шелест колышимых ветром темных ветвей лавровишни. Точнее, создавалось впечатление, будто легкий бриз ни с того ни с сего завладел ею и заставил исполнять странный, одному ему ведомый танец. Гибкие ветви то и дело царапали перила террасы, постукивали по ее крыше, и вдруг… все стихло – так же неожиданно, как и началось. Лавровишня неподвижно застыла, словно изменчивый ветерок потерял к ней интерес, оставил ее и помчался дальше – к стоявшему в отдалении миртовому дереву.
Тонкие, покрытые розовыми цветами побеги затрепетали в экстатическом танце, дерево закачалось, ударилось о серую стену соседнего дома и обрушило на землю густое облако из листьев и лепестков – нежных частичек света…
Взгляд Роуан затуманился, она ощутила легкую слабость во всем теле и как будто начала медленно погружаться в своего рода сон наяву. «Смотри, – прозвучал в ее голове внутренний голос, – смотри, как танцуют деревья, как вновь раскачивается лавровишня, как падают на террасу зеленые листья, как тянутся к окнам гибкие ветви…»
Она изо всех сил старалась сфокусировать взгляд, ошеломленно всматриваясь в неистовую пляску ветвей, которые то бились в стекла, то скользили по ним, словно умоляя впустить их в дом.
– Это ты… – прошептала она.
Там, в кронах деревьев, был Лэшер! Именно так он приходил и к Дейрдре во времена ее учебы в пансионе. Рассказывая Лайтнеру о тех событиях, Рита Мей не понимала, что тогда происходило на самом деле.
Роуан застыла на стуле. А дерево за окном продолжало яростно и в то же время грациозно раскачиваться взад и вперед, временами заслоняя солнечный свет и при каждом ударе о стекло роняя нежные зеленые листочки. В комнате, однако, было по-прежнему тепло и душно.
Она с удивлением обнаружила, что стоит на ногах, хотя совершенно не помнила, как поднялась со стула. Да, он там… Только ему под силу заставить деревья вести себя таким образом. Она почувствовала, как вздыбылись крохотные волоски на руках, а по коже головы прошел холодок, словно кто-то гладил ее по волосам.
Ей показалось, что даже воздух вокруг стал другим. И хотя сюда не проникал ветер, штора будто слегка колыхнулась и скользнула по ее телу. Роуан резко обернулась и бросила взгляд за окно, на Честнат-стрит. На краткий миг ей почудилась чья-то тень, точнее, некое уплотнение воздуха, которое сначала сжалось, а потом увеличилось в размерах и тут же исчезло, – по форме оно напомнило ей диковинное морское животное с подвижными щупальцами. Нет, это просто обман зрения. За окном никого нет. Лишь старый дуб темнеет на фоне сияющего неба.
– Почему же ты молчишь? – спросила она, обращаясь сама не зная к кому. – Ведь я здесь одна.
В пустом доме собственный голос показался ей совершенно чужим.
И тут же с улицы донеслись другие голоса. Возле дома остановился грузовик, послышался скрип отворяемых ворот и скрежет металла о каменные плиты дорожки. Приехали рабочие. Однако она по-прежнему не поднимала головы и все еще словно продолжала ждать чего-то. Щелкнула, поворачиваясь, ручка входной двери.
– Эй! Есть здесь кто-нибудь? Доктор Мэйфейр, это вы?
– Доброе утро, Дарт. Доброе утро, Роб. Здравствуйте, Билли…
В доме зазвучали тяжелые шаги. Вздрогнула и пошла вниз кабина лифта, и через какое-то время раздался уже хорошо знакомый Роуан тихий щелчок, потом глухо звякнула решетка.
Все. Теперь дом был в их распоряжении.
Роуан медленно, словно заторможенная, вернулась к столу и собрала все разложенные на нем ценности. После этого она все так же вяло прошла в буфетную и убрала сокровища в просторный шкаф, где когда-то хранились льняные скатерти, многие из которых так и отправились на помойку ни разу не использованными, ибо ткань давно сгнила от времени. Старинный ключ по-прежнему торчал в замке. Роуан повернула его, вытащила и положила в карман.
Неспешными шагами она направилась к выходу, с неохотой уступая территорию временным «хозяевам» особняка.
Уже возле самых ворот она вновь обернулась и внимательно огляделась вокруг. В саду не было ни ветерка. Стремясь убедиться в реальности увиденного, она свернула на дорожку, которая огибала дом, проходила как раз под любимой террасой матери и затем вела к служебным террасам, тянувшимся вдоль столовой.
Они были буквально усыпаны опавшими листьями, уже начинавшими засыхать и скручиваться. Вновь почувствовав чье-то легкое прикосновение, Роуан дернулась и даже вскинула руку, словно пытаясь отмахнуться от свисающей гигантской паутины, готовой вот-вот прилипнуть к лицу.
Здесь все как будто застыло и царила абсолютная тишина. Густые заросли кустарника почти скрывали балюстраду террас.
– Что мешает тебе поговорить со мной? – едва слышно прошептала Роуан. – Неужели ты и вправду боишься?
Ни звука, ни шороха в ответ. От каменных плит под ногами исходил жар. В тени кружилась и гудела мошкара. Крупные цветки белого имбиря склонялись к самому лицу Роуан. Неожиданно раздавшийся тихий треск заставил ее вздрогнуть и пристально всмотреться в глубину сада. Огромный цветок дикого ириса, похожий на разверстую пасть хищного животного, вдруг резко склонился и вновь вернулся на прежнее место, словно стебель его случайно задел и пригнул к земле осторожно выслеживающий свою добычу кот.
Роуан видела, как затрепетали лепестки, а стебель еще несколько раз качнулся и замер. При виде этого невероятно огромного цветка ей вдруг стало жутко, и в то же время у нее возникло желание коснуться его, вложить пальцы в самую его сердцевину. Но что это? Что с ним происходит? Роуан изо всех сил напрягала зрение, но набрякшие от жары веки так и норовили опуститься, мешали смотреть. Она разогнала рукой мельтешивших перед лицом мошек. Неужели цветок растет прямо у нее на глазах?
Нет, напротив. Кто-то сломал его, и теперь крупное, тяжелое соцветие падало вниз со стебля. И все-таки какой он устрашающе большой, просто ужасный!.. Хотя… Возможно, у нее просто разыгралось воображение. Жара, тишина и полная неподвижность в природе, неожиданный приезд рабочих, подобно завоевателям вторгшихся в ее владения, нарушивших ее душевный покой…
Она уже не чувствовала себя уверенной ни в чем…
Роуан достала из кармана носовой платок, тщательно промокнула им лицо и направилась обратно по той же дорожке в сторону ворот. Она была смущена, измучена и винила себя за то, что пришла в особняк одна, а главное – все больше сомневалась в том, что здесь действительно происходило нечто необычное.
А ведь у нее на сегодня были такие грандиозные планы! Дел еще много, причем вполне реальных. Для начала ей следует побыстрее вернуться в отель. Майкл вот-вот проснется, и у нее есть возможность позавтракать вместе с ним. Если, конечно, она поторопится…

35

В понедельник утром Майкл и Роуан вместе поехали в центр города, чтобы получить водительские права штата Луизиана. Купить машину без лицензии на право ее вождения в этом штате было невозможно.
Им пришлось сдать свои калифорнийские права – таково было непременное условие, – и этот обмен стал для них весьма символичной и торжественной церемонией, сравнимой, пожалуй, например, со сменой гражданства. Взглянув на Роуан, Майкл увидел, что она улыбается в душе и буквально светится от радостного возбуждения.
Вечером они отправились на ужин в «Вожделенную устрицу» и отпраздновали это событие ледяным пивом и обжигающе горячим супом из стручков бамии, приправленным креветками и колбасой. Все двери ресторана, выходящие на Бурбон-стрит, были распахнуты настежь, вентиляторы под потолком работали вовсю, создавая в зале приятную прохладу, а из бара на противоположной стороне улицы доносились восхитительные звуки джаза.
– Послушай, это настоящий новоорлеанский джаз, – сказал Майкл. – Мелодичный и веселый, прославляющий радости жизни. Никакой печали, ни единой ноты скорби ты в нем не услышишь. Даже если ребята играют на похоронах.
– Давай прогуляемся, – предложила Роуан. – Я хочу собственными глазами увидеть все эти старые заведения, самые злачные здешние места.
Весь остаток вечера они провели во Французском квартале, постепенно удаляясь от ослепительно-ярких огней Бурбон-стрит, от великолепно освещенных витрин самых фешенебельных и модных магазинов, а потом вновь вернулись к реке, к набережной напротив Джексон-сквер.
Размеры территории Французского квартала явно поразили Роуан, равно как и тот факт, что, несмотря на все новшества и реконструкции, он сумел сохранить свою историческую первозданность и атмосферу подлинности. На Майкла же, естественно, нахлынули воспоминания, и прежде всего – о воскресных днях, проведенных здесь вместе с матерью. Замена уличных фонарей и обновление бордюрных камней на тротуарах не испортили прежнего облика квартала, равно как и новая булыжная мостовая вокруг Джексон-сквер. Напротив, теперь Французский квартал выглядел еще более нарядным и полным жизни, чем во времена далекого прошлого, когда его обитатели в большинстве своем жили намного беднее и в то же время беспечнее.
Как приятно было после долгой прогулки просто присесть на стоящую на берегу реки скамейку и полюбоваться отблесками огней в темной воде и сверкающими, словно гигантские свадебные пироги, судами, которые проплывали мимо на фоне неясных очертаний противоположного берега.
Смотровая площадка никогда не пустовала: даже в поздний час ее заполняли веселые компании туристов. С берега то и дело доносились обрывки разговоров, смех, радостные выкрики на разных языках. В укромных уголках миловались парочки. Одинокий саксофонист исполнял что-то душещипательное, и в стоявшую у его ног шляпу щедрым дождем сыпались четвертаки.
В конце концов они все же ушли с берега и вновь влились в толпу пешеходов.
Старое доброе Кафе дю Монд обветшало, но по-прежнему славилось своими посыпанными сахарной пудрой пончиками и знаменитым кофе с молоком, вкуснее которого не подавали нигде. За маленькими, неопрятными, липкими столиками вокруг них несколько раз сменились посетители, а они все продолжали сидеть, с наслаждением вдыхая теплый ночной воздух. Потом они бесцельно бродили по старому Французскому рынку, на территории которого за последнее время появилось множество сверкающих витринами магазинчиков, и по Декейтер-стрит с ее старинными особняками, украшенными изящными балкончиками, кружевные металлические решетки и стройные столбики которых можно по праву назвать шедеврами искусства.
Уступив настойчивым просьбам Роуан, Майкл показал ей и места своего детства: Ирландский канал, микрорайон Сент-Томас, от которого остались практически только руины, заброшенные складские здания, тянувшиеся вдоль берегов. Эннансиэйшн-стрит ночью выглядела чуть лучше, чем днем, – быть может, жизнерадостный вид ей придавали светящиеся окна в домах. Оттуда они отправились в более респектабельные жилые кварталы. Майкл привел невесту на одну из узких, обсаженных деревьями улочек. По обеим ее сторонам стояли особняки Викторианской эпохи – вычурные, богато украшенные лепниной и всяческой архитектурной мишурой. Майкл ткнул пальцем в те из них, которые издавна нравились ему особенно и за реставрацию которых он с радостью готов был взяться в любой момент.
Бродя по старым местам, он испытывал удивительное чувство. Приятно было сознавать, что теперь у него вполне достаточно денег, чтобы купить любой из этих домов и воплотить в жизнь мечту, казавшуюся недостижимой в тяжелые времена полунищего детства.
Роуан живо интересовалась всем, что видела, она выглядела вполне счастливой и, казалось, ни о чем не жалела. Хотя… Ведь прошло так мало времени…
Она то подолгу молчала, то вдруг начинала бурно выражать свое мнение по тому или иному поводу, но сам по себе звук ее низкого, хрипловатого голоса до такой степени завораживал Майкла, что он не всегда успевал вслушиваться в слова и вникнуть, о чем шла речь. Ее поражало удивительное, редкостное дружелюбие окружающих. Да, люди здесь вели размеренный образ жизни, делали все не спеша, но самое главное состояло в том, что все они были невероятно порядочны и напрочь лишены мелочности, скаредности или скупости. С другой стороны, манера речи многих членов семейства часто озадачивала ее и сбивала с толку. Беатрис и Райен, например, говорили с нью-йоркским акцентом, а выговор Луизы был совершенно иным, произношение молодого Пирса абсолютно не походило на то, которое было свойственно его отцу, а время от времени все они начинали вдруг разговаривать точно так же, как Майкл.
– Только ни в коем случае не ляпни это при них, моя радость, – предостерег ее Майкл. – Ведь я родился и вырос по другую сторону от Мэгазин-стрит, и им это отлично известно. Будь уверена, они успели выяснить всю мою подноготную.
– Брось, они считают, что ты просто великолепен, – возразила она, отмахиваясь от его замечания. – Пирс говорит, что ты несколько несовременен – так сказать, человек старой закалки.
– Ну-у-у, знаешь… – протянул Майкл и тут же рассмеялся: – А впрочем, черт побери, наверное, так оно и есть.
После они еще долго не ложились, пили пиво и болтали. Их старый номер люкс в гостинице, состоявший из кабинета, спальни, кухни и столовой, ни в чем не уступал современным апартаментам. Майкл уже давно не напивался и знал, что Роуан это заметила. Однако она молчала – и правильно делала.
Они говорили о доме, о том, что необходимо предпринять в первую очередь, о всяких мелочах…
В ответ на вопрос Майкла, скучает ли она по клинике, Роуан ответила, что да, очень, но сейчас это не важно, потому что у нее есть грандиозные планы на будущее, о которых она скоро расскажет.
– Но ты же не оставишь медицину? Надеюсь, речь не об этом?
– Конечно нет. – Она чуть понизила голос, чтобы придать больше веса своим словам. – Как раз наоборот. Просто я сейчас смотрю на медицину с несколько иной точки зрения.
– Что ты имеешь в виду?
– Пока еще рано говорить об этом. Я еще сама во многом не уверена. Но наследство, условия легата многое меняют, и чем больше я узнаю о реальном положении дел, тем больше мне хочется изменить. В «Мэйфейр и Мэйфейр» я прохожу своего рода вторую интернатуру. Главный вопрос – это деньги. – Она махнула рукой в сторону разложенных на столе бумаг. – Хотя, мне кажется, все идет хорошо.
– Ты действительно намерена сделать то, что задумала?
– Майкл, все, что мы делаем в этой жизни, мы делаем в надежде на какой-то результат в будущем. Я выросла в обеспеченной семье и никогда не испытывала недостатка в деньгах. Это означало, что у меня была вполне реальная возможность поступить в медицинский колледж и потом продолжить учебу в ординатуре, чтобы стать нейрохирургом. У меня не было ни мужа, ни детей, о которых приходилось бы заботиться. У меня вообще не было поводов для волнения. Однако теперь в моем распоряжении совершенно другая сумма. И все радикальным образом изменилось. С такими деньгами, какие я имею благодаря Мэйфейрам, я могу финансировать исследовательские проекты, строить лаборатории. Можно даже создать целую специализированную нейрохирургическую клинику при каком-нибудь медицинском центре. – Роуан слегка пожала плечами. – Теперь ты понимаешь, что я имею в виду?
– Ясно. Но если ты будешь этим заниматься, у тебя не останется времени на операции. Ты перекроешь себе доступ к операционному столу. Превратишься в чистой воды администратора.
– Возможно. Но суть в том, что полученное наследство рисует передо мной слишком уж много соблазнов. Оно, как говорится, должно стать для меня испытанием на прочность.
– Понимаю, – кивнул Майкл. – Они что, собираются вставлять тебе палки в колеса?
– Можно сказать и так… Да, пожалуй. Но это не важно. Как только я буду готова к действию, их сопротивление не будет иметь никакого значения. Я же, в свою очередь, постараюсь вести себя очень тактично и внести изменения в как можно более мягкой форме.
– А какие именно изменения?
– Об этом пока тоже рано говорить. Мой грандиозный план еще не готов, не продуман до конца. Но речь идет о создании здесь, в Новом Орлеане, неврологического центра, оснащенного по последнему слову техники, и лабораторий для проведения независимых исследований.
– Господи боже! Мне и в голову не могло прийти что-либо подобное!
– До сих пор у меня не было ни единого шанса разработать и тем более осуществить собственную программу исследований. Ну, ты понимаешь… Всякие там нормы, цели, бюджет… – Взгляд ее сделался отстраненным. – Пойми, сейчас очень важную роль играют размеры  наследства – вот с какой точки зрения следует все обдумать. И сделать это должна я. И только я сама.
Майклу вдруг отчего-то сделалось не по себе. Он не мог понять причину, но почувствовал, как по спине пробежал легкий холодок. А то, что Роуан сказала дальше, только усилило его беспокойство.
– Тебе не кажется, что это могло бы послужить своего рода искуплением? – спросила она. – Если наследие Мэйфейров будет использовано для исцеления больных? Уверена, ты понимаешь, о чем я говорю. Только представь! Какой путь! От Сюзанны и хирурга Яна ван Абеля до огромного, суперсовременного, передового медицинского центра, предназначением которого будет спасение человеческих жизней!
Не дождавшись ответа и видя, что Майкл размышляет о чем-то, она приложила пальцы к вискам и продолжила:
– Ты даже не представляешь, сколько проблем остаются до сих пор неисследованными! И как много нам еще только предстоит узнать и изучить! Но неужели ты действительно не улавливаешь связи, не понимаешь, как неразрывно все соединяется?
– Да-да… Неразрывная связь… – вполголоса пробормотал он.
Точно такая же неразрывная связь, какую он ощутил в тот момент, когда очнулся в клинике после своего морского приключения. «Все взаимосвязано… – думал он. – Они выбрали меня не случайно – они знали, кто я… Все взаимосвязано…»
– И все это вполне возможно. – Роуан смотрела на него, ожидая реакции. Щеки ее горели, в глазах плясали огоньки.
– Твой план близок к совершенству, – сказал он.
– Тогда почему ты сидишь с таким видом? Что случилось?
– Не знаю.
– Майкл, пожалуйста, прекрати зацикливаться на своих видениях. Забудь о невидимках, живущих на небесах и дарующих смысл нашей жизни. Нет никаких призраков. Ты должен думать собственной головой.
– Я думаю, Роуан, думаю. Именно это я и делаю. Не сердись. Это просто потрясающая идея, правда, почти совершенная. И я не могу понять, почему она так меня тревожит. Будь снисходительна ко мне, милая, прояви чуточку терпения. Ты же сама говорила, что наши мечты должны соответствовать нашим возможностям. А такая идея пока что выше моего понимания.
– Все, что от тебя требуется, – это любить меня, слушать меня и позволить мне иногда размышлять и мечтать вслух.
– Я полностью на твоей стороне. И всегда буду. Мне кажется, все просто здорово придумано.
– Понимаю, тебе трудно это представить. Я и сама еще только начинаю разбираться во всех хитросплетениях. Но, черт побери, Майкл, речь идет о колоссальных деньгах. О суммах, которые поистине можно назвать непристойными. Два поколения юристов корпорации холили и лелеяли это состояние, многократно умножали его, способствуя тому, чтобы со временем оно стало совершенно независимым. И теперь оно разрастается и плодится само по себе, подобно гигантскому монстру.
– Это мне известно.
– О том, что это гигантское состояние когда-то было собственностью одного человека, все давным-давно забыли, – продолжала Роуан. – Сейчас жуткий монстр как бы принадлежит сам себе и по своим размерам далеко превосходит все мыслимые пределы. Ни одно живое существо не имеет права ни обладать такой бездной денег, ни даже управлять ею.
– Я думаю, что многие согласились бы с твоей точкой зрения, – кивнул Майкл.
И тем не менее ему никак не удавалось изгнать из своей памяти воспоминание о времени, проведенном в больнице Сан-Франциско, о мыслях, посещавших его тогда. Он верил, что его жизнь, несмотря ни на что, имела смысл, свое предназначение, и что вскоре непременно настанет момент искупления и воздаяния по заслугам.
– Да, – сказал он. – Это все искупит, не так ли?
А перед его мысленным взором почему-то вновь возник склеп с двенадцатью могилами, дверной проем наверху, высеченная крупными буквами фамилия «Мэйфейр» и изобилие расставленных повсюду цветов, вянущих в удушающей духоте.
Он отчаянно старался избавиться от мрачных мыслей и в конце концов прибег к самому верному и эффективному средству: повернулся к Роуан. Одного только взгляда на нее, одной только мысли о том, что он может коснуться ее жаждущего ласки тела, но обязан сдержаться, было достаточно, чтобы забыть обо всем.
Сработало. Словно маленький огонек вспыхнул вдруг в безжалостном механизме, называемом его мозгом. Воображение тут же принялось рисовать новые картины: ее обнаженные ноги в свете ночника, прекрасную грудь, не прикрытую, как в этот момент, ночной сорочкой…
Женская грудь всегда была для Майкла особо притягательной. Ему нравилось гладить пышные округлости, касаться языком твердых и в то же время необыкновенно нежных сосков, которые, казалось, вот-вот растают от этих прикосновений… В конце концов он не выдержал и прижался губами к ее шее, издав при этом тихое рычание.
– Похоже, ты пришел в себя, – едва слышно шепнула Роуан.
– Да, по-моему, пора, – так же тихо отозвался Майкл. – Как ты смотришь на то, чтобы я отнес тебя в постель?
– Я смотрю на это с удовольствием, – промурлыкала она. – Ты не делал этого уже целую вечность.
– Бог мой! Как я мог быть таким безмозглым идиотом! Вот уж поистине старомодный дурак! – картинным шепотом воскликнул он.
Подхватив Роуан одной рукой под колени, а другой нежно обняв за плечи, Майкл поцеловал ее, а потом осторожно поднял и понес, молясь в душе, чтобы только не споткнуться, не потерять равновесие и не растянуться на полу вместе со столь драгоценной ношей. И в то же время его переполняла радость: она здесь, с ним, легкое, почти невесомое и такое неожиданно податливое, мягкое создание, доверчиво прильнувшее к его груди… Он без труда донес Роуан до кровати.

Во вторник приступили к установке систем кондиционирования. Места для оборудования вполне хватало – главным образом на крышах террас. Джозеф, художник-декоратор, приглашенный для оформления интерьеров, собрал и увез всю нуждавшуюся в реставрации французскую мебель. Великолепным спальным гарнитурам, сохранившимся еще с плантаторских времен, требовались только чистка и полировка – с этой задачей могли с успехом справиться уборщицы.
Штукатуры завершили работу в парадной спальне. Теперь настала очередь маляров. Чтобы избавиться от летевшей отовсюду пыли, малярам пришлось изолировать комнату от остальных помещений, тщательно затянув полиэтиленом все подходы к ней. Роуан выбрала для стен бледно-палевый цвет, а потолок и деревянные детали отделки предпочла оставить белыми. В комнатах верхних этажей мастера уточняли размеры ковров и ковровых покрытий. Паркетчики чистили и шлифовали пол в столовой, где по непонятным причинам великолепный дубовый паркет был уложен поверх старого, соснового.
Майкл лично поднялся на крышу и проверил все дымоходы. Трубы в библиотеке и большой гостиной, где камины по-прежнему топились дровами, оказались в безукоризненном состоянии, тяга была отличной. Остальные помещения давно отапливались газовыми печами. Некоторые дымоходы были вообще перекрыты. Большинство печей решили заменить: установить современные агрегаты, которые выглядели бы привлекательно и в то же время производили впечатление старинных.
Кухню переоборудовали практически полностью. Деревянные столы для разделки мяса тщательно отчистили песком и до конца недели должны были покрыть лаком.
Роуан, скрестив ноги, устроилась на полу гостиной и вместе с художником по интерьерам перебирала образцы тканей. Для портьер в парадных комнатах она выбрала бежевый шелк, в столовой ей хотелось использовать дамаст более темных тонов, чтобы он как можно лучше сочетался с поблекшей живописью на стенах, а вот в интерьерах второго этажа следовало, по ее мнению, использовать только светлые, жизнерадостные цвета.
Майкл просмотрел каталоги красок и решил, что пол в холле первого этажа будет персиковым, в столовой – темно-бежевым (этот цвет великолепно подчеркнет краски настенной живописи), а в кухне и подсобных помещениях – белым. Попутно он изучил расценки мойщиков окон и мастеров по обслуживанию люстр. Старинные дедовские часы в гостиной уже отдали в ремонт.
К полудню пятницы Трина, экономка Беатрис, успела купить постельное белье для верхних комнат, а кроме того – стеганые одеяла, пуховые подушки и душистые саше для комодов и шкафов, в которых хранились простыни. В мансарде закончили монтаж вентиляционной системы. В комнатах Милли и Карлотты, а также в старом изоляторе ободрали старые обои и штукатуры подготовили поверхность стен под окраску.
Почти готовы были к работе все системы охранной и противопожарной сигнализации, установлены датчики на стеклах и даже кнопка вызова неотложной помощи.
В гостиной приступила к работе новая бригада маляров.
Единственным событием, омрачившим этот день, стал телефонный звонок из Сан-Франциско. Доктор Ларкин позвонил Роуан, чтобы узнать, когда она намерена вернуться, а услышав, что та берет долгосрочный отпуск, пришел в негодование и обвинил ее в предательстве – в том, что унаследованное состояние и шикарный особняк в Новом Орлеане стали для нее чересчур большим соблазном и заставили отказаться от жизненного призвания. В общем, между ними случилась серьезная размолвка. Туманные объяснения Роуан, намеки на какие-то неясные цели, перспективы и новые горизонты, открывающиеся перед ней в будущем, только разожгли его пыл. Она, в свою очередь, тоже разозлилась и в конце концов заявила Ларкину, что вовсе не собирается отказываться от дела всей жизни, а лишь стремится расширить и углубить научные исследования и что когда она сочтет нужным побеседовать с ним на эту тему, то непременно сообщит.
Роуан повесила трубку, чувствуя себя совершенно измученной тяжелым разговором. Она не хотела возвращаться в Калифорнию даже затем, чтобы окончательно запереть и опечатать дом в Тайбуроне.
– Я не в силах вспоминать о нем, – призналась она. – При одной только мысли о том, чтобы вновь переступить порог того дома, меня охватывает холодная дрожь. Сама не знаю почему, но я не желаю его видеть. Поверить не могу, что выбралась оттуда. Иногда мне хочется ущипнуть себя, чтобы только убедиться, что это не сон.
Майкл понимал, какие чувства испытывает Роуан, но все же посоветовал ей подождать немного с продажей. Пусть пройдет какое-то время, а потом она сможет спокойно принять решение.
В ответ она лишь пожала плечами, сказав, что готова выставить дом на продажу хоть завтра и, наверное, сделала бы это, не сдай она его в аренду доктору Слэттери, тому самому, который замещает ее в клинике. В обмен на чрезвычайно низкую арендную плату и отказ от требования залога Слэттери с радостью согласился упаковать все личные вещи Роуан и отправить их морем сюда, на юг. А Райен нашел подходящий склад и договорился об их хранении.
– Кто знает, возможно, этим коробкам суждено простоять там нераспечатанными лет двадцать, если не больше.
Около двух часов дня все в ту же пятницу Майкл и Роуан отправились к дилеру «Мерседес-Бенц» на Сент-Чарльз-авеню. Салон располагался в том же квартале, что и отель. Это было забавно. В детстве, возвращаясь из старой библиотеки на Ли-серкл, Майкл каждый раз заходил в огромный демонстрационный зал, потихоньку открывал дверцы сверкающих, невероятно красивых немецких автомобилей и досконально исследовал все, что находилось внутри, до тех пор пока его не застукивал за этим занятием кто-нибудь из продавцов. Майкл, конечно, ни словом не обмолвился об этом Роуан. Откровенно говоря, с каждым кварталом в округе, едва ли не с каждым домом у него были связаны какие-то свои воспоминания.
А сейчас он с тихой радостью смотрел, как Роуан выписывает чек на оплату двух автомобилей: щегольского маленького двухместного «SL-500» с открывающимся верхом и шикарного, представительного четырехдверного седана. Отделка и обивка в обеих машинах была выдержана в кремово-карамельных тонах.
Днем раньше Майкл купил еще и великолепный фургон, компактный, сияющий и вполне комфортабельный. Так что теперь он получил возможность самостоятельно перевозить необходимые мелкие грузы и в то же время ездить по округе, наслаждаясь всеми удобствами: кондиционером, музыкой и тому подобными достижениями цивилизации. Его несколько удивило, что Роуан отнеслась к приобретению машин совершенно спокойно и не увидела в этом событии ничего особенного и интересного.
Сказав продавцу, что «SL-500» они заберут сами, Роуан попросила перегнать седан на Первую улицу, заехать в задние ворота и оставить его на стоянке, а ключи от машины завезти в отель «Поншатрен».
Она вывела машину из демонстрационного зала, свернула на Сент-Чарльз-авеню, влилась в медленно ползущий поток транспорта и наконец остановилась перед отелем.
– Давай уедем куда-нибудь на выходные, – сказала она. – Забудем хоть ненадолго об особняке и о семействе.
– Как? Уже? – удивился Майкл, размышлявший в этот момент, не стоит ли им нанять вечером какое-нибудь речное суденышко, чтобы устроить ужин на воде.
– Дело в том, – объяснила Роуан, – что сегодня мне сообщили интересную новость. Не знаю, известно ли об этом тебе, но, оказывается, самые лучшие пляжи Флориды расположены менее чем в четырех часах езды отсюда.
– Да, действительно. Так и есть.
– Так вот, в небольшом городке под названием Дестин есть парочка домов, выставленных на продажу. И рядом с одним из них имеется собственный спуск для лодок. Мне сказали об этом Уитфилд и Беатрис. Уитфилд и Пирс обычно ездили в Дестин на весенние каникулы, а Беатрис бывает там регулярно. Райен от моего имени уже связался по телефону с агентом, занимающимся продажей недвижимости. Ну, как тебе идея?
– Я, конечно, согласен. А почему бы и нет?
В памяти всплыло еще одно воспоминание. Ему было тогда пятнадцать. Летом вся семья отправилась на те самые белые пляжи, расположенные почти на самой границе Флориды. Зеленая вода на фоне багрового заката… Кстати, он вспоминал о давней поездке именно в тот день, когда чуть не утонул в океане, практически за час до знакомства с Роуан Мэйфейр.
– Я и не подозревала, что отсюда рукой подать до залива, – сказала Роуан. – Знаешь, залив – это уже не шутка, это большая вода. Он не менее опасен, чем Тихий океан.
– Знаю, – рассмеялся Майкл. – Уж кому, как не мне, известно, как опасна бывает вода. Достаточно только увидеть ее. – И он расхохотался так, что, казалось, вот-вот лопнет от смеха.
– Ну-ну. Слушай, я просто умираю от желания снова увидеть залив.
– Нет ничего проще.
– Я не была там со времен учебы в колледже. Мы тогда путешествовали по Карибскому морю. И если он все такой же теплый, каким я его помню…
– Конечно. Ты права. На него стоит взглянуть.
– А что, если я попрошу кого-нибудь перегнать сюда «Красотку Кристину»? Или, еще лучше, мы можем купить новую яхту. Ты когда-нибудь путешествовал по заливу или по Карибскому морю?
– Нет. – Майкл отрицательно мотнул головой. – Я должен был догадаться, что так и будет, когда впервые увидел дом в Тайбуроне.
– Майкл! Но ведь всего-то четыре часа! – взмолилась Роуан. – Ну давай поедем, пожалуйста! Нам потребуется не больше пятнадцати минут, чтобы собраться!
Перед отъездом они еще раз заглянули в особняк.
Эухения, сидя возле кухонного стола, чистила и полировала извлеченную из шкафов серебряную посуду.
– Как приятно видеть, что в этот дом вернулась жизнь, – сказала она.
– Да, это просто чудесно, правда? – Майкл обнял женщину за худенькие плечи. – А как насчет того, чтобы и вам вернуться в свою прежнюю комнату? Хотите?
Эухения с радостью приняла его предложение и добавила, что непременно останется здесь на весь уик-энд. Она слишком стара, чтобы терпеть всю эту кучу детей в доме сына, и, возможно, бывает иногда чересчур строга с ними. Вот почему она с удовольствием переедет обратно в особняк. На вопрос, есть ли у нее ключи, она ответила, что да, конечно, хотя, сколько она себя здесь помнит, никто в этом доме не пользовался никакими ключами.
Несмотря на поздний час, наверху еще трудились маляры. Рабочие в саду тоже собирались оставаться там до темноты. Дарт Хенли, помощник и правая рука Майкла, с готовностью согласился присмотреть за всем в течение уик-энда.
– Смотри, бассейн уже почти готов! – воскликнула Роуан.
И действительно, все ремонтные работы там были практически завершены – осталось только нанести кое-где последний слой краски.
Плиты настила вокруг бассейна отчистили и полностью освободили от сорняков, провалившиеся бортики заменили, кусты, закрывавшие изящные перила из известняка, вырубили, равно как и густые заросли самшита, в которых затерялись чугунные столы, скамейки и стулья. Оказалось, что боковая терраса, на которой много лет сидела в своем кресле-качалке Дейрдре, когда-то была открытой, доказательством чему послужили обнаруженные под толстым слоем земли и сорняков ступени, мощенные каменными плитами. Их тоже тщательно очистили, с террасы сняли старую сетку, и теперь можно было выйти из гостиной через боковые французские окна и спуститься прямо на лужайку.
– Пусть остается так, Роуан, – сказал Майкл. – Эта терраса должна быть открытой. Тем более что у нас есть очаровательная терраса со стороны кухни – там уже натянули новую сетку. Взгляни, если хочешь.
– Да оторвись ты наконец от всего этого! Тебе не кажется, что нам пора? – Роуан сунула в руку Майклу ключи от машины. – По-моему, будет лучше, если теперь машину поведешь ты. У меня такое впечатление, что ты нервничаешь, когда я за рулем.
– Немного. И только тогда, когда ты несешься как сумасшедшая, не обращая внимания на запрещающие сигналы светофора и дорожные знаки, и нарушаешь правила движения, – откликнулся Майкл.
– Ладно, красавец, веди ты. Но только при условии, что через четыре часа доставишь нас на место.
Он в последний раз оглянулся на дом. Да, Роуан была права, сказав, что свет здесь напоминает о Флоренции. После того как южный фасад особняка отмыли от пыли и грязи, Майклу действительно отчего-то вспомнились старинные палаццо Италии. Все идет хорошо, просто здорово!
Однако в глубине души он вдруг почувствовал странную боль, точнее, смешанное ощущение печали и невероятного счастья…
«Я здесь, – подумал он. – Я действительно здесь. И это не сон. Не мечта о чем-то далеком и несбыточном…»
Напротив, в эти мгновения далекими, туманными и нереальными казались его видения. Кстати, обрывки их не вспыхивали в его сознании уже очень давно.
Его ждала Роуан. Его ждали чистейшие белые пляжи южного побережья. Еще один кусочек его старого мира. В голову ему пришла совершенно неожиданная мысль: как приятно, как сладостно будет заняться с Роуан любовью на новом месте, разделить с ней еще одну постель…

36

Было уже восемь часов вечера, когда они добрались наконец до городка под названием Форт-Уолтон. А перед тем от самой Пенсаколы пришлось долго тащиться по забитому транспортом шоссе: машины ползли буквально бампер к бамперу. Такое впечатление, что все вдруг решили провести уик-энд на побережье. Ехать сейчас дальше в сторону Дестина означало остаться без крыши над головой.
Да и здесь им досталась лишь комната в старом крыле «Холидей Инн». Снять номер в более приличном отеле уже нельзя было ни за какие деньги. Маленький суматошный городок, стоявший возле оживленного шоссе, несмотря на обилие неоновых вывесок и реклам, выглядел очень убого.
Комнатушка, которую им удалось заполучить, была просто ужасной: полутемная, вонючая, заставленная обшарпанной мебелью. Они переоделись и через стеклянную дверь в конце гостиничного коридора вышли на пляж.
И тут перед ними открылся совершенно иной мир: напоенный теплом воздух, высокое небо, полное сияющих звезд, зеленоватое зеркало воды, сверкающее в лунном свете… Легкий бриз казался еще более нежным и ласковым, чем речной ветерок в Новом Орлеане. А мягкий, белоснежный, словно сахар, песок под ногами придавал всей картине некий сюрреалистический оттенок.
Они вместе вошли в волны прибоя. Майкл не мог даже представить, что морская вода бывает такой теплой и прозрачной. Время на мгновение будто повернуло вспять, и ему вспомнились иные волны: леденящие лицо и тело воды Тихого океана по другую сторону континента, пальцы, стынущие на студеном ветру, ощущение невероятного холода и его собственные мысли в те страшные мгновения – мысли о доме, о Новом Орлеане, о далеком и теплом море под южными звездами.
Ах, если бы только они могли вдоволь насладиться всей этой красотой и навсегда отбросить от себя мрачные воспоминания, избавиться от темных призраков, постоянно круживших неподалеку в ожидании своего часа…
Роуан упала в волны и рассмеялась от наслаждения. Почувствовав под водой прикосновение ее ноги, Майкл опустился рядом на мелководье и лег, опираясь локтями о дно.
Потом они двинулись в глубину, широкими взмахами рук раздвигая перед собой воду, пока наконец она не скрыла их тела до самых плеч.
Стоя в волнах, они любовались сиянием белого как снег песка на берегу и разноцветными огнями отелей, казавшимися особенно яркими на фоне почти черного звездного неба. Майкл подхватил Роуан и принялся качать ее, словно маленького ребенка, а она доверчиво прижалась к его груди и обвила руками за шею. В царившей вокруг тишине весь мир выглядел странно нереальным, волшебным. Казалось, в таком мире отсутствуют какие бы то ни было препятствия, в нем не может быть места злу или насилию над духом и телом.
– Здесь просто рай, – прошептала Роуан. – Истинный рай. Господи, я не понимаю, Майкл, как ты мог отсюда уехать.
Не дожидаясь ответа, она выскользнула из его объятий и быстро поплыла, размеренно взмахивая руками.
Он остался на месте и обвел взглядом горизонт, а потом стал всматриваться в бездонную черноту неба, отыскивая знакомые скопления звезд, и в первую очередь великое созвездие Ориона. Он не помнил, был ли еще хоть когда-нибудь счастлив так, как в эти минуты. Наверное, нет. Никто и никогда не мог бы сравниться с Роуан – с ее красотой, свежестью и поистине материнской теплотой.
«Да, я вернулся. Вернулся домой, – думал он. – И она здесь, рядом. А все остальное меня не волнует… По крайней мере сейчас…»

Весь субботний день они посвятили осмотру и обсуждению выставленных на продажу домов. Бо́льшую часть побережья к югу от Форт-Уолтона занимали фешенебельные курорты и многоэтажные кондоминиумы. Отдельно стоящих домиков с собственными пляжами было совсем мало, и стоили они отнюдь не дешево.
Около трех часов дня они оказались в одном из них, «том самом», – в спартанского вида строении с низкими потолками и пустыми белыми стенами. Виды на залив, открывавшиеся из прямоугольной формы окон, походили на картины, заключенные в строгие рамы. Линия горизонта делила эти картины пополам. Вокруг дома шел настил, а ниже до самой воды простирались песчаные дюны. Им объяснили, что эти дюны служат прекрасной защитой от неистовых волн, обрушивающихся на берег во время довольно-таки мощных в этих местах ураганов.
По длинному пирсу они прошли над дюнами и спустились на пляж. Освещенный яркими лучами солнца белый песок слепил глаза. Зеленоватые пенистые волны с мягким рокотом накатывались на берег.
Справа и слева вдалеке виднелись почти геометрически правильной формы холмы. В отличие от Калифорнии с ее отвесными скалами, высокими утесами и купами деревьев представшая их глазам картина скорее напоминала пейзажи греческих островов, хотя рельеф местности здесь был гораздо более плоским.
Майкл был в восторге. Да, это место и этот дом – именно то, что им нужно!
Выложенные кораллового цвета плиткой полы, толстые ковры, минимум мебели в комнатах и сияющая металлической отделкой кухня – все это в совокупности выглядело, по его мнению, просто потрясающе. Особенно привлекательными ему показались основательность, с какой был построен дом, и в то же время изысканная простота, кубистская строгость линий, полное отсутствие каких-либо украшений, составлявшие разительный контраст вычурности и зачастую излишней пышности особняков Нового Орлеана.
Единственным недостатком, как считала Роуан, было то, что возле дома нельзя построить пристань для яхты. Выходить в залив придется из бухты Дестина, где имелась шлюпочная гавань. Но что значат какие-нибудь пара миль по шоссе в сравнении с этим пустынным пляжем и роскошью уединения?
Пока Роуан с агентом составляли соглашение о купле-продаже, Майкл вышел на отполированный ветрами деревянный настил – подышать свежим воздухом. Заслонив ладонью глаза от солнца, он пристально всматривался в даль, пытаясь понять, почему открывающийся вид рождает в его душе такое острое чувство безмятежного спокойствия. Наверное, причиной тому яркие краски и царящее здесь тепло. Вспоминая Сан-Франциско, он пришел к неожиданному для себя выводу: любые цвета и тона там всегда имели пепельный оттенок, а небо в любое время суток наполовину скрывалось за плотной завесой тумана или облаков.
Прекрасный морской пейзаж, который он видел сейчас, не имел ничего общего с суровым холодом Тихоокеанского побережья и не вызывал в памяти тяжкие воспоминания о ледяной палубе яхты, пронизывающем ветре, промокшей насквозь одежде и рокоте винтов спасательного вертолета над головой. Это был его берег, это были его волны, и здесь ничто ему не грозило. И чем черт не шутит, быть может, ему даже понравится путешествовать на борту «Красотки Кристины»… Хотя пока, надо признаться, даже при мысли о том, что придется подняться на яхту и выйти на ней в открытое море, его бросает в дрожь.
Во второй половине дня они заглянули в небольшой ресторанчик возле шлюпочной гавани в Дестине, чтобы перекусить. В заведении было многолюдно и шумно, меню здесь составляли исключительно морепродукты, а пиво подавали в пластиковых стаканах. Однако блюда из свежей рыбы оказались на редкость вкусными. Потом они вернулись в мотель и уютно устроились в стоявших на пляже деревянных шезлонгах. Майкл, по обыкновению, занялся расчетами и составлением списка дальнейших дел, касавшихся особняка на Первой улице, а Роуан вскоре задремала. За несколько дней, проведенных на свежем воздухе, она успела загореть, кожа ее приобрела красивый смуглый оттенок, а волосы, напротив, заметно посветлели. В какой-то момент, оторвавшись от своих записей, Майкл взглянул в ее сторону и неожиданно почувствовал болезненный укол в сердце: господи, как она еще, в сущности, молода!
Он разбудил Роуан на закате, когда огромный диск начал уходить за горизонт, оставляя на сверкающей, словно изумруд, поверхности воды широкий кроваво-красный след.
Краски были такими невыносимо яркими, что Майкл в конце концов на какое-то время зажмурился, чтобы дать глазам отдых. И лишь когда теплый бриз слегка остудил воздух, он рискнул медленно и осторожно поднять веки.
Они вполне сносно поужинали в прибрежном ресторане и часам к девяти вечера вернулись в мотель. Почти сразу раздался телефонный звонок. Агент сообщил, что предложенные Роуан условия покупки дома приняты и никаких осложнений не предвидится. Вся плетеная и деревянная мебель, каминные аксессуары и посуда, имевшиеся в доме, передаются в распоряжение новых хозяев. Теперь остается только окончательно оформить и подписать все необходимые документы, расплатиться по счетам – и не позже чем через две недели они получат ключи от дома.
В воскресенье днем они отправились в шлюпочную гавань. Выбор яхт и катеров был просто потрясающим. Однако Роуан по-прежнему носилась с идеей перегнать сюда «Красотку Кристину». Ей хотелось заполучить яхту океанского класса, да и, честно говоря, несмотря на обилие выставленных на продажу судов, ничего более шикарного и надежного, чем ее милая «старушка», она не увидела.
Ближе к вечеру они отправились в обратный путь. Закат застал их на берегу залива Мобил, и они полюбовались восхитительной картиной под звуки музыки Вивальди, лившиеся из радиоприемника. Бескрайнее небо сверкало множеством цветов и оттенков, но со всех сторон уже подступали налившиеся тяжестью и тьмой облака. В воздухе запахло дождем.
«Дом… Это мой дом, – думал Майкл. – Здесь все осталось именно таким, каким запомнилось с детства. И удивительное небо, и простирающиеся за горизонт равнины, и напоенный знакомыми ароматами воздух, который действует на меня так успокаивающе…»
По скоростному шоссе мчались машины. Их роскошный «мерседес-бенц» с легкостью преодолевал милю за милей. Волшебные глиссандо скрипок разносились по окрестности. Солнце наконец окончательно утонуло в водах залива, и вокруг постепенно сгущалась тьма. Они пересекли границу штата Миссисипи.
Пейзаж то и дело менялся: леса чередовались с заболоченными низменностями, сияние огней небольших прибрежных городков почти мгновенно уступало место кромешной черноте, властвовавшей в сельских районах.
Майкл спросил, не скучает ли Роуан по Калифорнии, по ее отвесным скалам и желтым холмам.
Нет, ответила она, потому что там никогда не бывает такого прекрасного неба. Чуть поразмыслив, она еще раз отрицательно покачала головой и добавила, что ей не о чем жалеть и что отныне она намерена плавать лишь в теплых водах.
– Ведь это наш медовый месяц, правда? – спустя какое-то время спросила она, неотрывно глядя на вереницу красных стоп-огней впереди идущих машин.
– Ну да, что-то вроде, – кивнул Майкл.
– Это его лучшая часть. Пока ты не понял и не осознал, с кем имеешь дело.
– А с кем я имею дело?
– Ты ждешь ответа? Хочешь все разрушить?
– Твой ответ ничего не изменит. – Майкл бросил на нее быстрый взгляд. – Послушай, Роуан, я никак не могу взять в толк, что ты имеешь в виду.
Она промолчала.
– Ты же понимаешь, – после короткой паузы продолжил Майкл, – что в данный момент ты, наверное, единственный во всем мире человек, которого я действительно знаю. И только тебя я касаюсь в буквальном смысле голыми руками, без этих дурацких перчаток. Так что мне известно о тебе гораздо больше, чем ты, возможно, предполагаешь.
– Господи, Майкл, просто ума не приложу, что бы я без тебя делала! – тихо воскликнула она, откидываясь на сиденье и вытягивая вперед ноги.
– О чем это ты? – откликнулся Майкл.
– Да я и сама не очень понимаю. Но кое к каким выводам я все же пришла.
– Боюсь и спрашивать, к каким именно.
– Он не намерен проявлять свое присутствие до тех пор, пока как следует не подготовится.
– Согласен.
– А пока ему нужно, чтобы рядом со мной был ты. Он словно намеренно отходит в тень. Вот почему он показался тебе в тот первый вечер: чтобы завлечь, заманить тебя в ловушку.
– При одном только воспоминании об этом меня бросает в дрожь. Но зачем ему так необходима именно ты?
– Понятия не имею. Но ведь я предоставляла ему массу возможностей, и тем не менее он ни разу не появился. Происходят какие-то странные, непостижимые вещи, но я совсем не уверена…
– Какие вещи? Например?
– Да, в общем-то, ничего особенного. Ничего такого, о чем стоит говорить. Послушай, по-моему, ты устал. Может, теперь я сяду за руль?
– Бог мой, ничуть! Я совершенно не устал. Просто мне не хочется сейчас даже думать о нем. И у меня такое ощущение, что он очень скоро появится.

Проснувшись среди ночи, Майкл обнаружил, что он в постели один. Роуан он нашел в гостиной, заплаканную, чем-то очень расстроенную.
– Что с тобой, дорогая?
– Ничего, Майкл. Ничего особенного. Обычная женская слабость… Ну-у, ты понимаешь… Каждая женщина раз в месяц… – Она через силу улыбнулась, но глаза оставались печальными, и улыбка получилась горькой. – Просто я… Знаешь, тебе может показаться, будто я сошла с ума, но… В общем, я думала, что беременна.
Он нежно взял ее за руку, но не решился поцеловать. Откровенно говоря, он тоже испытывал некоторое разочарование, однако гораздо важнее было то, что, как выяснилось, Роуан искренне хотела иметь от него ребенка. Он не раз порывался спросить ее, как она относится к этому вопросу, и часто упрекал себя в беспечности и безответственности.
– Это было бы прекрасно, дорогая, – сказал он. – Просто великолепно.
– Правда? Ты был бы действительно рад?
– Конечно.
– Так в чем же дело, милый? Будем продолжать в том же духе. И давай наконец сыграем свадьбу.
– Роуан, я стал бы счастливейшим человеком на свете. Но ты уверена, что сама хочешь именно этого?
Роуан едва заметно улыбнулась.
– Уж не пытаешься ли ты улизнуть от меня? – Она шутливо нахмурилась. – Ну-ка признавайся. Чего нам еще ждать?
Майкл тоже не удержался от смеха.
– А как насчет бессчетного числа Мэйфейров? Что скажут по этому поводу твои кузины, кузены и вся остальная компания?
– А мне кажется, гораздо важнее, что скажу по этому поводу я. – Роуан вновь улыбнулась и укоризненно покачала головой. – Так вот. Я считаю, что мы будем полными идиотами, если не сделаем этого. И чем быстрее, тем лучше.
Глаза ее были еще красными от недавних слез, но лицо разгладилось и приобрело умиротворенное выражение. Майклу отчаянно захотелось коснуться его, погладить мягкую, бархатистую кожу. Ни одна женщина из всех, кого он когда-либо знал, любил и даже рисовал в самых смелых своих мечтах, не казалась ему такой очаровательной.
– Господи, Роуан, ты даже представить себе не можешь, как я этого хочу, – прошептал он. – Но ведь мне уже сорок восемь. Я ровесник твоей матери. И я просто обязан думать не только о собственных желаниях, но и о тебе. В первую очередь о тебе.
– Давай сыграем свадьбу на Первой улице… – Роуан мечтательно прищурилась, а в ее тихом голосе звучала легкая хрипотца. – Как тебе такая идея? По-моему, будет здорово, если мы организуем это на лужайке возле особняка.
Конечно здорово! Идея была не менее прекрасной, чем строительство клиник на средства легата Мэйфейров.
Майкл и сам не мог объяснить причину своих колебаний. Устоять против такого предложения он, естественно, не мог. И в то же время все складывалось чересчур хорошо, чтобы до конца поверить в реальность происходящего. Любовь Роуан и та откровенность, с какой она в ней признавалась, рождали в его душе безграничную гордость: неужели эта женщина, самая великолепная женщина в мире, женщина, которую он безгранично любит и в которой нуждается как ни в ком другом, действительно отвечает ему теми же чувствами?
– Уверен, твои родственники сочинят кучу бумаг, чтобы защитить тебя… Я имею в виду особняк, наследие Мэйфейров и прочее…
– Там все предусмотрено заранее. Майоратное наследование – кажется, так это называется. Впрочем, я не уверена. Вполне возможно, что они составят горы самых разных документов.
– Я готов подписать что угодно.
– Майкл, поверь, это всего лишь формальности, и они ровным счетом ничего не значат. Все, что у меня есть, будет и твоим.
– А все, что нужно мне, это ты, Роуан.
Лицо ее неожиданно вспыхнуло и просветлело, она подтянула колени к подбородку, потом повернулась лицом к Майклу и поцеловала его.
Чувство безмерного, безграничного восхищения охватило его с такой силой, что буквально лишило дара речи. Он женится! Женится на Роуан! Его детские мечты и надежды вот-вот готовы воплотиться в жизнь! Счастье, которое Майкл в этот момент испытывал, было столь огромным, что ему стало почти страшно. Но только почти…
Ибо он был уверен в безоговорочной правильности того, что они намерены сделать. Они просто обязаны защитить свою жизнь, свои надежды и мечты от темных сил, которые когда-то соединили и навеки связали их друг с другом. Стоило ему подумать о годах невероятного счастья, ожидающих их с Роуан впереди, и он буквально терял голову от восторга.
Нет, он, конечно, не так глуп, чтобы с легкостью отказаться от такой возможности. Майкл был по-прежнему не в силах вымолвить хоть слово. В голову приходили какие-то полузабытые поэтические строки, отрывки стихов, созвучные его внутреннему состоянию, – они на миг вспыхивали в памяти и тут же исчезали, словно лучики яркого света, мелькающие в осколках стекла. Но это длилось всего лишь несколько минут. А после все слова и строки куда-то улетучились, оставив в душе пустоту, которую тут же заполнило одно-единственное чувство: безмерная, беспредельная, не поддающаяся никакому выражению любовь…
Они молча смотрели друг другу в глаза и читали в них абсолютное понимание. В эти мгновения ничто не могло быть важнее, а все вопросы, все «за», «против» и «если», все условности и возможные сложности не имели ровным счетом никакого значения. Душевный покой и умиротворение, охватившие их души, сливались воедино и говорили сами за себя, не требуя никаких объяснений.
Уже в спальне Роуан сказала, что хотела бы провести брачную ночь в особняке, а медовый месяц – во Флориде. Ведь это будет так чудесно: после брачной ночи под крышей их обновленного дома тихо и незаметно улизнуть от всех.
Вот только успеют ли рабочие завершить реставрацию парадной спальни хотя бы за пару недель?
– Это я тебе гарантирую, – успокоил ее Майкл.
Ему вспомнилась огромная старинная кровать в той спальне, и в ушах тихо прозвучал голос:
– Это будет прекрасно для вас обоих…
Призрак Белл словно благословил их.

37

В ту ночь Роуан спала плохо. Она то и дело крутилась с боку на бок, металась в постели, потом крепко обнимала Майкла, прижималась к нему всем телом и на какое-то время вновь забывалась неглубоким сном. Кондиционер в комнате работал отлично, воздух был почти таким же прохладным и свежим, как бриз во Флориде.
Но что же тогда ей мешает? Отчего она не может избавиться от ощущения, будто кто-то сжимает шею и ерошит волосы, причиняя ей боль? Она попыталась отмахнуться, освободиться от чего-то невидимого. Что-то холодное прижалось к ее груди – чувство было очень неприятным.
Роуан перевернулась на спину. В полудреме ей грезилось, что она стоит в операционной, что ей предстоит какая-то очень сложная процедура и она должна очень тщательно продумать все свои дальнейшие действия, строго проконтролировать каждое движение рук, предотвратить возможное кровотечение и заставить ткани срастись как можно скорее. Перед ней лежал человек, полость тела и голова которого были вскрыты – от промежности до самой макушки. Такой разрез позволял досконально рассмотреть его пульсирующие внутренние органы, кроваво-красные, крошечные, совершенно не соответствующие размерам тела. А ее задача состояла в том, чтобы каким-то образом заставить их расти.
– Нет, это невозможно, – сказала она. – Я бессильна что-либо сделать, ведь я всего лишь нейрохирург, а не ведьма.
Она отчетливо видела каждый кровеносный сосуд, все вены, артерии и капилляры, словно это был не живой человек, а одна из тех пронизанных красными прожилками пластиковых моделей, которыми пользуются на уроках, чтобы наглядно объяснить детям, как происходит циркуляция крови в организме. Ступни человека – тоже чересчур маленькие для его габаритов – слегка подрагивали; он шевелил пальцами, сгибал и разгибал их, как будто хотел таким образом ускорить их рост. Лицо его при этом оставалось совершенно бесстрастным, лишенным всякого выражения. И тем не менее он смотрел прямо на Роуан…
Опять возникло странное ощущение – как будто кто-то дергает, тянет ее за волосы… Роуан вновь попыталась отмахнуться, но на этот раз пальцы ее наткнулись на нечто вполне осязаемое. Что это? Цепочка?
Нет, она не хочет, не должна допустить, чтобы сон прервался… В том, что это сон, сомнений не оставалось, и тем не менее она просто обязана узнать, что произойдет с этим человеком дальше, каким будет исход столь невероятной операции.
– Доктор Мэйфейр, – услышала она голос Лемле, – положите, пожалуйста, скальпель. Он вам больше не понадобится.
– Нет-нет, доктор Мэйфейр… – Это был уже Ларк. – Вы не можете воспользоваться им в данном случае.
Они были правы. То, что ей предстояло, нельзя было совершить с помощью тонкого стального лезвия. Речь шла не о том, чтобы резать и разрушать, а о том, чтобы созидать. Она пристально вглядывалась внутрь разверстой полости, где по-прежнему беззащитно трепетали органы, нежные, как садовые цветы, как тот ирис… Внимательно исследуя каждую клетку, она приступила к подробным объяснениям, стараясь говорить так, чтобы стоявшие рядом молодые доктора поняли все как можно лучше. Точные определения и необходимые термины как-то сами собой приходили ей в голову:
– Как видите, здесь вполне достаточно необходимых клеток – можно утверждать, что они существуют в изобилии. Проблема лишь в том, чтобы снабдить их, так сказать, ДНК более высокого уровня, неким новым, непредвиденным стимулом для формирования органов соответствующего размера…
И – о чудо! – органы внутри тела постепенно достигали нужной величины, и разрез начал сам по себе срастаться. Лежащий на операционном столе человек завертел головой, а глаза его то открывались, то закрывались, совсем как у куклы.
Раздались аплодисменты. Подняв голову и оглядевшись, она с изумлением обнаружила, что находится в Лейдене, в окружении голландцев. Более того, она сама одета точно так же, как и они, а на голове у нее высокая черная шляпа. Боже, да ведь это, несомненно, картина Рембрандта «Урок анатомии доктора Тюлпа»! Так вот почему тело этого человека показалось ей столь совершенным! Но каким образом ей удавалось видеть его насквозь?
– Суть в том, что вы, дитя мое, обладаете великим даром, – раздался совсем рядом голос Лемле. – Вы же ведьма.
– Все правильно. Такова истина, – подтвердил его слова Рембрандт.
Склонив голову чуть набок, он сидел в углу и, несмотря на поредевшие к старости и несколько растрепанные волосы, казался удивительно красивым.
– Тише! Я не хочу, чтобы Петир вас услышал, – сказала она.
– Роуан, сними изумруд, – послышался голос Петира, стоявшего возле дальнего конца стола. – Сними его, Роуан. Посмотри, он же висит у тебя на шее! Сними его!
Изумруд?..
Роуан резко открыла глаза. Сон исчез, видение растворилось в воздухе, как будто кто-то разорвал туго натянутую вуаль и та моментально свернулась. Темнота вокруг казалась живой.
Постепенно она стала различать знакомые предметы: столик возле кровати, дверь, ведущую в туалетную комнату… И конечно, силуэт Майкла – ее возлюбленного Майкла, спящего рядом.
Ей вдруг стало холодно. Почувствовав посторонний предмет, запутавшийся в волосах, она мгновенно догадалась, что это.
– О господи! – тихо вскрикнула она и прижала пальцы к губам, одновременно другой рукой, словно мерзкое насекомое, срывая с шеи ненавистный предмет.
Роуан села в кровати. При виде лежащего на ладони камня, похожего на сгусток зеленой крови, у нее перехватило дыхание, и только спустя некоторое время она заметила, что порвала старинную цепочку и что рука неудержимо трясется.
Слышал ли Майкл ее возглас? Похоже, что нет, потому что он не пошевелился даже тогда, когда она прислонилась к нему спиной.
– Лэшер… – прошептала Роуан, обводя взглядом комнату, как будто надеялась разглядеть его в густых тенях. – Ты хочешь, чтобы я тебя возненавидела? – Звук ее голоса скорее напоминал шипение.
А в следующее мгновение сон вернулся – словно чья-то невидимая рука снова натянула вуаль. Роуан явственно увидела докторов, медленно отходящих от операционного стола.
– Молодец, Роуан! Это было великолепно!
– Начинается новая эра, Роуан…
– Вы совершили чудо, Роуан, по-другому не назовешь… – Это сказал Лемле.
– Выброси его, Роуан, – настаивал Петир.
Она швырнула изумруд в сторону изножья кровати и услышала, как тот с глухим стуком упал на толстый ковер где-то в маленькой прихожей.
Роуан закрыла ладонями лицо, и вдруг ее охватило ощущение чего-то нечистого, отвратительного, как будто этот мерзкий кулон оставил след на шее, на груди, испачкал все ее тело.
– Я ненавижу тебя за то, что ты сделал, – прошептала она, вновь обращаясь к темноте. – Ты этого добивался?
В ответ ей послышался отдаленный шорох и тихий вздох. Дверь, ведущая из прихожей в гостиную, была открыта, и на фоне уличного света Роуан увидела, как там, будто тронутые сквозняком, чуть всколыхнулись занавески на окнах. Да, конечно, вот откуда эти странные звуки…
Они донеслись из гостиной. Кроме того, она слышала ровное дыхание спящего Майкла. Роуан устыдилась собственной глупости. Зачем было швырять изумруд? Она поудобнее села в кровати, подтянула колени к подбородку и, приложив ладони ко рту, уставилась в пространство.
«Что ж, – думала она, – признайся хотя бы себе в том, что ты веришь в эти старые сказки. А иначе почему ты так дрожишь? Ведь это был его очередной фокус, и он проделал его с такой же легкостью, с какой когда-то раскачивал деревья и срывал с ветвей листья. Или заставил шевельнуться ирис в саду. Шевельнуться… Но ирис не просто шевельнулся… Он…»
Она вдруг вспомнила о розах – удивительных, странных розах, стоявших в вазе на столике в холле особняка. Она так и не спросила у Пирса, кто их принес. Ни у Пирса, ни у Джеральда.
Почему ей так страшно?
Роуан бесшумно встала, натянула на себя ночную рубашку и, не потревожив мирно спавшего Майкла, выскользнула в прихожую.
Подняв с пола изумруд, она аккуратно обмотала вокруг него обе половинки разорванной цепочки. Сам по себе поступок казался ей теперь ужасным, совершенно недопустимым. Как она могла взять и сломать такую хрупкую старинную вещь?!
– И все же ты совершил большую глупость, – прошептала она. – Я никогда больше не надену этот кулон. Во всяком случае, по собственной воле.
До слуха ее донесся скрип пружин – Майкл повернулся в кровати. Кажется, он что-то прошептал. Или ей показалось? Быть может, ее имя во сне…
Роуан прокралась обратно в спальню, опустилась на колени перед стенным шкафом и, отыскав в его уголке свою сумку, положила кулон в боковой карман.
Она больше не дрожала, а прежний страх сменился злостью, едва ли не яростью. Так или иначе, она знала, что заснуть уже не удастся…

Солнце еще только всходило. Роуан сидела в гостиной, перебирая в памяти фамильные портреты, которые хранились в особняке и которые в свое время ей довелось рассмотреть очень внимательно. Она собиралась развесить эти портреты в доме и лично занялась их подготовкой. Все они были написаны в разные годы. Попадались и весьма старинные, такие, что никто из семейства не мог с уверенностью сказать, кто на них изображен. И только Роуан удалось идентифицировать практически каждый. Краски на портрете светловолосой Шарлотты потускнели под слоем лака так, что она походила на привидение. Жанна-Луиза была изображена вместе со своим братом-близнецом – он стоял за ее спиной. А поседевшая Мари-Клодетт позировала художнику возле стены, на которой висела небольшая картина – пейзаж, запечатлевший уголок Ривербенда.
И у всех этих женщин на шее висел кулон с изумрудом. Фамильная драгоценность присутствовала на многих портретах. Роуан прикрыла глаза и в полудреме откинулась на бархатную спинку дивана. Очень хотелось кофе, но не было сил, чтобы подняться и сварить его. Перед тем как это случилось, она видела странный сон… Но какой? Что-то связанное с клиникой, с операционной… Нет, она не могла вспомнить. Там был еще Лемле. Тот самый доктор Лемле, которого она так сильно возненавидела…
…И ирис, созданный Лэшером, жуткий цветок с похожей на черную пасть сердцевиной…
«Да-да, это все твои шутки, – думала она. – Это ты сделал так, чтобы цветок увял и отвалился от стебля. Никто не осознает твои истинные возможности и мощь. Только ты мог заставить новые листья вырасти на стебле мертвой розы. Интересно, откуда ты берешь силу, чтобы казаться таким привлекательным тому, перед кем появляешься? И почему ты до сих пор не пожелал предстать во всей красе передо мной? Или ты боишься, что я разорву тебя на куски и пошлю на все четыре стороны, да так, что ты уже никогда не сможешь собраться воедино?»
Что это? Кажется, она опять грезит? Откуда возник перед ней необыкновенный цветок? Подобно тому странному ирису, он меняет форму, и она явственно видит, как размножаются и мутируют его клетки…
Или он опять проделывает свои штучки? Вроде той, когда он надел на нее кулон во время сна. Впрочем, разве все случившееся не было одной большой шуткой?..
«Что ж, дети мои, – сказал однажды Ларк, когда все они сгрудились возле постели умиравшего, уже впавшего в кому больного, – по-моему, мы сделали все, что могли, исчерпали все свои возможности».
Кто знает, что могло произойти, попробуй она тогда применить парочку собственных способностей. Ну, например, если бы она приказала клеткам полумертвого тела активно размножаться, мутировать и перестроиться таким образом, чтобы полностью блокировать поврежденные ткани… Но она не знала… Она и сейчас до конца не знает, на что способна…
И вновь сон… Люди, проходящие по коридору Лейденского университета… Она вспоминает Мишеля Серве… Ведь это он в 1553 году описал процесс циркуляции крови в организме. Всем известно, что Кальвин изгнал из Женевы всех своих оппонентов, а Серве приказал сжечь на костре вместе с его книгами… Будьте осторожны, доктор ван Абель…
«Нет, я не ведьма… – снова и снова мысленно повторяла она. – Конечно, ведьм не существует… Все дело лишь в периодической переоценке наших концепций восприятия природы и принципов ее развития…»
А в тех розах не было ничего природного, естественного.
Равно как и в движении воздуха здесь, в номере, в легком сквозняке, шевельнувшем занавески, прошелестевшем в разложенных на столике перед ней бумагах и даже слегка взъерошившем ее волосы. Ничего естественного, несмотря на то что она явственно ощутила его прохладу. Это все его  шуточки… Все, хватит, больше никаких снов! Интересно, всегда ли пациенты в Лейдене после уроков анатомии самостоятельно встают и уходят из аудитории?
«И все-таки ты не осмеливаешься показаться мне – правда?»

В десять часов утра она встретилась с Райеном и поделилась с ним своими планами, стараясь говорить о предстоящем замужестве как о чем-то само собой разумеющемся и давно решенном, чтобы тем самым свести к минимуму число возможных вопросов.
– Райен, у меня есть одна просьба. – Она достала из сумки кулон с изумрудом. – Нельзя ли положить эту вещь в какой-нибудь надежный сейф? В общем, спрятать подальше под замок, туда, где никто не сможет до нее добраться.
– Нет проблем. Я могу хранить кулон прямо здесь, в офисе, – ответил Райен. – Но прежде, Роуан, я обязан дать вам разъяснения относительно целого ряда моментов. Наберитесь немного терпения и выслушайте меня. Как вам известно, легат Мэйфейров существует с незапамятных времен. Многие его положения могут показаться весьма странными, даже эксцентричными, и тем не менее они изложены совершенно недвусмысленно. Боюсь, что, согласно одному из них, во время брачной церемонии кулон непременно должен украшать вашу шею.
– Нет, это невозможно.
– Вы, конечно, понимаете, столь незначительные требования, наверное, слишком деликатны, чтобы стать предметом спора или разбирательства в суде, однако доскональное следование им и неукоснительное выполнение являются – и всегда являлись – залогом того, что никто и никогда не получит даже малейшего шанса упрекнуть наследника в нарушении условий… А с учетом размеров состояния и его…
Райен говорил еще долго. Речь его, как и речь любого адвоката, была многословной, заковыристой и изобиловала юридическими терминами. Но главное Роуан поняла: Лэшер сумел выиграть этот раунд. Естественно, он был прекрасно осведомлен о легате и всех его условиях. И сделал Роуан свадебный подарок…
Охваченная холодной яростью, Роуан устремила мрачный, невидящий взгляд в окно и, как это всегда бывало с ней в такие минуты, словно отстранилась от окружающего мира и перестала замечать, что происходит вокруг.
– Кажется, золотая цепочка разорвана, – сказал Райен. – Я распоряжусь, чтобы ее срочно отдали в починку.

Около часа дня Роуан приехала на Первую улицу с небольшим коричневым пакетом в руках. Наступило время ланча, и она привезла с собой два сэндвича и пару бутылок голландского пива. Майкл пребывал в чрезвычайном возбуждении. Под слоем земли на заднем дворе им посчастливилось обнаружить драгоценную находку: старинные красные кирпичи, которые когда-то использовали при строительстве в Новом Орлеане, однако давным-давно перестали производить. Великолепные, прекрасные кирпичи, каких нынче нигде не достанешь! Теперь можно будет сложить из них новые воротные столбы. Материал просто сказочный! А еще они нашли в мансарде тайник, в котором хранились старые чертежи.
– Похоже, это оригиналы: планы дома и остальных построек. Вполне вероятно, они начерчены самим Дарси, – радостно объяснил Майкл. – Идем же, Роуан, я тебе покажу. Я оставил их там, наверху, – они такие хрупкие.
Вместе с Майклом она поднялась по лестнице. Как чудесно выглядят свежевыкрашенные, чистые комнаты! Даже спальня Дейрдре кажется веселой и нарядной – такой, какой ей и следовало быть всегда.
– У тебя все в порядке? Ничего не случилось? – обеспокоенно спросил Майкл.
«Следует ли говорить ему об этом сейчас? – размышляла Роуан. – Нужно ли, чтобы он переживал и постоянно думал о том, что в день свадьбы мне придется надеть проклятый кулон?»
Она понимала, что если не выполнит условие легата, то ее великой мечте о Мэйфейровском медицинском центре придет конец, равно как и многим другим благим делам и намерениям. А Майкл, узнав обо всем, просто сойдет с ума. Нет, она не вынесет, если вновь заметит испуганное выражение в его глазах, если вновь увидит его чрезмерно взволнованным, расстроенным и слабым.
– Все хорошо, милый, – поспешно сказала она. – Ничего страшного не произошло. Просто я опять все утро провела в компании адвокатов и очень соскучилась по тебе. – Она обняла Майкла и уткнулась носом в его шею. – Я правда очень, очень соскучилась.

38

Новость, казалось, никого не удивила. За завтраком Эрон провозгласил тост, выпил вместе с ними и вернулся в библиотеку особняка на Первой улице, где по просьбе Роуан составлял опись редких книг.
Красноречивый Райен приехал во вторник днем. Пожимая руку, он окинул Майкла внимательным взглядом холодных голубых глаз и произнес несколько вежливых, приличествующих случаю фраз, а в завершение добавил, что высоко ценит его достоинства и достижения. Слова Райена могли означать только одно: он воспользовался всеми доступными каналами и связями, дабы проверить финансовое положение будущего родственника, словно собирался нанять того на работу.
– Уверен, вы несколько обескуражены, – сказал он. – Мало кому может понравиться такая проверка. Поверьте, мне тоже не доставила удовольствия необходимость копаться в делах жениха наследницы легата Мэйфейров. Однако таковы правила, и я был просто обязан…
– Да я, собственно, ничего не имею против, – с легкой усмешкой перебил его Майкл. – А если выяснить удалось не все и вас интересуют еще какие-либо детали, не стесняйтесь, спрашивайте.
– Ну, для начала объясните, например, как вы ухитрились добиться таких успехов и ни разу не нарушить закон, не совершить хотя бы мелкого преступления.
Смущенный столь откровенной лестью, Майкл коротко хохотнул, давая тем самым понять, что понимает и принимает шутку.
– А вы приезжайте и посмотрите на этот дом через пару месяцев – и тогда поймете, – ответил он, прекрасно сознавая, что его весьма скромное состояние едва ли могло произвести большое впечатление на этого человека.
В конце концов, Майкл не настолько глуп. Что такое пара его миллионов, пусть даже вложенных в акции высокодоходных компаний, в сравнении с наследием Мэйфейров? Нет, речь шла совсем о другом: о, так сказать, некоторых географических особенностях Нового Орлеана. Ему просто вежливо давали понять, что для них он, несмотря ни на что, остается человеком, выросшим по другую сторону от Мэгазин-стрит. Да, это правда, и в его голосе до сих пор проскальзывает акцент, свойственный обитателям Ирландского канала, но Майкл слишком долго прожил на западе страны, чтобы придавать значение подобным мелочам.
Они прогуливались по недавно подстриженной травяной лужайке. Молодые кустики самшита, зеленые и аккуратно подрезанные, росли по всему саду, но теперь только там, где положено. Цветочные клумбы были разбиты в соответствии с замыслом садовников прошлого века, а во всех четырех углах двора установили миниатюрные греческие статуи.
В целом территория вокруг особняка постепенно приобретала классический вид, полностью отвечавший первоначальному плану. Удлиненный восьмиугольник лужайки повторял форму удлиненного восьмиугольника бассейна. Правильные квадраты каменных плит образовали ромбовидный рисунок, балюстрады из известняка делили внутренний дворик на прямоугольные участки и обрамляли прогулочные дорожки, которые сходились или пересекались под прямыми углами, не только в саду, но и вокруг особняка. Старинные решетки для вьющихся растений отремонтировали и выпрямили – теперь они вновь гордо возвышались по обе стороны от ворот. Великолепную ажурную ограду освободили от ржавчины и заново покрыли черной краской, отчего ее мастерски выполненные причудливые завитки и розетки заблестели и словно ожили.
Сад совершенно преобразился: ветви мирта и глянцевые листья камелий, розы и гиацинты засверкали всеми своими красками, каждое дерево, каждый цветок тянулись к безоблачному небу и солнцу.
В два часа дня Роуан и Майкл встретились с Беатрис, чтобы обсудить предстоящую свадьбу. В огромной розовой шляпе и квадратных очках в серебряной оправе Беатрис выглядела очень эффектно и торжественно, но, услышав, что Роуан собирается назначить дату церемонии на следующую субботу, разволновалась.
– Менее двух недель! – воскликнула она. – Нет, это невозможно!
Неужели Роуан не понимает, что времени на подготовку совсем не остается, а церемония бракосочетания и все остальное должны быть организованы как полагается. Ведь эта свадьба так важна для всего семейства, и на ней наверняка захотят присутствовать очень и очень многие Мэйфейры, в том числе и те, кто живет, скажем, в Атланте или Нью-Йорке. Беатрис привела еще кучу доводов и в конце концов заявила, что раньше конца октября ничего не получится. К тому же родственникам будет невероятно интересно увидеть обновленный после реставрации дом на Первой улице, а потому было бы хорошо максимально завершить работы и в нем.
Роуан пришлось согласиться. Ничего, решила она, они с Майклом могут немного потерпеть, тем более если такая отсрочка позволит им провести в особняке не только первую брачную ночь, но и торжественный прием.
Майкл тоже поддержал такую идею: она давала ему еще почти восемь недель на обустройство дома. За это время они несомненно успеют завершить реставрацию первого этажа и, скорее всего, большой спальни наверху.
– Тогда у нас получится двойной праздник. Великолепно, правда? – Беа была в восторге. – Ваша свадьба и второе рождение особняка. Дорогие мои, вы даже не представляете, как все будут счастливы!
Сомнений в том, что приглашения следует послать всем без исключения Мэйфейрам, не было. Беатрис достала из сумочки список фирм, специализирующихся на обслуживании банкетов и свадебных торжеств, попутно прикидывая, что разместить на Первой улице приблизительно тысячу гостей не составит труда. Нужно будет только натянуть тенты над лужайкой, бассейном и площадкой вокруг него. Роуан и Майклу не о чем беспокоиться, говорила она. Все пройдет хорошо. А детишки даже смогут поплескаться в воде.
Ах, словно вернутся старые добрые времена! Как при Мэри-Бет. Роуан, наверное, стоит взглянуть на фотографии, сделанные еще при Стелле – на ее последних вечеринках.
– Мне кажется, будет здорово, если мы соберем все фотографии и во время приема устроим что-то вроде выставки, – заметила Роуан.
– Прекрасная мысль! – воскликнула Беатрис, а потом повернулась к Майклу и дотронулась пальцами до его руки. – Мой дорогой, теперь, когда вы уже почти член нашего семейства, могу я задать вам один вопрос? Скажите, почему вы постоянно носите эти ужасные перчатки?
– Потому что, стоит мне коснуться кого-нибудь, я начинаю видеть разные вещи, – не задумываясь, ответил он.
– О, как интересно! – В огромных серых глазах Беатрис вспыхнул огонек любопытства. – А вам известно, что такой же способностью обладал и Джулиен? Так мне, во всяком случае, говорили. Кстати, Мэри-Бет тоже. Потрясающе! Дорогой, вы позволите? Прошу вас! – С этими словами она чуть сдвинула с его запястья перчатку. Кончики миндалевидных ухоженных ногтей слабо царапнули Майкла по коже. – Ну пожалуйста! Можно? Вы не против? – В следующее мгновение она уже сдернула с его руки перчатку и с победной, но при этом совершенно невинной улыбкой подняла ее над головой.
Майкл не шелохнулся. Он остался сидеть с вытянутой, повернутой ладонью вверх рукой и только слегка согнул пальцы. Беатрис накрыла его ладонь своей и вдруг крепко сжала. На Майкла буквально обрушился поток разрозненных, никак не связанных между собой образов. Однако они промелькнули так быстро, что он не успел увидеть хоть что-то определенное – уловил только общую атмосферу свежести, ясности и солнечного сияния.
«Невиновна. Она не из их числа» , – пронеслось у него в голове.
– Так что же вы увидели? – нетерпеливо спросила Беатрис.
Смысл ее слов не сразу дошел до Майкла.
– Ничего, – ответил он наконец. – А это хороший признак, безоговорочно означающий, что все у вас будет в порядке. Ничего плохого я не увидел – ни печали, ни горя, ни болезней… Ни-че-го.
И в общем-то, он сказал ей правду.
– О, вы просто прелесть! – с непроницаемым лицом, но совершенно искренне откликнулась Беатрис, порывисто целуя Майкла. – И где вам удалось найти такое чудо? – Этот вопрос был обращен уже к Роуан. Не дожидаясь ответа, Беатрис продолжила: – Вы оба мне очень симпатичны, а это, по-моему, даже важнее, чем любовь. Ну, вы понимаете: любовь в данном случае – это нечто само собой разумеющееся. А вот симпатия совсем другое дело. Ее испытываешь далеко не к каждому. А вы оба мне безумно нравитесь. И вы, Майкл: у вас такие потрясающие голубые глаза; и Роуан с ее невыразимо красивым бархатистым голосом… Нет, вы действительно лучшая пара из всех, кого я знаю. Стоит вам улыбнуться, Майкл, – и я готова целовать ваши глаза… Ах, не смейте улыбаться мне сейчас, вот проказник! А Роуан я с радостью расцеловала бы за каждое произнесенное ею слово. Да-да, вот именно: за каждое…
– Позвольте и мне поцеловать вас, Беатрис, – прервал нескончаемый поток восторженных слов Майкл. – Хотя бы в щеку…
– Отныне я для вас «кузина Беатрис», мой великолепный красавец-мужчина, – ответила она, шутливо похлопав себя по театрально вздымавшейся груди. – И я даю вам свое разрешение. Ну же! – Она на миг крепко зажмурилась, а после одарила Майкла ослепительной улыбкой.
Роуан с улыбкой наблюдала за этой сценой, но выглядела при этом задумчивой и слегка рассеянной. Ей пора было уезжать, и Беатрис пообещала подбросить ее в центр, до офиса Райена. Опять эти вечные и бесконечные дела, связанные с наследством. Господи, как это ужасно!
В конце концов они с Беатрис уехали.
Только тогда Майкл вспомнил о перчатке и нашел ее валяющейся в траве под ногами. Он поднял ее и натянул на руку.
«Она не из их числа…» 
Но кто произнес эти слова? Кто оценивал, раскладывал по полочкам и передавал интересующую его информацию? А может, он просто научился сам задавать вопросы? Возможно, уроки Эрона все же пошли впрок?
Суть в том, что в свое время, слушая наставления Эрона, он не уделил должного внимания этим аспектам. Его гораздо больше интересовало умение блокировать собственную силу. Как бы то ни было, но со времени погрома, учиненного им в комнате с жуткими сосудами, он впервые получил явственное и вполне определенное послание. Точнее говоря, оно было гораздо более четким и заслуживающим доверия, чем все те ужасные намеки, которые ему довелось услышать в тот страшный день. В своем роде оно было столь же недвусмысленным, как и предсказание Лэшера.
Майкл медленно поднял голову. В глубоких тенях, окутавших боковую террасу, несомненно, кто-то стоял. Стоял и наблюдал за ним. Однако Майкл так никого и не увидел – за исключением маляров, красивших чугунную ограду. Теперь, после того как была снята проржавевшая сетка и убраны уродливые перила, терраса, служившая своего рода мостом, соединявшим огромный парадный зал с живописной лужайкой, выглядела просто великолепно.
«И здесь состоится наша свадьба…» – мечтательно подумал Майкл.
И словно в ответ на его мысли огромные мирты закачали своими гибкими ветвями и розовые цветы, на фоне голубого неба казавшиеся особенно красивыми и нежными, затрепетали на ветру.

Когда в тот же день Майкл вернулся в отель, ему передали пакет. От Эрона – мгновенно определил Майкл и поспешил вскрыть конверт, еще даже не успев дойти до своего номера. Как только дверь за ним со стуком захлопнулась, Майкл вытащил из конверта цветную глянцевую фотографию и, чтобы лучше рассмотреть, повернул ее к свету.
Из волшебного полумрака, сотканного божественной кистью Рембрандта, на него смотрела очаровательная темноволосая женщина. Она была как живая и улыбалась… Точно такую же улыбку он совсем недавно видел на губах Роуан… На фоне окружавшей портрет темноты сверкал фамильный изумруд Мэйфейров. Иллюзия выглядела до боли реальной. Майклу вдруг показалось, что картон, на котором была напечатана фотография, вот-вот исчезнет, растворится в пространстве, и удивительное лицо, словно призрак, повиснет в воздухе.
Однако он не мог с уверенностью сказать, принадлежало ли это лицо Деборе – женщине, являвшейся ему в видении. Сколько бы он ни вглядывался, момент узнавания  не наступал.
Майкл снял перчатки и вновь взял в руки фотографию. Но и эта попытка ни к чему не привела: перед ним в безумной пляске промелькнули какие-то случайные образы, лица малознакомых людей, разрозненные фрагменты картин… Все как обычно. По-прежнему держа перед собой кусочек картона, Майкл обессиленно опустился на диван. Он знал, он был уверен, что, доведись ему прикоснуться к оригиналу бесценного портрета, результат окажется тем же самым.
– Чего вы от меня хотите? – прошептал он.
Ответом ему была лишь улыбка темноволосой женщины – невинная улыбка, дошедшая до него из глубин времени. Улыбка навеки запечатленной юной незнакомки – вечно молодой ведьмы, чье детство оказалось столь коротким, но исполненным отчаяния и горя.
Но ведь кто-то произнес эти слова… Кто-то говорил с ним в тот момент, когда пальцы Беатрис коснулись его руки. И этот кто-то преследовал определенную цель, ради достижения которой счел нужным воспользоваться данной ему силой. Или это был всего лишь внутренний голос самого Майкла?
Майкл отложил в сторону перчатки, как делал это всегда, когда оставался здесь один, взял ручку, блокнот и начал писать:
«Да, судя по всему, это было проявление все той же силы, пусть мимолетное, но явно преднамеренное. Ибо образы полностью соответствовали посланию, подчинялись его логике. Мне кажется, ничего подобного прежде не происходило, даже в тот день, когда я прикоснулся к сосудам. Тогда образы и послания чередовались сумбурно, ко мне обращался Лэшер и все происходило совершенно беспорядочно. А в этот раз случилось по-иному».
А что, если сегодня вечером, когда они будут ужинать при свечах в «Карибском зале», здесь, на первом этаже отеля, он коснется руки Райена? Интересно, что скажет ему внутренний голос? Впервые за прошедшее со дня его чудесного спасения время Майкл загорелся желанием воспользоваться своей необыкновенной способностью. Быть может, причиной тому послужил удачный опыт с Беатрис?
Беатрис ему нравилась. Вполне вероятно, что он видел в ней лишь то, что хотел видеть: совершенно земную женщину, обыкновенное человеческое существо, принадлежащее великому миру реальности, столь важному как для него, так и для Роуан.
«Господи, уже к первому ноября я буду женатым мужчиной! – подумал Майкл. – Надо срочно позвонить тете Вив, не то она страшно расстроится и обидится на меня».
Он положил фотографию на столик возле кровати, чтобы Роуан непременно увидела портрет.
На столике лежал цветок – белый, необыкновенно красивый, очень похожий на лилию, но все-таки неуловимо отличавшийся от нее. Майкл взял цветок в руки и принялся внимательно его рассматривать, пытаясь понять, в чем именно состоит это отличие, почему лилия производит столь странное впечатление. Наконец до него дошло: соцветие было очень длинным, намного длиннее, чем у любых лилий, а лепестки выглядели слишком уж хрупкими.
И все же цветок казался прелестным. Наверное, Роуан сорвала его на обратном пути из особняка. Майкл прошел в ванную, наполнил водой вазочку, опустил в нее цветок и поставил вазочку на столик.

О своем намерении коснуться руки Пирса Майкл вспомнил, лишь когда вернулся в номер и остался наедине со своими книгами. Ужин давно закончился. Впрочем, Майкл не переживал, а скорее радовался тому, что так и не исполнил задуманного. За столом царило веселье, они много смеялись, потому что молодой Пирс без конца развлекал их, пересказывая старинные легенды Нового Орлеана – он знал множество преданий, которых Роуан, естественно, никогда не слышала, – и забавные, почти анекдотические случаи из жизни многочисленных родственников. Причем все эти истории оказывались неким естественным образом связаны между собой, пусть иногда весьма отдаленно. И только мать молодого Пирса, Гиффорд, тоже урожденная Мэйфейр, за все время ужина едва ли проронила несколько слов, а во взгляде ее, обращенном на Майкла и Роуан, застыл страх.
Этот ужин, конечно, имел для Майкла особое, почти символическое значение: он напоминал ему о далеких временах детства, о приезде из Сан-Франциско тети Вив и о первом в его жизни посещении настоящего ресторана – именно этого, «Карибского зала».
Надо же! И вот теперь тетя Вив на следующей неделе опять будет здесь, в Новом Орлеане. Новость, которую сообщил Майкл, привела ее в полное смятение, но она обещала непременно приехать. У Майкла после разговора с ней словно гора с плеч свалилась.
Он подыщет ей подходящее жилье в одном из кондоминиумов на Сент-Чарльз-авеню – в каком-нибудь миленьком, симпатичном доме с мансардами и французскими окнами. И непременно на пути, по которому идет парад во время празднования Марди-Гра, чтобы тетушка могла полюбоваться зрелищем прямо с балкона. Кстати, надо непременно этим заняться и срочно просмотреть колонки частных объявлений. Если тете Вив потребуется куда-либо поехать, она всегда сможет взять такси. А потом Майклу предстоит выполнить весьма деликатную и непростую задачу: очень мягко, осторожно объяснить тетушке, что он не хочет, чтобы она возвращалась обратно в Калифорнию, что его давно уже не тянет в дом на Либерти-стрит и будет лучше, если тетя Вив останется здесь, рядом с любимым племянником.
Около полуночи Майкл отложил в сторону книги по архитектуре и направился в спальню. Роуан как раз собиралась выключить свет.
– Скажи, солнышко, – спросил Майкл, – если бы ты встретилась вдруг с этим существом, то сообщила бы мне об этом?
– О чем ты? Я не понимаю.
– Если бы ты увидела Лэшера, то не стала бы это скрывать? Ведь правда? Сразу бы сказала?
– Ну конечно. Откуда вообще у тебя такие мысли? Не пора ли, кстати, тебе оторваться наконец от своих книжек с картинками и отправиться спать?
Майкл обратил внимание, что фотография Деборы аккуратно поставлена позади лампы, а перед портретом стоит вазочка с лилией.
– Очаровательное лицо, правда? – Роуан указала на фото. – Думаю, Таламаска ни за что на свете не согласится расстаться с оригиналом.
– Не знаю, – пожал плечами Майкл. – Похоже, ты права. Вряд ли это возможно. А как тебе лилия? Она удивительная, совершенно необыкновенная. Но… Когда я ставил ее сегодня в воду, на стебле был только один цветок, а сейчас, взгляни, их уже три, и все очень крупные. Неужели я не заметил бутоны?
Роуан выглядела озадаченной. Она осторожно вытащила стебель из воды и принялась внимательно изучать цветок.
– Ты знаешь, как называется эта лилия? – спросила она.
– Даже не знаю, что и сказать, – неуверенно заговорил Майкл. – Она похожа на так называемые длинноцветковые белые лилии. Однако в это время года этот вид лилий не цветет. Где ты ее нашла?
– Я?! Я впервые увидела ее здесь, на столике.
– Неужели? А я думал, это ты сорвала ее где-то и принесла.
– Ничего подобного.
Взгляды их встретились, и Роуан первая, чуть приподняв брови, отвела глаза в сторону. Задумчиво склонив голову набок, она медленным движением поставила лилию обратно в воду.
– Наверное, кое-кто оставил нам маленький сувенир, – тихо сказала она.
– И почему я не догадался выбросить его сразу? – откликнулся Майкл.
– Не переживай, милый. Подумаешь, ведь это всего лишь цветок. Разве ты забыл, что у него в запасе полно мелких фокусов?
– Да я, собственно, и не переживаю. Просто он все равно уже вянет. Смотри, лепестки становятся коричневыми. И весь он какой-то неестественный, странный. Не знаю почему, но мне он очень не нравится.
– Ну так возьми и выброси его, – спокойно предложила Роуан и улыбнулась. – Главное, чтобы ты не волновался и ни о чем не беспокоился.
– Конечно. Да и с какой стати мне беспокоиться? Подумаешь! Какой-то себе на уме трехсотлетний дьявол заставляет цветы летать по воздуху. И разве это не весело – прийти и обнаружить в собственном номере невесть откуда взявшуюся странную лилию? Черт подери, может, он преподнес ее Деборе? Как мило с его стороны!..
Майкл повернулся и еще раз посмотрел на фотографию. Ему вдруг показалось, что взгляд Деборы устремлен прямо на него. Впрочем, такая особенность была свойственна практически всем портретам, написанным великим Рембрандтом.
Тихий смешок Роуан заставил Майкла вздрогнуть.
– Знаешь, ты просто неотразим, когда злишься, – сказала она. – Но, вполне возможно, существует какое-то совершенно естественное объяснение появления здесь этого цветка.
– Ага, так всегда говорят в фильмах. И зрители знают, что герои просто-напросто свихнулись.
Он отнес лилию в ванную и бросил в мусорное ведро. Цветок действительно быстро увядал. «Невелика потеря, – подумал Майкл, – какой бы дьявол его ни принес».
Роуан встретила его в кровати с распростертыми объятиями и выглядела такой чистой, невинной и одновременно соблазнительной, что Майкл мгновенно забыл и о своих книгах, и о всех неприятностях…

Вечером следующего дня Майкл пошел на Первую улицу один. Роуан вместе с Сесилией и Клэнси Мэйфейр отправилась на прогулку – они собирались поиграть в шары.
В пустом особняке царила тишина. Не было даже Эухении, которая в тот вечер решила навестить своих мальчиков. Так что дом оказался в полном распоряжении Майкла.
Несмотря на то что работы продвигались быстрыми темпами, повсюду еще стояли стремянки. Мыть окна и развешивать шторы тоже было рано. Снятые для чистки и окраски ставни ровными рядами лежали на траве.
Майкл прошел в зал, остановился перед зеркалом, висевшим над ближайшим от входа камином, и долго всматривался в собственное неясное отражение. Крохотный огонек его сигареты время от времени вспыхивал красной точкой, словно светлячок в ночи.
В таком огромном особняке тишина никогда не бывает полной. Даже сейчас до него то и дело доносились тихие звуки: скрип и пощелкивание досок и балок перекрытий, какие-то шорохи, вздохи… Человек непосвященный непременно решил бы, что в доме кто-то есть, что кто-то крадется во тьме или тихо бродит по верхнему этажу. Вот и сейчас послышался стук, как будто в дальнем конце дома, в кухне, хлопнула дверь. А следом раздался всхлип – словно заплакал ребенок…
На самом деле в доме действительно не было ни души. Майкл уже не впервые ускользал от Роуан и приходил сюда, чтобы обследовать дом и устроить своего рода экзамен самому себе. И знал, что и этот визит не последний.
Он неторопливо направился в дальний конец особняка, пересек погруженную во мрак гостиную, кухню и, открыв одно из французских окон, вышел на лужайку. Окружившую его темноту нарушало лишь неяркое сияние светильников, установленных на отреставрированном павильоне с раздевалками и внутри прямоугольной чаши бассейна, под водой. Блики света играли в купах аккуратно подстриженных деревьев и кустов, отражались от сверкающей свежей краской чугунной мебели, со вкусом расставленной на чистых каменных плитах.
Полностью отремонтированный и до краев наполненный свежей водой бассейн выглядел великолепно; по его голубоватой поверхности то и дело пробегала легкая рябь.
Майкл встал на колени и опустил в воду ладонь. Уже сентябрь, а погода стоит по-августовски жаркая. Самое время вволю поплавать.
А почему бы, собственно, и нет? Плохо, конечно, что рядом нет Роуан – первое купание здесь им следовало бы совершить вместе. А впрочем, какого черта он переживает? Роуан сейчас вовсю развлекается с Сесилией и Клэнси. А вода выглядит такой пленительной, такой манящей… Он уже невесть сколько лет не плавал в бассейне.
Он оглянулся на темно-фиолетовую стену дома. Освещены лишь несколько окон. Особняк пуст, и его никто не увидит. Майкл быстро разделся догола, перебежал на глубокую сторону бассейна и без дальнейших раздумий нырнул.
Господи, как чудесно! Он опустился до самого дна, коснулся рукой голубого кафеля, потом перевернулся и увидел над собой прозрачную толщу воды и отблески света на ее поверхности.
Отдавшись во власть естественной подъемной силы собственного тела, он мгновенно всплыл, глотнул побольше воздуха и, запрокинув голову, устремил взгляд к густо усеявшим все небо звездам. И вдруг… Вдруг до него дошло, что вокруг очень шумно. Он услышал смех, возбужденные голоса, обрывки разговоров… Издалека доносилась музыка – где-то играл диксиленд.
Майкл в недоумении озирался по сторонам. Вся лужайка была ярко освещена и заполнена людьми; молодые пары танцевали на каменных плитах и прямо на траве. Особняк сиял всеми окнами. Какой-то молодой человек в черном смокинге с разбегу прыгнул в бассейн прямо перед Майклом, буквально ослепив его каскадом брызг.
Майкл открыл было рот и едва не захлебнулся. Шум становился все громче и теперь казался просто оглушительным. У противоположного края бассейна появился незнакомый пожилой человек во фраке и белом галстуке.
– Выбирайтесь оттуда! – кричал он, маня Майкла к себе. – И бегите, бегите немедленно, пока еще не слишком поздно!
Мужчина говорил с британским акцентом. Да это же Артур Лангтри!
Майкл устремился в ту сторону. Но не успел он сделать и нескольких взмахов руками, как начал задыхаться, потом почувствовал сильную боль в подреберье и резко свернул к боковой стенке бассейна.
Когда ему удалось наконец ухватиться за бортик и чуть подтянуться, вокруг было тихо, темно и безлюдно…
Какое-то время он оставался в таком положении, пытаясь восстановить дыхание, усмирить неистовое биение сердца и надеясь, что боль, разрывающая легкие, вот-вот прекратится. Взгляд его бесцельно блуждал по пустой лужайке и по саду, перебегал с одного неосвещенного, ничем не закрытого окна на другое…
Он с трудом – ибо собственное тело показалось отчего-то непомерно тяжелым – выбрался из бассейна на каменные плиты. Несмотря на духоту, его буквально трясло от холода. Постояв еще несколько минут, Майкл быстро прошел в раздевалки и насухо вытерся не первой свежести полотенцем, которым обычно пользовался днем, когда забегал туда, чтобы вымыть руки. Выйдя из павильона, он вновь обвел взглядом безлюдный сад и темную, почти сливающуюся с вечерним небом стену особняка.
Единственным звуком, нарушавшим тишину, было его собственное тяжелое дыхание. Но боль в груди, к счастью, утихла, и вскоре ему удалось сделать несколько глубоких вдохов.
Майкл не мог точно определить, какое чувство – страх или злость – владело им в те мгновения. Вероятнее всего – шок. Хотя и в этом полной уверенности у него не было. Те ощущения, которые он испытывал, больше походили на ощущения человека, пробежавшего милю за четыре минуты. Ко всему прочему, у него разболелась голова. Сдерживая себя изо всех сил, он неторопливо прошел к тому месту, где оставил вещи, и нарочито медленно оделся.
После он долго сидел на чугунной скамье, курил и размышлял о том, что увидел: о последней вечеринке Стеллы, об Артуре Лангтри…
Итак, Лэшер сыграл с ним еще одну из своих шуточек…
Вдалеке, возле ворот, Майклу вдруг почудилось какое-то движение. И даже послышалось эхо шагов. Но камелии росли там довольно-таки густо, так что, возможно, ему это только показалось. А быть может, какой-то припозднившийся гуляка просто заглядывал в сад.
Он напряг слух, однако шаги стихли, а вместо них до него явственно донесся перестук колес поезда, двигавшегося по прибрежной ветке, – совсем как когда-то в детстве, на Эннансиэйшн-стрит. А потом он вновь различил уже знакомый звук – плач ребенка – и догадался, что на самом деле это был сигнальный гудок поезда.
Майкл наконец встал, затоптал ногой окурок и вернулся в дом.
– Тебе не удастся меня запугать, – презрительно бросил он на ходу. – И я не верю, что это действительно был Артур Лангтри.
Что это? Кажется, кто-то вздохнул в темноте? Майкл обернулся, но столовая, которую он пересекал в этот момент, была пуста. В холле тоже никого, а входная дверь в конце его заперта. Он пошел дальше, намеренно стараясь ступать как можно увереннее и так, чтобы шаги громким эхом отдавались по всему дому.
И вновь до его слуха донеслись неясные звуки – будто хлопнула дверь и задребезжали стекла в одном из окон, как это бывает, когда сдвигают вверх раму.
Он поднялся по ступенькам, прошел в переднюю часть особняка и внимательно осмотрел все без исключения комнаты. Пусто. Лампы он не включал, поскольку внутреннее расположение дома ему было хорошо известно и света, проникавшего с улицы, было вполне достаточно, чтобы не наткнуться на покрытую чехлами и оттого казавшуюся призрачно-нереальной мебель.
В конце концов, пройдя по всем этажам, но так ничего и не обнаружив, Майкл спустился вниз и покинул особняк.

Вернувшись в отель, Майкл позвонил из холла Эрону и предложил встретиться в баре – уютном милом местечке здесь же, внизу. В этом баре в любое время суток царил приятный полумрак, а среди нескольких столиков на двоих всегда можно было отыскать свободный.
Они выбрали один из угловых. Едва ли не залпом выпив полкружки пива, Майкл поведал Эрону обо всем случившемся и подробно описал внешность седовласого человека.
– Откровенно говоря, я не хочу посвящать Роуан во все это, – добавил он в конце.
– Почему? – удивился Эрон.
– Потому что она не желает ничего знать. Она не хочет, чтобы я расстраивался, и до чертиков опасается нового нервного срыва. Она старается относиться ко мне с пониманием, но на многое реагирует совсем по-другому. Я схожу с ума, а она просто-напросто злится.
– И все же мне кажется, что вы должны ей рассказать.
– А она в ответ предложит мне забыть обо всем и продолжать делать только то, что доставляет мне удовольствие. Знаете, Эрон, иногда мне вдруг приходит в голову, что, возможно, для нее было бы лучше бросить все и уехать отсюда к чертовой матери, что было бы лучше, если кто-нибудь…
Он оборвал себя на полуслове и умолк.
– О чем вы, Майкл?
– А, не слушайте, это все глупости. Я готов собственными руками убить любого, кто попытается причинить хоть малейший ущерб особняку.
– Расскажите ей, Майкл. Просто спокойно изложите то, что произошло. И постарайтесь как можно меньше говорить о своих чувствах, коль скоро это ее нервирует. Если, конечно, она сама не начнет вас расспрашивать. Но прошу вас, не скрывайте от нее ничего, особенно такие события, как это…
Майкл не отвечал так долго, что Лайтнер успел почти до конца выпить свое пиво.
– Вот о чем я хотел спросить вас, Эрон… – нарушил наконец молчание Майкл. – Та сила, которой обладает Роуан… Существует ли какой-то способ проверить ее, исследовать, научиться использовать ее, управлять ею?
– Безусловно, – кивнул Эрон. – Но она уверена, что и без того пользуется ею практически всю жизнь, применяет эту силу в своей врачебной практике. А что касается ее, так сказать, негативного потенциала… Она не хочет развивать его и предпочитает держать под строжайшим и полным контролем.
– Понимаю. Но не кажется ли вам, что время от времени у нее может возникнуть желание поэкспериментировать с ним в лабораторных условиях?
– Не исключено. Но только когда-нибудь в будущем. А сейчас, мне кажется, она поглощена мыслями о создании медицинского центра. Вы же сами говорили, что главное для нее сейчас – оставаться рядом с семьей и реализовать свои планы. Должен признать, сама по себе идея организации такого центра просто великолепна. Полагаю, что на Мэйфейров она тоже произвела впечатление, хотя они в этом и не признаются. – Эрон сделал последний глоток из своей кружки. – А как ваши дела? – Он коснулся руки Майкла.
– О, намного лучше. Я все чаще и чаще снимаю перчатки. Не знаю…
– А когда вы плавали в бассейне?
– Естественно, я снял их… Кажется… Бог мой! Как мне раньше в голову не пришло?! Я же… Но неужели вы считаете, что это могло сыграть свою роль?
– Нет, я так не считаю. Однако, думается, вы правы в другом: в том, что с вами, скорее всего, говорил не Лангтри. Не знаю… Вполне вероятно, это лишь мое внутреннее ощущение, но я почему-то уверен, что Лангтри не стал бы пытаться войти с вами в контакт таким образом. Майкл, я еще раз настоятельно советую вам рассказать Роуан о произошедшем. Ведь вы хотите, чтобы она была максимально честна и откровенна с вами, не правда ли? Так будьте таким и сами – расскажите ей все без утайки.

Он понимал, что Эрон прав. Когда Роуан вернулась, он ждал ее в гостиной, уже одетый к ужину. Налив ей содовой со льдом, он коротко и в то же время стараясь не упустить важных деталей рассказал о случившемся.
И сразу увидел, как ее лицо исказилось от волнения. Точнее, на нем явственно отразилось разочарование, ибо очередное ужасное и мрачное происшествие вновь нарушило спокойный ход событий, в то время как она упорно пыталась убедить себя в том, что все складывается как нельзя лучше. Она казалась крайне расстроенной и молча, не в силах произнести хоть слово, сидела на диване рядом с пакетами, которые принесла с собой и о которых словно начисто забыла.
– Я думаю, это опять его шуточки, – сказал Майкл. – У меня, во всяком случае, возникло именно такое ощущение. Так же, как и история с лилией. Знаешь, по-моему, несмотря ни на что, мы должны продолжать в том же духе и сделать все так, как решили.
Разве не это хотела она услышать?
– Да, именно так нам и следует поступить, – откликнулась она с легким раздражением в голосе, а потом спросила: – Скажи, тебя это… Тебя это шокировало? Если бы я увидела нечто подобное, то, наверное, тут же сошла бы с ума.
– Нет, я бы так не сказал. Зрелище было действительно ужасным, согласен, но… Но в то же время завораживало, что ли… Скорее, меня оно разозлило. Похоже, я… В общем, у меня как будто случился очередной приступ, такой же…
– О нет, Майкл, только не это! – воскликнула Роуан.
– Нет-нет, успокойтесь, доктор Мэйфейр. Я прекрасно себя чувствую. Просто, когда происходит нечто подобное, организм как-то реагирует – напрягается, что ли? Или это называется по-другому? Возможно, я, сам того не сознавая, пугаюсь? Не знаю, как объяснить. Однажды, еще в детстве, я катался в Поншатрен-Бич на «русских горках». Так вот, когда мы взлетели на самый верх, я вдруг решил, что на этот раз ни за что не стану напрягаться, а наоборот, перед тем как наша тележка с головокружительной скоростью помчится вниз, совершенно расслаблюсь. И вот тогда произошло нечто странное. Я почувствовал не то колики, не то спазмы в желудке и в легких. Очень болезненные, должен сказать. Словно все мышцы тела вдруг непроизвольно сжались. И в бассейне я испытал примерно то же самое. А если быть точным, то ощущения были практически совершенно такими же.
Роуан задумалась. Она долго сидела, погруженная в свои мысли, не двигаясь, обхватив себя руками за плечи и крепко сжав губы.
– Случается, что стресс, который люди испытывают на «русских горках», заканчивается смертью от инфаркта, – тихо произнесла она наконец. – Точно так же, как и любой другой стресс.
– Я не собираюсь умирать.
– Откуда вдруг такая уверенность?
– Я уже умер однажды, – хмыкнул Майкл. – И к тому же сейчас не время делать это во второй раз.
– Очень остроумно, – с горькой усмешкой откликнулась Роуан.
– Но я серьезен, как никогда.
– Не смей больше ходить туда один. Не давай этому существу ни малейшего шанса проделать с тобой еще что-либо подобное.
– Да все это просто бред собачий, Роуан. Я ни капельки не боюсь чертова призрака. А главное – мне нравится бродить по особняку. И еще…
– Что еще?
– Это существо все равно рано или поздно появится.
– А почему ты так уверен, что это был именно Лэшер? – ровным тоном спросила Роуан. Лицо ее при этом оставалось совершенно спокойным. – А что, если с тобой говорил действительно Лангтри? А что, если Лангтри хочет, чтобы ты бросил меня?
– Ерунда.
– Никакая не ерунда.
– Послушай, давай оставим эту тему. Я просто стремлюсь быть полностью откровенным с тобой и не хочу что-либо скрывать. Такой же откровенности, кстати, я жду и от тебя.
– Еще раз прошу: не ходи туда. – Роуан нахмурилась и продолжала настаивать на своем. – Во всяком случае, один, да еще и ночью. Не ищи приключений на свою голову.
Майкл лишь иронически усмехнулся.
Роуан встала и вышла из комнаты. Майкл еще никогда не видел, чтобы она вела себя так нарочито торжественно. Через минуту она вернулась, неся в руке свою черную кожаную сумку.
– Будь любезен, расстегни, пожалуйста, рубашку, – попросила она, доставая из сумки стетоскоп.
– Что? Да в чем, собственно, дело? Я не понимаю. Это что – шутка?
Какое-то время Роуан молча стояла прямо перед ним со стетоскопом в руке и смотрела в потолок, но потом не выдержала и улыбнулась.
– Давай поиграем в доктора. Согласен? А теперь будь хорошим мальчиком – расстегни рубашку.
– Только если ты снимешь свою, – хмыкнул Майкл.
– Договорились. Но после тебя. – Роуан села рядом. – А если захочешь, я даже разрешу тебе послушать, как бьется мое сердце.
– Ну-у… Если так… Господи, Роуан, эта штука такая холодная!
– Я грею ее в руках, только когда имею дело с маленькими детьми.
– А что, по-твоему, большие смелые парни вроде меня не чувствуют ни жары, ни холода?
– Не пытайся рассмешить меня. Дыши медленно и глубоко.
Майклу не оставалось ничего другого, кроме как повиноваться.
– И что ты там услышала? – спросил он, когда Роуан выпрямилась и убрала стетоскоп обратно в сумку.
Она села рядом и прижала пальцы к внутренней стороне его запястья.
– Ну, что скажете, доктор? – снова задал вопрос Майкл.
– По-моему, вы совершенно здоровы. Никаких шумов. Никаких врожденных заболеваний, нарушений функции внутренних органов или других серьезных проблем.
– Ах, как мил этот старичок Майкл Карри! И что же подсказывает вам пресловутое шестое чувство?
Роуан склонилась к нему, протянула руки и легко коснулась ими шеи, а потом ее пальцы скользнули вниз, в расстегнутый воротник рубашки, и стали ласково поглаживать Майкла по груди. Все ее движения были такими удивительно нежными и так отличались от ее обычной манеры поведения, что у Майкла мурашки побежали по спине. Он почувствовал, как глубоко внутри зарождается страсть, как она стремительно разгорается, превращаясь в яркий костер…
Он едва ли не с ужасом сознавал, что еще немного – и эта страсть превратит его в настоящего дикого зверя. Однако Роуан вдруг застыла. Она, без сомнения, понимала, что с ним творится, однако лицо ее сделалось бесстрастным и больше походило на маску, а обращенные на него глаза словно остекленели. В душу Майкла закралась тревога.
– Роуан… – негромко позвал он.
Она медленно убрала руки, но потом, будто очнувшись от сна, вновь шаловливо провела пальцами по его телу, погладила бедра и многозначительно поцарапала ногтями выпуклость на джинсах…
– Так что же все-таки говорит тебе шестое чувство? – повторил Майкл свой вопрос, едва сдерживая желание наброситься на нее и разорвать в клочья все, что на ней надето.
– Оно говорит, что ты самый красивый и соблазнительный мужчина из всех, с кем мне когда-либо доводилось лежать в одной постели, – томным голосом ответила она. – Что, влюбившись в тебя, я поступила на удивление мудро и правильно. И что наш первенец будет потрясающе красивым, крепким и сильным ребенком.
– Ты издеваешься надо мной, да? Ты не могла все это увидеть. Признайся, что я прав.
– Прав. Но именно так все есть и будет. – Роуан положила голову ему на плечо, а он в ответ крепко обнял и прижал ее к себе. – Нас ожидают чудесные события, и они непременно произойдут, потому что мы этого хотим. А пока предлагаю тебе забраться под одеяло и сделать первый шаг к осуществлению наших желаний…

Ближе к концу недели в офисе «Мэйфейр и Мэйфейр» состоялось первое серьезное совещание, посвященное исключительно созданию медицинского центра. Роуан, естественно, принимала в нем самое активное участие. В конце концов было решено поручить компетентным сотрудникам подготовку технико-экономического обоснования проекта, поиск в Новом Орлеане наиболее подходящего места для комплекса зданий центра и окончательное определение объемов строительства.
Райен составил график поездки Энн-Мэри и Пирса в Хьюстон, Нью-Йорк и Кембридж, где им предстояло посетить крупнейшие клиники и собрать всю доступную информацию, необходимую для создания и организации работы центра. Предполагались также встречи в самом Новом Орлеане, цель которых состояла в налаживании тесных деловых контактов с руководством университетов, колледжей, различных обществ и многих других организаций, так или иначе связанных с медициной.
Роуан с головой ушла в работу. Она прочитывала горы литературы, изучала историю развития госпитального дела в Соединенных Штатах, часами разговаривала по телефону со своим бывшим шефом доктором Ларкиным и другими знакомыми медиками, задавала им массу вопросов и внимательно выслушивала советы, предложения и оригинальные идеи.
Она наконец обрела уверенность в том, что самая большая ее мечта вполне осуществима, причем для этого потребуется истратить лишь малую толику унаследованного капитала, а быть может, он и вообще останется в неприкосновенности. Так, во всяком случае, считали Лорен и Райен Мэйфейр, и Роуан сочла за лучшее действовать, придерживаясь их точки зрения.
– Ты только представь, – говорила она Майклу, когда они оставались наедине, – что будет, если в один прекрасный день я получу возможность вложить весь капитал, до последнего пенни, в медицинские исследования: в разработку и производство новых вакцин, антибиотиков, в строительство клиник и оборудование операционных.

Реставрация особняка продолжалась. Работы шли так споро и гладко, что у Майкла появилось свободное время и, следовательно, возможность присмотреть еще пару объектов для приложения своих сил и знаний. В середине сентября он приобрел в собственность просторное, пыльное, но вполне пригодное для устройства в нем офиса новой компании «Большие надежды» здание на Мэгазин-стрит, всего лишь в нескольких кварталах как от Первой улицы, так и от того района, в котором родился и вырос. В старинном доме прежде был какой-то магазин, а над ним располагались жилые помещения. Металлический балкон нависал над дорожкой, тянувшейся вдоль бокового фасада, и придавал всему зданию особенный колорит.
Да, все шло как нельзя лучше, и настроение у всех было приподнятым. Работы в зале практически закончили. Несколько китайских ковров Джулиена и великолепные французские кресла вернулись на свои места. Высокие напольные часы вновь отсчитывали время.
Естественно, родственники не раз предлагали им оставить «берлогу» в отеле «Поншатрен» и до свадьбы пожить у кого-либо из них, благо выбор домов был достаточно большим. Однако они отказывались, предпочитая наслаждаться комфортом и обществом друг друга в просторном номере с окнами, выходящими на Сент-Чарльз-авеню. Им нравился «Карибский зал» и персонал небольшого уютного отеля, нравился отделанный панелями лифт с нарисованными на потолке цветами и крохотный кафетерий, где они иногда завтракали.
А кроме того, этажом выше по-прежнему жил Эрон, которого они оба успели от всей души полюбить. Если им не удавалось встретиться с ним за чашкой кофе, кружкой пива или хотя бы просто перекинуться парой слов на ходу, день казался прожитым впустую. Происходило ли с ним в последнее время что-то необычное или неприятное, они не знали. Во всяком случае, Эрон ни разу не заикнулся о чем-либо подобном.
К концу сентября похолодало. Тем не менее они часто проводили вечера в саду на Первой улице и, после того как уходили рабочие, допоздна сидели за каким-нибудь из чугунных столиков, потягивая вино и любуясь закатными красками.
Солнце медленно скрывалось за деревьями, и его последние лучи отражались в обращенных на юг окнах мансарды, отчего стекла в них ярко вспыхивали золотым сиянием.
Они наслаждались божественной тишиной, восхищались красотой пышно расцветающей бугенвиллеи, приходили в восторг при виде каждого обновленного уголка усадьбы и строили планы на будущее, стараясь представить, как будет выглядеть особняк и вся территория в целом, когда реставрационные работы наконец завершатся.
Между тем Беатрис и Лили Мэйфейр наперебой убеждали Роуан, что венчание должно состояться непременно в церкви Успения Богоматери и что невеста обязана быть непременно в белом. Естественно, согласно условиям легата, церемония могла проводиться только по католическому обряду. Обязательными считались и все сопутствующие столь масштабному событию атрибуты, а также соответствующие украшения и наряды. Словом, к вящему удовольствию семейства, праздник надлежало организовать на самом высшем уровне. В конце концов Роуан сдалась и, как ни странно, ничуть не жалела об этом.
Что же до Майкла, то он в глубине души просто ликовал.
Происходящее буквально приводило его в трепет. Он и представить себе не мог, что в его жизни может случиться такое чудесное событие. Стоит ли говорить, что он с радостью предоставил Роуан полную свободу действий и право принимать любые решения, касавшиеся предстоящей свадьбы. При одной только мысли о том, что венчание будет столь торжественным и состоится в той самой церкви, где он когда-то прислуживал при алтаре, в душе Майкла поднималась буря восторга.
Погода становилась все холоднее. Они и не заметили, как наступил великолепный, напоенный ароматами октябрь. В какой-то момент Майклу вдруг пришло в голову, что не за горами и Рождество, их первое совместное Рождество, и встретят они его в прекрасном обновленном особняке. А как изысканно можно будет его украсить! Он представил, как засияет свечами двусветный зал, как потрясающе будет выглядеть в нем огромная рождественская елка… Тетушка Вив уже приехала и устраивалась на новом месте, в шикарном кондоминиуме. Она суетилась по пустякам и постоянно ворчала, что ей недостает многих личных вещей, а он обещал непременно слетать за ними в Сан-Франциско. Несмотря ни на что, ей нравилось здесь, ей нравились Мэйфейры.
Да, Рождество… Такое, каким он его себе воображал с незапамятных времен: в шикарном особняке, где сверкает самая красивая в мире елка, а в мраморном камине ярко горит огонь…
Рождество…
Мысли Майкла неизбежно вернулись к Лэшеру, к тому дню, когда тот появился в церкви. Запах хвои и воска свечей причудливым образом смешался в его памяти с явственным ощущением присутствия Лэшера и образом Христа – гипсового младенца Иисуса, с улыбкой глядящего из яслей на прихожан.
Почему Лэшер, стоявший возле самого алтаря, смотрел на Майкла с такой любовью?
Почему все случилось именно так?
У него не было ответов на эти вопросы…
Кто знает, быть может, все это так и останется тайной. Возможно – но только лишь возможно, – что Майкл уже исполнил собственное предназначение, ту самую миссию, во имя исполнения которой ему была возвращена жизнь… А что, если пресловутая миссия и состояла в том, чтобы он вернулся в Новый Орлеан, влюбился в Роуан и счастливо жил с ней в отреставрированном особняке?
Нет, он уверен, что все не так просто. Эта версия лишена всякого смысла. Если жизнь пойдет так и дальше, это будет просто чудом. Таким же чудом, как создание медицинского центра, как желание Роуан родить ребенка, как то, что в скором времени особняк будет полностью принадлежать только им… И таким же чудом, как появление лучезарно улыбающегося ему призрака…

39

«Что ж, придется потерпеть еще раз, – думала Роуан. – Который уже по счету? Кажется, пятый?» Да, родственники устраивали уже пятый праздник по случаю ее помолвки с Майклом. До того был чай у Лили, ланч у Беатрис, скромный обед, организованный Сесилией, и небольшой прием у Лорен в очаровательном старом особняке на Эспланейд-авеню.
И вот теперь они ехали в Метэри, в дом Кортланда, который по-прежнему все называли именно так, хотя он давно уже находился в распоряжении Гиффорд и Райена и они много лет жили в нем вместе со своим младшим сыном – молодым Пирсом. Ясный октябрьский день как нельзя лучше подходил для приема на свежем воздухе. Приглашенных было человек двести.
И не важно, что до свадьбы, назначенной на первое ноября – на День Всех Святых, – оставалось всего десять дней. Мэйфейры не могли так долго сдерживать свои эмоции и слезы, а потому и этот сбор родственников был не последним: предстояла по крайней мере еще одна встреча – за ланчем, место и время которого уточнят позже.
– Зачем нужны все эти сборища? – переспросила Клэр Мэйфейр, в то время как они с Роуан мило болтали, слоняясь в толпе гостей, собравшихся на открытой зеленой лужайке, окруженной аккуратно подстриженными магнолиями, или бродили по просторным, с низкими потолками комнатам особняка, построенного в классическом колониальном стиле из великолепного кирпича. – Дорогая, мы все так долго ждали какого-нибудь события вроде этого!
Чуть раньше темноволосая Энн-Мэри – удивительно милая, искренняя женщина, которая, казалось, была просто очарована медицинскими проектами Роуан, – познакомила ее с десятками людей. Роуан видела их впервые, но все они мало чем отличались от тех, кого она встречала прежде – на похоронах или каких-либо иных семейных сборах.
Описывая Метэри, Эрон дал ему совершенно справедливое определение: типичный американский пригород. С таким же успехом его можно было принять за Беверли-Хиллз или Шерман-Оукс в Хьюстоне. Разве что небо над головой здесь было подернуто дымкой – такое небо Роуан приходилось видеть еще только над Карибским морем, – и дубы, выстроившиеся по краям тротуаров, не уступали по возрасту деревьям Садового квартала.
Сам особняк выглядел шикарно: великолепный загородный дом, заполненный множеством старинных вещей, сохранившихся еще с восемнадцатого столетия. Полы повсюду были застланы коврами, а семейные портреты на стенах красиво обрамлены и подсвечены. Из скрытых в стенах динамиков лились умиротворяющие звуки саксофона Кенни Джи.
Чернокожий официант с совершенно круглой головой и мягким гаитянским акцентом наливал в хрустальные бокалы бурбон и белое вино. Две поварихи, тоже цветные, в накрахмаленной форме, возились возле дымящегося гриля, зажаривая на нем жирных розовых, обильно посыпанных перцем креветок. Все мужчины были в белых костюмах, и на их фоне дамы семейства Мэйфейр в платьях пастельных тонов казались нежными цветами. Несколько малышей увлеченно играли возле маленького фонтана, расположенного в центре травяной лужайки.
Роуан с бокалом бурбона в руке удобно устроилась в белом кресле, стоявшем под сенью самой большой магнолии. К ней то и дело подходили с приветствиями и поздравлениями родственники, и в какой-то момент она вдруг поймала себя на мысли, что сладкий яд всеобщего интереса оказал-таки на нее свое действие: ей нравилось быть в центре внимания и это чувство пьянило сильнее, чем вино.
Чуть раньше в этот же день, в последний раз перед свадьбой примеряя белое платье и фату, Роуан неожиданно для себя обнаружила, что крайне взволнована торжественной процедурой, и в то же время испытала величайшую благодарность к тем, кто едва ли не силой заставил ее пройти через все это.
В этом платье она будет настоящей принцессой, но только до тех пор, пока не завершится пышное празднество… Да, принцессой… Пока часы не пробьют полночь… Даже необходимость надеть на шею изумруд уже не казалась ей чересчур тяжелым испытанием. Она, кстати, несколько раз порывалась рассказать Майклу о таинственном появлении камня, но так и не решилась – и, наверное, это все же к лучшему. С той ужасной ночи фамильная реликвия все время оставалась в футляре – Роуан к ней даже не притронулась.
Было совершенно очевидно, что Майкл в восторге от ее согласия венчаться в церкви. Его родители, так же как и бабушки с дедушками, регистрировали брак в своем приходе, и потому для него предстоящее торжество имело особенное значение. Так стоит ли портить ему настроение? Стоит ли портить праздник им обоим? Если, конечно, этот отвратительный кулон не выкинет еще какой-нибудь фокус. А после того как все закончится и она надежно запрет камень в банковском сейфе, можно будет осторожно рассказать Майклу о том, что произошло тогда. Да, именно так. Это не обман, а всего лишь временная отсрочка.
После той истории ничего особенного не приключалось и никто больше не оставлял странных цветов на ее ночном столике. В предсвадебной суете, в заботах, связанных с реставрацией особняка и приведением в порядок домика во Флориде, где им с Майклом предстояло провести медовый месяц, время летело стремительно и незаметно.
Еще одной приятной новостью стало то, что Мэйфейры с радостью приняли Эрона и с некоторых пор он стал непременным участником всех семейных сборищ. Беатрис, по ее словам, в него просто влюбилась и частенько подшучивала над его привычками старого холостяка и британскими замашками, не забывая каждый раз упоминать о милых вдовушках, в немалом числе имевшихся среди Мэйфейров. Однажды она даже пригласила Эрона на симфонический концерт и явилась туда вместе с Агнес Мэйфейр, одной из престарелых кузин, чей муж скончался за год до этого.
«И как только Эрону удалось добиться такого расположения?» – думала Роуан. Впрочем, она уже знала, что он способен с легкостью очаровать самого Господа Бога на небесах и дьявола в аду. Даже Лорен, чрезвычайно рассудительная и ледяная как айсберг женщина, истинный юрист, кажется, пришла от него в восторг, после того как накануне они встретились за ланчем и практически все время проговорили об истории Нового Орлеана. Понравился Эрон и Райену. Исаак и Уитфилд полюбили его от всей души. А Пирс, узнав, что Эрон много путешествовал по Европе и странам Востока, буквально забрасывал его вопросами.
Кроме того, Эрон стал постоянным и преданным компаньоном тетушки Майкла – Вивиан. У каждого человека, в какой-то момент пришла к выводу Роуан, должна быть в жизни такая вот тетушка Вивиан – нежное, хрупкое существо, неизменно источающее симпатию и ласку и с благоговением внимающее каждому слову своего любимца. Если верить описанию, данному Эроном в истории Мэйфейров, тетя Вив была во многом сродни Дорогуше Милли и мисс Белл.
Несмотря на то что все члены семейства относились к тете Вив с глубочайшим уважением, неустанно кормили и поили ее, приглашая то в один, то в другой дом, переезд дался старушке нелегко. Она с трудом привыкала к новому ритму жизни и быстро уставала от светской болтовни. Вот и сегодня она умоляла позволить ей остаться дома и разобрать наконец привезенные из Сан-Франциско вещи, которых, впрочем, было совсем немного. Она одолевала Майкла просьбами съездить за остальным необходимым и дорогим ее сердцу имуществом, оставшимся в доме на Либерти-стрит, однако он каждый раз по тем или иным причинам откладывал поездку, хотя и он, и Роуан понимали, что когда-нибудь ему все равно придется ехать.
Откровенно говоря, достаточно было увидеть Майкла и тетушку Вив вместе и понаблюдать, сколько терпения и доброты проявляет он в отношениях с пожилой женщиной, как бережно с ней обращается, чтобы полюбить его за одно только это.
– Понимаешь, Роуан, она, собственно, и есть моя семья, – заметил он однажды. – Кроме тетушки, у меня никого нет, все давно умерли. И если бы я не встретил тебя, если бы между нами не возникло то, что возникло, то я наверняка был бы сейчас в Таламаске. Моей новой семьей стал бы орден.
О да, она отлично понимала Майкла. Его замечание вызвало в душе Роуан бурю эмоций и заставило вспомнить об ощущении безраздельного одиночества, которое всего несколько месяцев владело ею самой.
Господи, как ей хотелось, чтобы все шло как надо! Кстати, призрак с Первой улицы давно уже помалкивал и никак себя не проявлял. А что, если и он испытывает то же желание? Или это ангел-хранитель Роуан сделал так, чтобы призрак наконец оставил ее в покое? После возвращения изумруда она в течение многих дней только и делала, что проклинала в душе назойливого дьявола.
Мэйфейры смирились даже с вмешательством Таламаски в дела их семейства. Правда, Эрон весьма туманно объяснил им, что на самом деле представляет собой орден и чем он занимается. Вполне вероятно, что в большинстве своем они поняли лишь, что сам Эрон ученый и путешественник и что историей Мэйфейров его побудило заняться только высокое положение семьи и то, что она принадлежит к числу самых старых и уважаемых на американском Юге.
Им, безусловно, льстило внимание, а кроме того, как можно было не оценить заслуги ученого-историка, сумевшего откопать сведения о божественно прекрасной Деборе, навеки запечатленной на портрете кисти самого Рембрандта, да еще и благодаря изумруду, сверкавшему на груди этой женщины, связать воедино все ниточки и неопровержимо доказать их фамильное родство с нею. Немногие разрозненные подробности, в которые посвятил Мэйфейров Эрон, оказались столь захватывающе интересными, что потрясли до глубины души практически всех, кому довелось их услышать. Святый боже! А они-то всегда считали рассказы Джулиена о шотландских предках не более чем пустыми выдумками выжившего из ума старика!
Беатрис поспешила заказать новый портрет Деборы, точнее, его выполненную маслом копию с фотографии. Она хотела, чтобы в день торжественного приема портрет непременно висел в холле на Первой улице. Поначалу она страшно разозлилась на Райена за то, что он не предложил приобрести оригинал, однако, поразмыслив, поняла, что Таламаска едва ли согласится расстаться с такой реликвией. А когда Райен назвал ей приблизительную цену сделки, вопрос и вовсе отпал сам собой.
В общем, Мэйфейры приняли и полюбили и Эрона, и Майкла, и, конечно, Роуан.
Они полюбили и Дебору.
Даже если кому-то из них было известно, что произошло много лет тому назад между Эроном и Кортландом или между Эроном и Карлоттой, то никто об этом и словом не обмолвился. Не знали они и того, что Стюарт Таунсенд был агентом Таламаски. Таинственная находка в мансарде так и осталась для них загадкой. Более того, все почему-то были убеждены, что тело появилось там по вине Стеллы.
– Наверное, он умер от передозировки опия, – предполагали одни. – А Стелла просто завернула тело в ковер и забыла о нем.
– А может, она его задушила, – высказывали свое мнение другие. – Вспомните, какие сборища она устраивала.
Роуан с удовольствием слушала их разговоры, перемежаемые взрывами смеха. Ее телепатический разум не улавливал даже намека на недоброжелательство – она ощущала лишь исходящую от них доброту и радость в предвкушении большого праздника.
Тем не менее почти каждый из них – особенно это касалось старшего поколения – хранил собственные тайны, и семейные сборы все больше убеждали в этом Роуан. Чем ближе становился день бракосочетания, тем явственнее она ощущала, что грядет нечто необыкновенное.
Родственники постарше заглядывали в особняк на Первой улице не только для того, чтобы полюбоваться обновленными интерьерами или лишний раз выразить свои наилучшие пожелания молодым. Они словно ожидали чего-то и… боялись. Складывалось впечатление, что они не то хотели поделиться с Роуан некими секретами, не то предостеречь ее, не то спросить о чем-то… А возможно, их приводило туда желание испытать ее, проверить ее силы и способности, поскольку сами они, безусловно, таковыми обладали. Никогда еще Роуан не попадала в окружение такого числа людей, которые столь искусно умели скрывать свои негативные эмоции. Но все они при этом, несомненно, относились к ней с совершенно искренней любовью и симпатией. В общем, ей действительно было о чем задуматься.
Иными словами, она не могла исключить вероятность того, что вскоре – быть может, даже сегодня – случится какое-то удивительное событие.
Родственников собралось немало, особенно пожилых. Спиртное лилось рекой. Не подкачала и погода: после нескольких холодных октябрьских дней вновь потеплело, по кобальтово-синему небу неслись облака – пышные, огромные, похожие на грациозные галеоны, скользящие по волнам, то и дело подгоняемые порывами ветра.
Роуан отпила глоток бурбона, с наслаждением почувствовала, как тот слегка обжег горло, а потом теплом разлился где-то ниже, в груди, и поискала взглядом Майкла.
Он по-прежнему – уже, наверное, не менее часа – находился в плену у непобедимой и неутомимой Беатрис и потрясающей красавицы Гиффорд, чья мать принадлежала к числу потомков Лестана Мэйфейра, а отец вел свое происхождение от Клэя. Естественно, мужем Гиффорд был внук Кортланда Райен. Насколько Роуан помнила, в родословной присутствовали еще какие-то ветви семейства, однако уточнить в памяти, какие именно, она не успела, поскольку в этот момент бледные пальцы Гиффорд без видимой на то причины обвились вокруг руки Майкла. Роуан почувствовала, как кровь в ее жилах медленно закипает.
Хотелось бы ей знать, что такого нашли эти женщины в ее любимом, почему держат его возле себя столько времени и, похоже, отнюдь не намерены отпускать. И почему это Гиффорд так нервничает? Бедняжка Майкл. Он совершенно не понимает, что происходит, – сидит, засунув руки в карманы, послушно кивает и улыбается в ответ на шуточки и подкалывания настойчивых дам. Неужели он даже не замечает кокетство в каждом их жесте и огонек возбуждения в каждом брошенном на него взгляде? Неужели он не слышит соблазнительных ноток в их смехе?
Черт! Пора к этому привыкать. Этот сукин сын поистине неотразим – лакомый кусочек для благовоспитанных и утонченных дамочек из высшего света. Этакий телохранитель, с увлечением читающий Диккенса… Стоит ли удивляться, что все они липнут к нему?
Вот, например, вчера он приставил к боковой стене длинную шаткую лестницу и, словно пират по веревочному корабельному трапу, забрался по ней наверх. При виде его Роуан чуть с ума не сошла: мощная грудь обнажена, босая нога переброшена через парапет, волосы развеваются на ветру, рука поднята в приветственном жесте… От такого зрелища у любой женщины быстрее забьется сердце. Даже стоявшая с ней рядом Сесилия не удержалась от замечания.
– Вот это мужчина! – воскликнула она. – Хорош, ничего не скажешь!
– Сама знаю, – тихо пробормотала в ответ Роуан.
В такие моменты ее охватывало неутолимое желание, сдержать которое оказывалось порой очень и очень нелегко. Справедливости ради надо сказать, что и в белом костюме-тройке он выглядел ничуть не хуже.
– Ты хочешь, чтобы я нарядился как человек-мороженое на карнавале? – спросил он Роуан накануне, когда Беатрис потащила его к Перлису покупать этот костюм.
– Что поделать, милый, – ответила она. – Теперь ты южанин.
Обаятельный, соблазнительный… Таких эпитетов можно придумать еще целое море. А проще говоря, ходячая порнография – вот он кто. Достаточно понаблюдать, как он с неизменным карандашом за ухом закатывает рукава рубашки, запихивает под правый отворот пачку «Кэмела» и начинает размахивать руками, споря с кем-нибудь из плотников или маляров, а потом вдруг выставляет вперед ногу и делает резкий жест, словно готов забить челюсть собеседника под самую его макушку.
А чего стоит его купание нагишом в бассейне, после того как все рабочие расходятся по домам! Кстати, никаких призраков он с того раза не видел.
Роуан вспомнилась и поездка во Флориду – та самая, на уик-энд, когда они подыскивали для себя дом. Она застала Майкла спящим на дощатом настиле. На нем были лишь золотые часы и цепочка на шее, придававшие наготе особенный шарм.
Все последнее время Майкл пребывал на вершине блаженства. Он был, наверное, единственным человеком на всей земле, кто любил особняк на Первой улице больше, чем даже сами Мэйфейры. Он был просто одержим этим домом. И пользовался любой возможностью лишний раз заглянуть туда и поработать вместе с мастерами. Причем именно там он все чаще и чаще снимал перчатки.
Слава богу, призраки и духи, кажется, все-таки оставили их обоих в покое. Да и ей пора, пожалуй, прекратить слежку за Майклом и его гаремом и подумать о другом.
Будет лучше, если она обратит внимание на тех, кто собирается вокруг нее: величественная, высокомерная старуха Фелис поудобнее усаживается на стуле, симпатичная и словоохотливая Маргарет-Энн устроилась прямо на траве, суровая и мрачная Магдален, выглядящая гораздо моложе своих лет, тоже стоит неподалеку и молча наблюдает за остальными.
Время от времени кто-либо поворачивает голову и бросает взгляд в сторону Роуан – и в этих взглядах ей чудится некий смутный проблеск не то тайного знания, не то сомнения или вопроса… Однако ощущение слишком мимолетно, чтобы определить его точнее. Но каждый раз этим кем-то оказывается представитель именно старшего поколения: семидесятипятилетняя Фелис, младшая дочь Баркли Мэйфейра, или внучка Винсента Лили, которой, по слухам, уже стукнуло семьдесят восемь, или совершенно лысый Питер, старик со слезящимися, но по-прежнему не утратившими блеск глазами, мощной шеей и на удивление прямой спиной… Питер, кстати, младший сын Гарланда. Он очень стар, недоверчив и подозрителен, но, несмотря на возраст, еще достаточно силен и, конечно же, знает и помнит многое – возможно, гораздо больше, чем другие.
Племянник Питера Рэндалл, как это ни покажется странным, старше дядюшки. Он сидит сгорбившись на скамье, стоящей в самом дальнем углу, и пристально смотрит из-под тяжелых, набрякших век только на Роуан, словно хочет сказать ей нечто очень и очень важное, но не знает, с чего начать.
«Я хочу знать! Я жажду знать все!»  – мысленно кричала Роуан, обращаясь не то к нему, не то ко всем сразу.
В устремленном на нее взгляде Пирса читалось неприкрытое обожание и благоговение. Он был полностью поглощен и буквально заворожен идеей создания медицинского центра и едва ли не в большей степени, чем сама Роуан, горел желанием как можно скорее воплотить мечту в жизнь. Жаль только, что он в какой-то мере утратил прежнюю легкость и непосредственность в общении и выглядел несколько сконфуженным, представляя ей целую вереницу молодых людей, вкратце описывая их родословную и сообщая, чем каждый занимается в настоящее время: «Мы, как известно, семейство потомственных юристов…»; «Чем занимается джентльмен, когда ему не нужно ничем заниматься…» И так далее в том же духе.
Пирс с самого начала показался Роуан очень милым и привлекательным юношей. Он был полон дружелюбия к окружающим и начисто лишен эгоцентризма. Вот почему ей хотелось как-то успокоить его, избавить от смущения.
Она с радостью увидела, что после представления ей того или иного молодого родственника Пирс точно так же знакомил его и с Майклом, причем делал это с удивительной простотой и сердечностью. По правде говоря, все Мэйфейры были очень вежливы и любезны с Майклом. Краем глаза Роуан видела, что Гиффорд все еще остается возле него и неустанно подливает бурбон в его бокал. Но теперь рядом сидела еще и Энн-Мэри, которая настойчиво втолковывала ему что-то, то и дело норовя при этом как бы невзначай потереться о его плечо.
Ладно, хватит переживать по этому поводу. В конце концов, она не в состоянии навеки запереть зверя в клетке и спрятать от посторонних глаз.
Вокруг нее постоянно толпились люди, они собирались группами, потом эти группы распадались, уступая место другим… И все разговоры так или иначе касались особняка на Первой улице, судьба которого, похоже, волновала родственников больше всего.
Всех без исключения искренне радовал тот факт, что реставрационные работы в доме идут полным ходом.
Особняк на Первой улице имел для них поистине историческое значение, и, естественно, они с ужасом наблюдали, как постепенно разрушается семейная реликвия. Они ненавидели Карлотту. Роуан явственно ощущала это в подтексте практически каждого приветствия или поздравления в свой адрес. Она читала это в обращенных на нее взглядах. Наконец-то дом освободился от презренной кабалы. Эта мысль, казалось, владела буквально всеми. Осведомленность родственников относительно последних преобразований, осуществленных в особняке, поражала Роуан. Им были известны даже цветовые гаммы, избранные ею для отделки комнат, хотя сами комнаты никто еще и в глаза не видел.
Ах, как это хорошо, говорили они, что Роуан сохранила всю старую мебель в спальнях. А известно ли ей, что в кровати Карлотты прежде спала Стелла, кровать, стоящая в комнате Милли, еще в незапамятные времена принадлежала великой прародительнице Мэйфейров бабуле Кэтрин, а в той, что находится в большой спальне и вскоре должна стать брачным ложем для Роуан и Майкла, когда-то родился знаменитый дедушка Джулиен?
Что до ее планов строительства клиники, то они, похоже, ни у кого не вызывали возражений. Напротив, почти все с радостью их поддержали, а многие были просто в восторге уже от одного только названия: «Мэйфейровский медицинский центр».
На прошлой неделе, когда Роуан в очередной раз встречалась с Беа и Сесилией, она объяснила им, что самой важной задачей такого центра считает поиск и разработку новых методов лечения и проведение исследований в тех областях медицины, которые до сих пор оставались в стороне и не привлекали к себе внимание ученых. Да, она, безусловно, хочет создать идеальные условия для научных изысканий, однако центр ни в коем случае не станет этакой «башней из слоновой кости». В первую очередь это будет огромная клиника, причем значительная часть ее пациентов получит бесплатное лечение. И если в конце концов Роуан удастся собрать вместе лучших невропатологов и нейрохирургов страны и превратить клинику в самый передовой и комфортабельный центр, способный в комплексе решать наиболее трудные проблемы неврологии, то это будет означать, что ее мечта наконец стала реальностью.
– По-моему, это просто потрясающе! – воскликнула Сесилия.
Кармен Мэйфейр тоже одобрила замысел.
– Давно пора, – сказала она за ланчем. – Компания «Мэйфейр и Мэйфейр» никогда не скупилась в затратах и зачастую выбрасывала на ветер миллионы, но впервые ей предстоит сделать что-то, на мой взгляд, действительно стоящее.
Естественно, все это только начало. Нужно ли говорить, что в перспективе Роуан видела прекрасно оснащенные реанимационные палаты и отделения интенсивной терапии, дома, построенные для родственников особо тяжелых больных, нуждающихся в постоянном уходе. Она мечтала о создании специальной программы обучения, которая даст возможность супругам и детям пациентов активно участвовать в процессе дальнейшей реабилитации близких им людей.
Ее воображение каждый день подсказывало все новые и новые идеи: гуманитарные проекты, которые помогут исправить многие промахи и ошибки традиционной медицины и исключить любые злоупотребления, школы повышения квалификации для медсестер и сиделок…
Иными словами, само название «Мэйфейровский медицинский центр» будет служить синонимом всего лучшего, передового и гуманного в этой сфере.
Да, он непременно станет гордостью всего семейства. Иначе и быть не может.
– Вам принести еще что-нибудь выпить?
– Да, бурбон, пожалуйста. Он великолепен.
До Роуан донесся чей-то смех.
Она отпила глоток и приветливо кивнула Тимми Мэйфейру, который в этот момент здоровался с нею. Следом за ним подошли Бернадетт Мэйфейр, с которой она уже мельком виделась на похоронах, очаровательная Мона Мэйфейр, рыжеволосая дочка Си-Си, и лучшая подружка Моны, ее не то троюродная, не то четвероюродная сестра Дженнифер Мэйфейр, девчонка-сорванец с почти таким же, как у Роуан, низким и хрипловатым голосом.
Бурбон лучше пить охлажденным. Но холодным он ей не нравился. Роуан сознавала, что несколько увлеклась спиртным, однако продолжала потягивать его по глоточку, отвечая на бесконечные тосты, произносимые в разных концах сада, – главным образом в честь возрождения особняка и по случаю предстоящего бракосочетания. Такое впечатление, что иных тем для разговоров не было вообще.
– Роуан, у меня сохранились фотографии еще со времен…
– …А моя мама вырезала и сохранила все газетные статьи…
– Знаете, у меня есть книги о Новом Орлеане, некоторые очень старые. Если вам интересно взглянуть, я могу завезти их в отель…
– …Конечно, мы не станем вам надоедать с утра до ночи, но хотелось бы хоть краешком глаза увидеть…
– Роуан, наши деды и прадеды родились в этом особняке… Все, кого вы здесь видите, являются…
– Как жаль, что Дорогуша Милли не дожила до этого дня… Бедняжка была бы рада увидеть…
– …Целая пачка дагеротипов… И Кэтрин, и Дарси, и Джулиен. Кстати, Джулиен очень любил фотографироваться именно возле входной двери. Есть несколько снимков, сделанных у этой двери…
Входная дверь?..
Мэйфейров становилось все больше и больше. Приехал наконец и старый Филдинг, сын Клэя, – лысый, с тонкой, полупрозрачной кожей и покрасневшими веками. Его подвели к Роуан и усадили рядом с ней.
Не успел старец опуститься на стул, как к нему тут же вереницей потянулась молодежь, чтобы поздороваться и выразить свое уважение, – точно так же, как до того все приветствовали Роуан.
Геркулес, черный слуга-гаитянец, поспешил подать Филдингу бокал с бурбоном.
– Что-нибудь еще, мистер Филдинг? – спросил он.
– Нет, Геркулес, больше ничего не нужно. И никакой еды – меня тошнит от одного ее вида. За свою жизнь я и без того уже съел более чем достаточно.
Говорил он тихо, и голос звучал чуть глуховато, почти как старухин – тогда, в особняке…
– Итак, Карлотты больше нет… – Сказанные мрачным тоном слова были адресованы Беатрис, наклонившейся, чтобы поцеловать его. – Я единственный из стариков, кто еще остался на этом свете.
– Не нужно так говорить. У вас впереди еще целая вечность, – ответила Беа, обдавая Филдинга, а заодно и Роуан нежным цветочным ароматом духов, не менее дорогих, естественно, чем ее шикарное платье из красного шелка.
– Никогда не думала, что вы так уж намного старше меня, – заявила сидящая рядом с Филдингом Лили Мэйфейр, накрывая костлявой ладонью его руку. Седая, с поредевшими волосами, сквозь которые просвечивала кожа головы, и впалыми щеками, она в этот момент действительно казалась почти его ровесницей.
– Так, значит, вы занялись приведением в порядок особняка на Первой улице? – Филдинг повернулся к Роуан. – Вы и этот ваш… жених… Ну и как? До сих пор все шло нормально?
– Да, все идет отлично, – с легкой улыбкой ответила Роуан. – А почему вы об этом спрашиваете?
Филдинг нежно похлопал ее по руке, и от этого прикосновения по всему телу Роуан неожиданно разлилось приятное тепло, словно старик таким образом выразил ей свое благословение.
– Прекрасные новости, Роуан. – Филдинг успел отдышаться после утомительного путешествия от входа до стула, и голос его, по-прежнему тихий, обрел глубину и бархатистую мягкость. Роуан заметила, что белки его глаз с возрастом пожелтели, но вставные зубы сияли первозданной белизной. – Очень рад это слышать. Ведь она много лет никому не позволяла трогать там хоть что-нибудь. – В тоне его проскользнули гневные нотки. – Старая ведьма – других слов не придумаешь.
Среди сидевших слева от Филдинга женщин поднялся негромкий ропот.
– Дедушка! Ради всего святого!.. – Гиффорд тронула его за локоть и одновременно наклонилась, чтобы поднять и повесить на место соскользнувшую со спинки стула трость.
Однако он не обратил внимания на ее восклицание.
– Это правда. Она довела особняк до полной разрухи. Удивляюсь, что его вообще удалось спасти.
– Дедушка, умоляю вас! – в отчаянии повторила Гиффорд.
– Не надо перебивать его, дорогая. Пусть говорит, – вмешалась в разговор Лили, сверкнув глазами в сторону Роуан. Голова ее чуть заметно тряслась, но тонкие пальцы крепко сжимали бокал.
– Никто не сможет заткнуть мне рот, – заявил старик. – Она твердила, что виноват во всем только он , что это он  не позволяет ей что-либо делать. Она верила в его  существование, но использовала его  исключительно в своих целях.
Все вокруг вдруг примолкли и словно теснее сомкнули ряды. Роуан показалось, что даже свет несколько померк. Краем глаза она увидела приближавшуюся к ним темную фигуру Рэндалла.
– Дедушка, мне бы не хотелось, чтобы вы… – вновь начала было Гиффорд.
«А мне бы, напротив, очень этого хотелось…»  – безмолвно возразила ей Роуан.
– На самом деле это она, – продолжал Филдинг, – это она хотела, чтобы дом развалился, она стремилась разрушить все. Удивляюсь, что она вообще не сожгла особняк – как та сумасшедшая экономка из «Ребекки». Я всегда боялся, что рано или поздно она это сделает. Что она сожжет все портреты и фотографии. Кстати, вы видели портреты? Вы видели снимки Джулиена с сыновьями на фоне входной двери?
– На фоне входной двери? Вы имеете в виду ту дверь, что по форме напоминает замочную скважину?
Неужели Майкл услышал? Да, конечно, и теперь он идет сюда, безуспешно пытаясь заставить хоть на минуту замолчать Сесилию, которая непрерывно нашептывает что-то ему на ухо, не замечая озадаченного выражения его лица. И Эрон стоит совсем неподалеку, под магнолией, и не сводит с них внимательного взгляда. Ах, если бы только можно было сделать так, чтобы они его не увидели.
Впрочем, они и так всегда заняты только собой – никто другой их не интересует. В данный момент все их внимание было обращено на Филдинга.
– Расскажите, расскажите ей все, – уговаривала его Фелис и, словно для большей убедительности, несколько раз взмахнула рукой, отчего серебряные браслеты на ее запястье зазвенели, как нежные колокольчики. – Уверяю вас, так будет лучше. Вы хотите знать, что думаю по этому поводу я? По-моему, Карлотта просто стремилась завладеть особняком и править в нем единолично. Она и оставалась в нем хозяйкой до самой своей смерти. Разве не так?
– Да ни к чему она не стремилась, – проворчал Филдинг, презрительно отмахиваясь левой рукой от слов Фелис. – Дом стал для нее проклятием, тяжким бременем. Она только и мечтала, как бы его уничтожить.
– Но какая связь между входной дверью и… – начала было Роуан.
– Дедушка, позвольте мне проводить вас…
– Никуда ты меня не проводишь, Гиффорд. – Решительные нотки сделали голос Филдинга почти молодым. – Роуан переезжает в особняк. А потому я должен кое-что ей рассказать.
– Но только в личной беседе, – заявила Гиффорд.
– Пусть расскажет, дорогая, – возразила Лили. – А нашу беседу вполне можно считать личной. Ведь все мы здесь – Мэйфейры.
– Ей понравится жить в этом доме – он такой красивый, – резко произнесла Магдален. – Чего вы добиваетесь? Вам нужно запугать ее?
Стоявший за спиной Магдален Рэндалл нахмурился, отчего все морщины на его лице сделались особенно глубокими, и, поджав губы, не сводил мрачного взгляда с Филдинга.
– Так что же вы хотели мне рассказать? – спросила Роуан.
– Все это не более чем старинные семейные предания, – вмешался в общий спор Райен. Чувствовалось, что он несколько раздражен происходящим, но старается это скрыть и потому говорит чуть медленнее, чем обычно. – Глупые сказки о двери-портале. Совершенно бессмысленные.
Майкл подошел и остановился позади Филдинга. Эрон тоже приблизился к спорщикам. Однако на них никто не обратил внимания.
– А мне было бы интересно послушать, – сказал Пирс. Он стоял рядом с Рэндаллом, за спиной Фелис, которая уже слегка захмелела и пристально смотрела на Филдинга, чуть покачивая головой. – Мой прадедушка нарисован на фоне этой двери. Я говорю о портрете, что висит в особняке. Они все позировали перед ней – словно сговорились.
– А почему, собственно, вас это вообще удивляет? – спросил Райен. – Что странного в том, что люди позируют художнику на крыльце своего дома? Или вы забыли, что до Карлотты он принадлежал нашему прапрадеду?
– Господи! Ну конечно! – пробормотал Майкл. – Так вот где я видел эту дверь! На портретах! Надо бы рассмотреть их получше…
Райен покосился в его сторону. Заметив это, Роуан поспешила привлечь внимание Майкла и жестом поманила его к себе. Обойдя небольшую группу, Майкл опустился на траву рядом со стулом Роуан, и она положила руку ему на плечо. Все это время Райен не сводил с него пристального взгляда.
– А если вы посмотрите на старые фотоснимки, то и там увидите все ту же дверь – похожую на замочную скважину. Входную дверь…
– Да-да, – перебила его Лили. – Кстати, точно такая же изображена и на фронтоне склепа. Хотя никто не знает, кто это сделал, когда и почему.
– Конечно Джулиен, кто же еще, – негромко, но четко, так, чтобы услышали все, заявил Рэндалл, немедленно обратив на себя взгляды родственников. – И сделано это было отнюдь не случайно: эта дверь имела для него – и для остальных тоже – особое значение.
– Если вы станете пересказывать ей безумные бредни, – сказала Энн-Мэри, – она ни за что не захочет…
– Ничего подобного! – воскликнула Роуан. – Я хочу знать все. Уверяю вас, ничто не сможет помешать нам переселиться в особняк.
– Не уверен, – мрачно прокомментировал Рэндалл.
– Нашли время рассказывать страшные сказки, – с холодным осуждением прошептала Лорен.
– Неужели нам опять придется вытаскивать на свет всю эту кошмарную грязь? – Голос Гиффорд срывался от отчаяния.
Роуан видела, что Пирс озабочен состоянием матери, но он стоял от нее слишком далеко. Зато Райен был рядом. Он взял Гиффорд за руку и что-то шепнул ей в самое ухо.
«Похоже, она готова любой ценой помешать мне узнать правду», – подумала Роуан, а вслух спросила:
– Так в чем все-таки состоит загадка этой двери? Почему она столь важна и почему они позировали именно перед ней?
– Я не желаю больше об этом говорить! – крикнула Гиффорд. – Ну почему, скажите на милость, стоит нам собраться вместе – и мы непременно начинаем копаться в прошлом?!! Не лучше ли подумать о будущем?
– Именно это мы и делаем – заботимся о будущем, – заметил Рэндалл. – И во имя собственного будущего юная леди должна кое о чем знать.
– Прежде всего меня интересует дверь-портал, – настаивала Роуан.
– Что ж, давайте, старичье упрямое, продолжайте! – сердито проговорила Фелис. – Если вы действительно решили заговорить после стольких лет упорного молчания, когда все сидели словно воды в рот набрав…
– Эта дверь с давних времен тесно связана с неким соглашением и обещанием… – начал Филдинг. – Суть связи всегда была окружена строжайшей тайной, передаваемой из поколения в поколение…
При этих словах Роуан посмотрела на сидевшего рядом Майкла. Положив руки на согнутые колени, он не сводил глаз с Филдинга, и даже сверху Роуан отлично видела то же испуганное и смятенное выражение, которое появлялось на его лице каждый раз, когда речь заходила о видении. Опять! В такие минуты Майкл переставал быть похожим на самого себя – он словно превращался в совершенно другого человека.
– По правде говоря, я никогда не слышала ни о каком соглашении или обещании, – сказала Сесилия. – И уж тем более о каком-то там портале!
К их поначалу немногочисленной группе уже успели присоединиться почти все остальные гости, и теперь слушатели стояли в три, а иногда и в четыре ряда. Исаак и Уитфилд пристроились за спиной Пирса…
– Просто они не говорили об этом, – дрожащим и слегка театральным голосом пояснил такой же лысый, как и Филдинг, Питер Мэйфейр, пронзительным взглядом обводя собравшихся. – Это был их секрет, и они не желали с кем-либо им делиться.
– Но кого вы подразумеваете под словом «они»? – спросил Райен. – Моего деда? – От выпитого речь его сделалась слегка невнятной. – Вы имеете в виду Кортланда? – Он торопливо глотнул из бокала.
– Я не желаю… – громким шепотом начала было Гиффорд, но Райен сделал ей знак замолчать.
Филдинг тоже жестом велел ей успокоиться, и во взгляде его, брошенном в ее сторону, промелькнула злость.
– Да, конечно, Кортланд был одним из них, – подтвердил Филдинг. – Об этом знали все.
– Боже! Какие ужасные вещи вы говорите! – сердито воскликнула Магдален. – Я очень любила Кортланда.
– Многие из нас любили Кортланда, – сердито откликнулся Питер. – Я и сам готов был ради него на все. И тем не менее он тоже принадлежал к их числу. Это правда. Так же, как и отец Райена. Пирс-старший входил в их компанию, пока была жива Стелла. И отец Рэндалла тоже. Разве не так?
Рэндалл устало кивнул и медленно отпил глоток бурбона, только что налитого в его бокал темнокожим официантом, который бесшумно и незаметно переходил от одного гостя к другому, по мере необходимости наполняя золотистым напитком их бокалы.
– Что все-таки значат эти ваши «один из них», «принадлежал к их числу» и так далее? – требовательно спросил Пирс. – Всю жизнь только и слышу: «из их числа», «не из их числа», но до сих пор понятия не имею, о чем идет речь! Объясните же наконец!
– Ничего особенного, – ответил Райен. – У них был своего рода светский клуб, объединявший людей одного круга.
– Вечеринки, кутежи и тому подобное… – добавил Райен.
– Все это закончилось вместе со смертью Стеллы, – сказала Магдален. – Моя мама очень дружила со Стеллой и участвовала во многих ее развлечениях. Никаких тринадцати ведьм там не было и в помине! А сплетни о них – вздорная чепуха.
– Тринадцать ведьм? – переспросила Роуан, чувствуя, как напрягся при упоминании о них Майкл.
Скосив взгляд чуть в сторону, она мельком увидела стоявшего на прежнем месте Эрона. Он прислонился спиной к стволу дерева и пристально смотрел в небо, как будто даже и не прислушиваясь к их разговору. Однако Роуан знала, что он отлично слышит каждое произнесенное здесь слово.
– Это тоже часть семейного предания, – пояснил Филдинг. Тон его был холодным, а голос звучал решительно и твердо, словно старик таким образом старался отделить себя от остальных. – Часть предания, рассказывающего о портале и соглашении.
– А в чем заключается суть предания? – настаивала Роуан.
– В том, что все они будут спасены благодаря порталу и тринадцати ведьмам, – сказал Филдинг и посмотрел на Питера. – Так гласило предание, и таково было обещание.
– Все это по-прежнему осталось загадкой, точного ответа на которую Стелла не знала, – покачал головой Рэндалл, – она не смогла до конца разгадать тайну.
– Спасены? – удивился Уитфилд. – Они хотели спасти свои души? Как любые добрые христиане?
– Спасены! Аллилуйя! – прокричала Маргарет-Энн и залпом осушила свой бокал, пролив несколько капелек на платье. – Мэйфейры отправляются в рай! Так и знала, что со всей этой кучей денег кто-нибудь непременно придумает нечто подобное!
– Ты пьяна, Маргарет-Энн, – прошептала Сесилия. – Да и я тоже.
Они чокнулись, приветствуя друг друга.
– Стелла мечтала собрать на своих вечеринках тринадцать ведьм? – уточнила Роуан.
– Да, – подтвердил Филдинг. – Именно к этому она и стремилась. Стелла называла себя ведьмой, как, впрочем, и ее мать, Мэри-Бет, – та никогда не пыталась делать из этого тайну. Она не скрывала, что обладает силой и может видеть того человека.
– Я… Я не позволю… – В голосе Гиффорд отчетливо слышались истерические нотки.
– Но почему?.. Почему всех так пугают эти рассказы? – тихо спросила Роуан. – Почему бы не отнестись к ним просто как к старинному преданию? И кто же он все-таки – тот человек?
Ответом ей было молчание. Родственники то смотрели на нее, то переглядывались между собой, словно ожидая, кто начнет первым. Лорен казалась рассерженной, а в глазах Лили явно читалось недоверие. Они понимали, что Роуан говорит неискренне.
– Вам прекрасно известно, что это отнюдь не «просто старинное предание», – едва слышно прошептал Филдинг.
– И они верили в него. – Гиффорд высоко вздернула подбородок, однако губы ее слегка дрожали. – И вера во всю эту чушь заставляла людей совершать дурные поступки.
– О каких дурных поступках вы говорите? – снова задала вопрос Роуан. – О том, что Карлотта сделала с моей мамой?
– Я говорю о том, что вытворял Кортланд! Вот о чем я говорю! – Гиффорд дрожала уже всем телом и была на грани истерики. Она в ярости уставилась на Райена, потом перевела взгляд на своего сына Пирса и вновь обратила его на Роуан. – И конечно же, о Карлотте тоже. Она предала вашу мать. Боже! Вы так многого еще не знаете!
– Ш-ш-ш, Гиффорд, успокойтесь. Сегодня здесь слишком много выпивки, – прошептала Лили.
– Вам лучше уйти в дом, Гиффорд, – сказал Рэндалл.
Райен взял жену под руку и принялся что-то ей шептать, наклонившись к самому уху. Пирс подошел, чтобы помочь отцу, и они вдвоем повели Гиффорд прочь.
Фелис взволнованно перешептывалась с Магдален. Чуть в стороне от общей группы кто-то из гостей пытался собрать вместе всех детишек и уговорить их поиграть где-нибудь в другом месте.
– Но я хочу знать… – капризно возражала маленькая девочка в платье с фартучком.
– Я хочу знать, – заявила Роуан, – что именно они делали.
– Да, расскажите нам о Стелле, – попросила Беатрис, озабоченно косясь на Гиффорд, которая рыдала, уткнувшись в плечо Райена, в то время как он пытался увести ее как можно дальше от общего круга.
– Они верили в черную магию, – вновь заговорил Филдинг. – Они верили в истинность предания о тринадцати ведьмах и портале, но так и не смогли узнать, что и как следует делать, чтобы добиться цели.
– Но что, по их мнению, могла означать эта легенда? – продолжила свои настойчивые расспросы Беатрис. – Ах, как все это захватывающе интересно! Пожалуйста, расскажите!
– А вы, по обыкновению, поведаете об этом всем знакомым в округе, – заметил Рэндалл.
– А почему бы и нет? – парировала Беатрис. – Неужели вы полагаете, что кому-то из нас угрожает смерть на костре?
Райену наконец удалось уговорить Гиффорд войти в дом. Пирс прикрыл за ними створки французского окна.
– И все-таки мне хотелось бы знать. – Беатрис шагнула вперед и скрестила руки на груди. – Стелла не разгадала загадку. А кто знал точный ответ?
– Джулиен, – сказал Питер. – Мой дед. Он знал. Знал и поделился секретом с Мэри-Бет. Он даже оставил письменное объяснение, но Мэри-Бет уничтожила его записи. Она рассказала обо всем Стелле. А Стелла не смогла понять…
– Стеллу вообще мало что интересовало, – проворчал Филдинг.
– Да, правда. Точнее говоря, вообще ничего, – печально кивнула Лили. – Бедняжка Стелла! Она только и думала что о вечеринках, добывании контрабандного спиртного и своих полоумных приятелях.
– На самом деле она не верила в истинность предания, – добавил Филдинг. – И это главное. Стелле вздумалось поиграть, а когда ситуация вышла из-под контроля, она испугалась и попыталась утопить собственный страх в контрабандном шампанском. Она стала свидетельницей ужасных событий, способных убедить любого, но по-прежнему отказывалась верить рассказам о портале, обещании и тринадцати ведьмах. А потом стало слишком поздно: ни Джулиена, ни Мэри-Бет уже не было в живых.
– Таким образом она разорвала информационную цепочку, да? – спросила Роуан. – Насколько я понимаю, они передали ей секрет вместе с изумрудом и всем остальным?
– Кулон с изумрудом никогда не играл важной роли, – сказала Лили. – Это Карлотта устроила суматоху вокруг него. Суть в том, что нельзя отнять кулон… В общем, он должен оставаться у того, кто его унаследовал. А Карлотта вбила себе в голову, что если ей удастся надежно спрятать изумруд, то она положит конец всем странным событиям. Словом, он послужил поводом к началу одного из великого множества ее совершенно бессмысленных сражений…
– Кроме того, Карлотта знала суть предания о портале и тринадцати ведьмах. – Сделав это заявление, Питер высокомерно взглянул на Филдинга.
– Откуда вдруг такая уверенность? – спросила Лорен. – Карлотта ни разу и словом не обмолвилась о чем-либо подобном.
– Естественно. Зачем ей было болтать о таких вещах? – пожал плечами Питер. – А уверен я потому, что Стелла сама сказала об этом моей матери. О том, что Карлотте все известно, но она решительно отказывается помочь. Дело в том, что Стелла всерьез вознамерилась воплотить в жизнь старое пророчество. Оно, кстати, не имеет ничего общего ни со спасением души, ни со всякими там аллилуйями. Речь идет совершенно о другом.
– Кто это сказал? – резко спросил Филдинг.
– Я сказал, вот кто.
– Ну и что же вам об этом известно? – вкрадчиво заговорил Рэндалл, даже не пытаясь скрыть звучавший в голосе едкий сарказм. – Кортланд сам объяснил мне, что, как только им удастся собрать вместе тринадцать ведьм, откроется портал между мирами.
– Между мирами? – насмешливо переспросил Питер. – Ну и какое отношение, хотел бы я знать, это имеет к спасению души? Кортланду ничего не было известно. Во всяком случае, не больше, чем Стелле. Если бы Кортланд знал обо всем заранее, он помог бы Стелле. Ведь он был там. И я тоже.
– Где это – там? – презрительно поинтересовался Филдинг.
– Неужели на вечеринках у Стеллы? – удивилась Лили.
– Во время своих вечеринок, как вы их называете, Стелла пыталась докопаться до истины, – объяснил Питер. – И я при этом присутствовал.
– Я понятия не имела о том, что вы в этом участвовали! – воскликнула Магдален.
– Но как вы могли там присутствовать? Ведь это было сто лет назад! – недоуменно спросила Маргарет-Энн.
– Ничего подобного, – возразил Питер. – Эти события происходили в тысяча девятьсот двадцать восьмом году. И я действительно был их свидетелем. Отец пришел в ярость, узнав, что мама позволила мне, двенадцатилетнему мальчику, отправиться в дом Стеллы. Кстати, Лорен тоже видела все своими глазами. А ей тогда было всего четыре года.
В подтверждение его слов Лорен лишь слегка кивнула, и глаза ее затуманились от воспоминаний. Однако она промолчала и не приняла участия в разговоре.
– Стелла пригласила к себе тринадцать избранных, – продолжил свой рассказ Питер. – Ее выбор основывался на наших неординарных способностях, ибо все мы от природы в той или иной мере обладали даром экстрасенсов, то есть умели читать чужие мысли, могли видеть призраков или перемещать предметы на расстоянии.
– О да, – все так же презрительно хмыкнул Филдинг. – Уж вы-то, полагаю, наделены всеми тремя способностями сразу. Именно поэтому я всегда выигрываю у вас в покер.
– Никто не мог сравниться со Стеллой, – покачал головой Питер. – За исключением разве что Кортланда – хотя и он был гораздо слабее – да еще, пожалуй, Пирса-старшего. Тот, несомненно, обладал немалыми способностями, но, во-первых, был тогда еще слишком молод, а во-вторых, во всем и полностью подчинялся Стелле. Остальные просто оказались лучшими из тех, кого Стелле вообще удалось найти. Вот почему она не отказалась и от Лорен. Девочка обещала стать сильным экстрасенсом в будущем, и Стелла не желала упустить даже малейший шанс. В общем, она собрала всех нас в особняке и объяснила, что мы должны попытаться открыть портал. Нам предстояло образовать круг и представить себе то, ради чего мы это делаем. И тогда должен был появиться он  – пройти сквозь портал и оказаться рядом с нами. Только после этого он  наконец перестал бы быть призраком и смог бы проникнуть в этот мир.
Несколько минут все молчали. Беатрис во все глаза смотрела на Питера, словно сам он вдруг превратился в призрака. Филдинг тоже не сводил с него пристального взгляда, но в этом взгляде преобладало недоверие, если не откровенная насмешка.
Изрезанное глубокими морщинами лицо Рэндалла оставалось непроницаемым.
– Роуан не понимает, о чем идет речь, – нарушил тишину голос Лили.
– Конечно. И мне кажется, нам следует на этом остановиться, – поддержала ее Энн-Мэри.
– Отлично понимает, – возразил им Рэндалл, глядя в глаза Роуан.
А Роуан, в свою очередь, смотрела только на Питера.
– Что означают ваши слова о том, что он смог бы проникнуть в этот мир? – спросила она наконец.
– Они означают, что он перестанет быть бесплотным духом. Что он получит возможность постоянно существовать в… материальной форме.
Рэндалл по-прежнему не сводил с Роуан изучающего взгляда, как будто старался понять и постичь в ней нечто такое, что до сих пор оставалось для него загадкой.
Филдинг издал легкий смешок – сухой и презрительный.
– Должно быть, это выдумки Стеллы. Отец говорил мне совсем другое. Он утверждал, что все участники соглашения будут спасены. Я слышал, как то же самое он говорил и моей матери.
– А что еще вы узнали от своего отца? – спросила Роуан.
– Боже мой! Роуан! Неужели вы действительно верите в эту чушь? – воскликнула Беатрис.
– Не стоит принимать его слова всерьез, Роуан, – сказала Энн-Мэри.
– Стелла была весьма странной особой, – добавила Лили.
– «Спасены» – именно это слово употребил отец, – настаивал на своем Филдинг. – Все они будут спасены, как только откроется портал. В этом и состояла главная загадка, ответ на которую не смогла найти Мэри-Бет. Она знала не больше других. Карлотта заявляла, что разгадала секрет, но она лгала. Ей хотелось помучить Стеллу. Не думаю, что истина была известна даже Джулиену.
– А вы помните точный текст самой загадки? – подал вдруг голос Майкл.
Филдинг резко повернулся в его сторону. И почти одновременно все взоры обратились на Майкла, словно его присутствие только сейчас заметили. Роуан многозначительно сжала его плечо и придвинулась ближе, как будто намереваясь обнять и тем самым показать присутствующим, что они с Майклом составляют одно неразделимое целое.
– Да. Что конкретно там говорилось? – спросила она.
Рэндалл и Питер переглянулись, а потом оба посмотрели на Филдинга.
Однако Филдинг отрицательно покачал головой:
– Этого я не знал. И, откровенно признаться, никогда не слышал, чтобы кто-то упоминал о каком-либо конкретном тексте. Речь просто шла о том, что, как только тринадцать ведьм соберутся вместе, портал наконец откроется. А в ту ночь, когда умер Джулиен, отец сказал: «Без Джулиена тринадцати никогда не будет…»
– А кто сообщил им о существовании тайны? Тот человек?
Этот невинный, казалось бы, вопрос вновь сделал Роуан центром всеобщего внимания. Даже в глазах Энн-Мэри мелькнуло осуждение, а Беатрис выглядела такой растерянной и потрясенной, словно кто-то на ее глазах осмелился нарушить строжайшие правила этикета. Взгляд Лорен и вовсе был каким-то странным.
– Она даже и понятия не имеет, о чем мы говорим! – воскликнула Беатрис.
– Полагаю, нам следует вообще забыть об этом, – высказала свое мнение Фелис.
– Как это – забыть? – удивился Филдинг. – Почему? А вы не допускаете, что этот человек однажды придет к ней, как приходил к другим? Разве с тех пор что-либо изменилось?
– Вы ее пугаете, – сказала Сесилия. – Честно говоря, и меня тоже.
– Вы имеете в виду того человека, который сообщил им о тайне? – повторила свой вопрос Роуан.
Ответа не последовало.
Ну как ей заставить их заговорить? Как выудить из них все, что им известно?
– Карлотта рассказала мне о том человеке, – наконец сообщила она. – И я его не боюсь.
В саду стояла удивительная тишина. Приближались сумерки. Все гости, за исключением Райена, который увел Гиффорд в дом и пока не вернулся, собрались в один тесный круг. Даже Пирс вновь занял свое место за спиной Питера. А вот слуги куда-то исчезли, как если бы почувствовали, что их присутствие в данный момент нежелательно.
Энн-Мэри взяла бутылку с ближайшего столика и с громким булькающим звуком наполнила свой бокал. К бутылке тут же потянулась еще чья-то рука, потом еще, еще… Однако все взгляды были по-прежнему прикованы к Роуан.
– Вы что, хотите напугать меня? – спросила Роуан.
– Нет-нет, ни в коем случае! – заверила ее Лорен.
– У нас и в мыслях не было ничего подобного! – подтвердила Сесилия. – Мне кажется, что такие разговоры способны все разрушить.
– …В огромном старом темном доме, похожем на тот…
– …Ерунда все это – вот мое мнение…
Рэндалл молча качал головой.
Питер пробормотал что-то вроде «нет-нет, что вы…».
Филдинг смотрел на Роуан пристально и молчал.
И вновь безмолвие будто одеялом окутало всех присутствующих. Так тихо бывает в минуты сильного снегопада. Под кронами невысоких деревьев сгущались тени. В доме включили свет, и отблески его падали на лужайку.
– Кто-нибудь из вас хоть раз видел того человека? – настойчиво продолжала расспрашивать Роуан.
Лицо Питера оставалось мрачным и непроницаемым. Он, кажется, даже не заметил, как Лорен плеснула в его бокал немного бурбона.
– Господи! Мне так хотелось бы хоть разок увидеть его! – воскликнул Пирс.
– И мне тоже, – поддержала его Беатрис. – Я бы не стала пытаться отделаться от него. Напротив, с удовольствием поговорила бы…
– Ох, да замолчите же наконец, Беа, – не выдержал Питер. – Вы сами не понимаете, что говорите. Впрочем, как и всегда.
– Ну вы-то, конечно, все понимаете! – парировала Лили, вступаясь за Беатрис, и добавила: – Идите сюда, Беа, присоединяйтесь к женскому обществу. Когда начинается война, главное – выбрать правильную сторону.
– Вы старый идиот, и я вас ненавижу! – обиженно заявила Беатрис, усаживаясь на траву возле стула Лили. – Хотела бы я посмотреть, что вы станете делать, если этот человек и впрямь появится перед вами!
Питер в ответ лишь слегка приподнял бровь и демонстративно отпил глоток из своего бокала.
Филдинг ухмыльнулся и что-то проворчал себе под нос.
– Я много раз ходил к особняку на Первой улице и часами бродил вокруг ограды в надежде хоть одним глазком посмотреть на того человека, – вновь заговорил Пирс. – Я так мечтал, чтобы он появился – пусть даже на мгновение!
– Святые небеса! – вскрикнула Энн-Мэри. – Вам что, больше нечем было заняться, Пирс?
– Смотри, чтобы твоя мать об этом не узнала, – тихо шепнул Пирсу Исаак.
– Никто из вас не сомневается в том, что он действительно существует, – сказала Роуан. – И я уверена, что кое-кто его все-таки видел.
– И откуда, интересно, такая уверенность? – рассмеялась Фелис.
– Отец говорит, что все это не более чем фантазии и старые сказки, – подал голос Пирс.
– Послушайте, Пирс, – обернулась к нему Лили. – Будет лучше, если вы перестанете воспринимать каждое слово своего отца как библейское откровение, потому что на самом деле они отнюдь таковыми не являются.
– А вы видели его, тетя Лили? – спросил Пирс.
– Видела, – тихо ответила она. – Поверьте мне, видела.
На лицах всех присутствующих отразилось крайнее изумление, и лишь трое самых старших мужчин невозмутимо переглянулись между собой. Левая рука Филдинга чуть дрогнула, как будто он хотел сделать какой-то жест или заговорить, однако ни того ни другого не последовало.
– Да, он существует, – сказал Питер. – Он так же реален, как молния или ветер. – Питер сердито уставился на Пирса, потом вновь перевел взгляд на Роуан, как будто призывая их обоих особенно внимательно отнестись к этим словам, и в конце концов остановил его на Майкле. – Я видел его. Я видел его в тот вечер, когда Стелла собрала нас в особняке. И потом тоже. Видела его и Лили. И Лорен. И вы, Фелис, – я знаю, что это так. А если спросите Кармен, она ответит вам то же самое. Что же вы молчите, Фелис? А вы, Филдинг? Не станете же вы отрицать, что видели его на Первой улице в ту ночь, когда умерла Мэри-Бет! Да почти всем, кто сейчас здесь присутствует – за исключением разве что самых молодых, – так или иначе доводилось встречать его. – Он опять взглянул на Роуан. – Спросите их – и они подтвердят все, что я вам сказал.
В задних рядах тесного круга родственников поднялся громкий ропот. Молодые Мэйфейры – Полли, Клэнси, Тим и многие другие, чьи имена Роуан еще не успела узнать или запомнить, – не встречали призрака и потому не знали, верить услышанному или нет. Маленькая Мона с неизменной ленточкой в волосах стала вдруг решительно пробираться вперед. За ней по пятам следовала более высокая Дженнифер.
– Расскажите, что именно вы видели, – требовательно обратилась к Питеру Роуан. – Ведь не хотите же вы уверить меня в том, что в тот вечер, когда Стелла собрала всех вас вместе в особняке, он вот так взял и просто вошел в дверь.
Питер скользнул взглядом по лицам родственников, чуть дольше задержав его на Маргарет-Энн, потом на Майкле и Роуан. Он словно выжидал и пытался собраться с мыслями. Наконец он взял в руку бокал, залпом осушил его до дна и только после этого начал:
– Он был там – сияющий, мерцающий призрак. Но на какие-то несколько мгновений он вдруг словно материализовался и выглядел точно так же, как любое существо из плоти и крови. Клянусь, я видел это собственными глазами. Я чувствовал тепло, исходившее от него в процессе материализации. И слышал его шаги. Да-да, гулкие и четкие шаги в холле, когда он шел к нам. Он возник пред нами, совершенно реальный, ничем не отличающийся от нормального человека, такого, как вы или я. – Питер вновь взял в руку бокал, отпил из него и еще раз оглядел слушателей. Затем со вздохом продолжил: – А потом он исчез. Как было всегда. И вновь возникло ощущение тепла, запахло дымом, и по дому пронесся ветер, резко всколыхнувший шторы на окнах. Он исчез – не смог удержаться в материальной форме. А у нас недостало сил, чтобы помочь ему в этом. Нас было тринадцать – тринадцать ведьм, как говорила Стелла. И еще четырехлетняя малышка Лорен. Однако мы были не из того же племени, что и Джулиен, Мэри-Бет или бабушка Маргарита, хозяйка Ривербенда. И мы не смогли исполнить задуманное. А Карлотта… Карлотта, которая, несомненно, обладала гораздо большей силой, чем Стелла, – поверьте, я вовсе не преувеличиваю, это правда, – не захотела к нам присоединиться. Она лежала у себя наверху, смотрела в потолок и читала молитвы. По окончании каждой молитвы она обращалась к Святой Деве с просьбой отправить это существо в ад и только после этого переходила к следующей.
Питер поджал губы, мрачно заглянул в свой пустой бокал и чуть встряхнул его, чтобы оставшийся на дне лед поскорее растаял, после чего медленно оглядел всех, включая даже маленькую рыжеволосую Мону, и заговорил вновь:
– Итак, можете записать где угодно: Питер Мэйфейр видел его. Лорен и Лили пусть говорят сами за себя, равно как и Рэндалл. Им тоже есть что рассказать. А пока… Я, Питер Мэйфейр, во всеуслышание заявляю, что видел того человека. И об этом факте вы можете смело поведать своим детям и внукам.
На лужайке опять наступила тишина. Только откуда-то издалека доносился стрекот цикад. Стояло полное безветрие. Постепенно темнело, тени становились все гуще. Из многочисленных окон дома на траву лился желтоватый свет.
– Все правильно, – со вздохом подтвердила Лили. – Он по-прежнему там. Вам действительно следует знать об этом, дорогая. – Она с улыбкой взглянула на Роуан. – Все мы видели его, и не раз. Конечно, не всегда столь же ясно, как в тот вечер, и, как правило, в течение буквально нескольких мгновений.
– Вы тоже были там? – спросила Роуан.
– Да, была, – кивнула Лили. – Но видели мы его не только в тот вечер, но и после. Он часто появлялся на боковой террасе, возле Дейрдре. – Она посмотрела на Лорен. – Мы видели его даже тогда, когда сами того не хотели…
– Не бойтесь его, Роуан. – Голос Лорен был полон презрения.
– Ну конечно, теперь вы уговариваете ее не бояться! – воскликнула Беатрис. – Вы просто суеверные и отсталые чудовища, вот вы кто!
– Не позволяйте им выжить вас из особняка, – быстро проговорила Магдален.
– Ни в коем случае, – поддержала ее Фелис. – А если вам нужен мой совет, то вот он: забудьте старые сказки. Выбросите из головы все эти глупости про тринадцать ведьм и портал. А заодно и мысли о нем. Он всего лишь призрак, и не более того. Быть может, мои слова покажутся вам странными, но они правдивы.
– Он ничего вам не сделает, – с насмешливой улыбкой добавила Лорен.
– Он не сможет, – подтвердила Фелис. – Он подобен легкому ветерку.
– Он призрак, – сказала Лили. – Он был им всегда и останется таковым вовеки.
– И кто знает, – пожала плечами Сесилия, – вполне возможно, что его там давно уже нет. – Заметив устремленные на нее вопросительные взгляды, она добавила: – Но ведь его никто там не видел со дня смерти Дейрдре.
В доме громко хлопнула дверь, и со звоном посыпались разбитые стекла. В задних рядах тесного кружка Мэйфейров началось какое-то движение, люди отходили в сторону, пропуская яростно пробиравшуюся в центр Гиффорд. Руки у нее тряслись, лицо раскраснелось, взмокло от пота и было покрыто пятнами.
– Не сможет?! – Голос ее срывался едва ли не на визг. – Не сможет причинить кому-либо вред?!! Вы хотите убедить ее в этом? Не сможет что-либо сделать? Он? Он, который убил Кортланда?! Да, он убил его, после того как Кортланд изнасиловал вашу мать, Роуан! А вы об этом не знали? Они не сказали вам, Роуан?
– Замолчите, Гиффорд! – прорычал Филдинг. – Немедленно замолчите!
– Кортланд был вашим отцом! – не переставала кричать Гиффорд. – Черта с два он не может ничего сделать! Прогоните его, Роуан! Используйте против него всю свою силу, но только прогоните его! Очистите дом, изгоните из него дьявола! А если потребуется, то… сожгите особняк! Сожгите дотла!..
Со всех сторон зазвучали возмущенные голоса, крики протеста, посыпались негодующие реплики. Прибежавший из дома Райен попытался приструнить жену, но она резко развернулась и влепила ему звонкую пощечину. Все дружно ахнули. Пирс буквально омертвел от такого позора и застыл, беспомощно опустив руки.
Лили резко встала и пошла прочь. Ее примеру последовала Фелис. Она так спешила, что едва не упала, но на помощь подоспела Энн-Мэри, и они вместе покинули лужайку. Остальные замерли на своих местах. Райен вытирал лицо носовым платком, и было видно, что он изо всех сил старается взять себя в руки. Гиффорд по-прежнему стояла рядом с ним. Губы у нее тряслись, пальцы были стиснуты в кулаки. Беатрис несколько раз порывалась броситься к ней, чтобы помочь, но явно не знала, что именно следует делать.
Роуан встала и подошла к Гиффорд.
– Прошу вас, выслушайте меня. – Она старалась говорить как можно спокойнее. – Не бойтесь. Всех нас волнует будущее, а не прошлое. – Она взяла Гиффорд за руки, и та неохотно подняла голову. – Я буду делать только то, что сможет принести пользу всей семье. Только то, что хорошо и справедливо, – вы меня понимаете?
Гиффорд расплакалась, голова ее вновь упала на грудь, волосы растрепались и почти скрыли лицо.
– Только злые и жестокие люди могли быть счастливы в том доме, – сквозь всхлипывания заговорила она. – Они все были злыми, в том числе и Кортланд.
Пирс и Райен обняли ее с двух сторон и попытались увести, однако Роуан не позволила им сделать это, хотя видела, что Райен едва сдерживает гнев.
– Слишком много спиртного, – сказала Сесилия.
Кто-то включил уличное освещение.
Роуан показалось, что Гиффорд вот-вот упадет в обморок, и она поспешила схватить ее за руки.
– Нет-нет, Гиффорд, держитесь. И выслушайте меня.
Она обращалась к Гиффорд, однако на самом деле ее слова были адресованы всем. Лили остановилась неподалеку, рядом с ней была Фелис. Беатрис не сводила с Роуан пристального взгляда. Майкл стоял позади Филдинга и тоже пристально следил за невестой.
– Я внимательно слушала всех вас, – продолжала Роуан, – и многое узнала. А теперь позвольте мне высказать свое мнение. Для того чтобы противостоять этому странному духу и его козням, необходимо понять, что он собой представляет, – увидеть его, так сказать, в истинном свете и во всей широте аспектов. В число этих аспектов входит и наша семья. И мы не должны позволить ему разорвать семейные связи и разрушить нашу жизнь. Если он, как вы утверждаете, действительно существует, что ж, пусть он принадлежит только миру теней.
Рэндалл и Питер смотрели на нее в упор. Чувствовалось, что оба напряжены до предела. Лорен замерла в ожидании. Эрон стоял почти рядом с Майклом и буквально ловил каждое слово Роуан. И только Филдинг холодно усмехался и, казалось, потерял к Роуан всякий интерес. Гиффорд застыла словно в оцепенении.
– Мне кажется, – продолжала Роуан, – Мэри-Бет и Джулиен это понимали. Вот почему я намерена следовать их примеру. И если в особняке на Первой улице перед моими глазами когда-либо возникнет нечто странное, если из тени выйдет какое-либо таинственное существо, ему никогда не удастся нарушить мои планы и затмить то, что для меня в этой жизни гораздо важнее. Надеюсь, все вы понимаете, что я имею в виду.
Гиффорд стояла рядом с Роуан и слушала ее, затаив дыхание. До Роуан постепенно дошло, какой необычной кажется многим сложившаяся ситуация и как странно звучат сейчас ее речи.
И в самом деле, все смотрели на нее в полнейшем изумлении.
Роуан медленно выпустила руки Гиффорд, и та, отступив назад, буквально упала в объятия Райена. Однако глаза ее, неестественно расширенные и совершенно пустые, были по-прежнему обращены на Роуан.
– Я вас пугаю? – спросила Роуан.
– Нет-нет, теперь уже все в порядке, – ответил Райен.
– Да, теперь все хорошо, – подтвердил Пирс.
Гиффорд молчала. Все остальные выглядели смущенными. Роуан повернулась к Майклу и увидела на его лице то же выражение, что и у других: крайнее изумление. Но не только. В глазах его явственно читались так хорошо ей знакомые по прежним временам беспокойство и душевная мука.
Беатрис, пробормотав извинения за все случившееся, встала и повела Гиффорд с лужайки. Райен последовал за ними. Пирс остался стоять, где стоял, – безмолвный и неподвижный, словно статуя.
Лили смущенно оглянулась вокруг, потом подозвала Геркулеса и попросила найти ее пальто.
Рэндалл, Филдинг и Питер не двигались со своих мест. Остальные медленно разбредались кто куда и исчезали в тенях вокруг лужайки. Малышка с лентой в волосах остановилась неподалеку и не отрываясь смотрела на Роуан, ее круглое личико светлым пятном выделялось на фоне темноты. Дженн, девочка постарше, кажется, плакала.
Внезапно Питер схватил Роуан за руку.
– Вы приняли очень мудрое решение, – сказал он. – Позволив себе попасть в плен старых легенд и сказок, вы бы попросту загубили свою жизнь.
– Он прав, – поддержал Питера Рэндалл. – Именно это случилось со Стеллой. И с Карлоттой. Она растратила жизнь впустую. Да, впустую…
Чувствовалось, что Рэндалл чем-то крайне обеспокоен и ему не терпится поскорее покинуть этот дом. Что, собственно, он и поспешил сделать, даже не попрощавшись.
Филдинг обернулся к Майклу.
– Помогите-ка мне встать, молодой человек, – сказал он. – Праздник закончился. Да, кстати, мои поздравления по случаю вашего бракосочетания. Кто знает, быть может, я и доживу до свадебного торжества. Только уж, пожалуйста, не приглашайте на него призрака.
Майкл выглядел совершенно растерянным. Он посмотрел на Роуан, потом на старика, затем очень бережно помог тому подняться со стула и вновь перевел взгляд на Роуан. Лицо его по-прежнему выражало страх и смущение.
Несколько человек из числа молодого поколения Мэйфейров подошли к Роуан, чтобы попрощаться. Они пожелали ей сохранять мужество и не впадать в уныние из-за безумных выходок некоторых членов семейства. Энн-Мэри умоляла ее ни в коем случае не отказываться от намеченных планов.
Легкий ветерок принес наконец долгожданную прохладу.
– Мы все непременно умрем от горя, если вы откажетесь переехать в особняк, – заявила Маргарет-Энн.
– Вы ведь не бросите дом на произвол судьбы? – спросила Клэнси.
– Конечно нет, – улыбнулась Роуан. – Откуда такие абсурдные мысли?
Эрон стоял в стороне и с невозмутимым видом наблюдал за происходящим.
Вернулась Беатрис. Она обрушила на Роуан целый поток извинений за недопустимое поведение Гиффорд и умоляла ее не обращать внимания на подобные выходки и не расстраиваться.
На лужайку постепенно возвращались остальные гости. Они успели отыскать свои оставленные где попало пальто, плащи, сумочки…
Уже совсем стемнело. В воздухе разлилась восхитительная прохлада.
Встреча с родственниками подошла к концу.

Прощание длилось еще около получаса. Все говорили приблизительно одно и то же: просили Роуан остаться, продолжать реставрационные работы в особняке и выбросить из головы старые сплетни…
Райен попросил прощения за поведение Гиффорд и за все ужасные слова, ею сказанные. Естественно, заверил он, их нельзя воспринимать всерьез. Роуан лишь махнула рукой, давая понять, что не сердится.
– Я очень благодарна вам за все, поверьте, это действительно так, – сказала она. – И пожалуйста, забудем об остальном. Мне непременно хотелось услышать семейные предания, узнать мнение о них других членов семьи. И все вы помогли мне в этом.
– Там нет никакого призрака, – заверил Райен, глядя в глаза Роуан, и, не дождавшись ответа, добавил: – В особняке на Первой улице вы будете счастливы. Вы полностью измените этот дом и подарите ему вторую жизнь.
Пожав руку подошедшему к ним Майклу, Райен направился к выходу.
Роуан повернулась, чтобы тоже уйти, и увидела у ворот Эрона, беседующего с Гиффорд и Беатрис. Гиффорд выглядела совершенно спокойной.
Райен стоял чуть в стороне и терпеливо ожидал окончания разговора.
– И пожалуйста, поверьте, вам не о чем волноваться, – уверял Эрон. Британский акцент придавал его голосу поистине неотразимый шарм.
Внезапно Гиффорд вскинула руки и порывисто заключила Эрона в объятия. Он обнял ее в ответ, потом отстранился и галантно поцеловал ей руку. Было заметно, что Беатрис едва сдерживает эмоции. Наконец лимузин Эрона подкатил к краю тротуара, и обе женщины отступили назад. Гиффорд была бледна и выглядела крайне усталой.
– Не волнуйтесь, Роуан, все пройдет отлично, – весело сказала Беатрис. – И не забудьте о завтрашнем ланче. Ваша свадьба будет самой красивой и поистине незабываемой.
– Все хорошо, Беа, – улыбнулась Роуан.
Роуан и Майкл скользнули на заднее сиденье лимузина, а Эрон, по обыкновению, занял свое любимое место – спиной к водителю. Автомобиль медленно отъехал от тротуара.
Влажная духота сумеречного сада осталась позади, и ворвавшийся в окна поток прохладного воздуха доставил Роуан неизъяснимое наслаждение. Она закрыла глаза и несколько раз глубоко вдохнула.
Когда она вновь взглянула в окно, они как раз проезжали мимо протянувшихся вдоль шоссе новых городских кладбищ. Тонированные стекла лимузина лишали открывшуюся перед ней картину красок и тем самым делали ее особенно мрачной. Каким отвратительным и ужасным выглядит мир, когда приходится смотреть на него сквозь эти темные стекла, подумалось Роуан. Ей отчего-то вдруг стало не по себе.
Она повернулась к Майклу и, вновь увидев на его лице знакомое страдальческое выражение, нетерпеливо поморщилась. То, что она сегодня узнала, пожалуй, лишь возбудило ее, но не заставило изменить принятые раньше решения. Откровенно говоря, все случившееся показалось ей захватывающе интересным.
– Ведь ничего же не изменилось, – сказала она Майклу. – Рано или поздно он все равно придет ко мне, чтобы получить желаемое. Но он получит отпор и проиграет битву. Мы стремились раздобыть как можно больше сведений о числе и двери-портале, и мы их получили…
Майкл ничего не ответил.
– Пойми, – настаивала Роуан, – ничего не изменилось. Ни-че-го…
И вновь ответом ей было молчание.
– Да прекрати же ты наконец думать об этом! – воскликнула Роуан, на этот раз довольно-таки резко. – Будь уверен, я никогда не стану собирать вместе тринадцать ведьм. У меня есть дела поважнее. И я вовсе не думала пугать родственников. Наверное, просто не смогла подобрать правильные слова и недостаточно точно выразила собственные мысли.
– Они все неправильно поняли, – пробормотал Майкл, глядя на Эрона, который сидел напротив и невозмутимо наблюдал за ними.
По тону, каким были сказаны эти слова, Роуан догадалась, что Майкл расстроен и очень встревожен.
– О чем ты говоришь? – спросила она.
– Нет никакой необходимости собирать вместе тринадцать ведьм. – Майкл повернулся к ней, и в его голубых глазах замелькали отблески фар проносящихся мимо автомобилей. – Суть загадки вовсе не в этом. Они не в состоянии понять, потому что не знают историю своего семейства.
– Что ты хочешь этим сказать?
Таким взволнованным Роуан не видела его давно – с того самого дня, когда он вдребезги разбивал ужасные сосуды. Она знала, что пульс у него опять зашкаливает, и физически чувствовала, как стучит кровь в его висках. О, как ненавистно было ей это безумное волнение!
– Майкл, пожалуйста, ради всего святого!..
– Роуан, сосчитай своих предшественниц! Этот дьявол ждал появления тринадцатой ведьмы – тринадцатой со времен Сюзанны! И эта тринадцатая ведьма – ты! Считай: Сюзанна, Дебора, Шарлотта, Жанна Луиза, Анжелика, Мари-Клодетт… Потом уже здесь, в Луизиане: Маргарита, Кэтрин, Мэри-Бет… Далее идут Стелла, Анта и Дейрдре… И наконец – ты, Роуан! Тринадцатая ведьма – самая сильная, та, которая может стать для него порталом,  помочь ему пересечь границу между мирами. Ты и есть его портал, Роуан! Вот почему в склепе только двенадцать могил, а не тринадцать… Тринадцатая – это портал.
– Хорошо, пусть так. – Роуан сложила ладони в молитвенном жесте и изо всех сил старалась сохранить спокойный тон. – Но ведь нам это было известно и раньше. Дьявол тоже это предвидел. Он сам сказал тебе, что способен заглядывать далеко в будущее. И что в будущем он видит тринадцатую. Но даже дьявол не может предусмотреть все. Он не знает, кто я на самом деле.
– Нет, он говорил не об этом. Он утверждал, что видит все, до самого конца, что не в моих силах остановить и удержать тебя или помешать ему добиться цели. Он сказал, что терпение его столь же безгранично, как терпение Всевышнего…
– Послушайте, Майкл! – перебил его Эрон. – Дьявол вовсе не обязан говорить вам только правду. Не попадайтесь же в его ловушку. Он играет словами и лжет. Он вас обманывает.
– Да, Эрон, я знаю. Знаю, что дьявол обманывает. Знаю, что он лжив по природе своей. Мне твердили об этом с пеленок. Но бога ради объясните мне тогда, чего он ждет. Почему он позволяет нам изо дня в день спокойно заниматься своими делами, а сам тем временем ожидает благоприятного момента? Эти мысли сводят меня с ума!
Роуан коснулась пальцами его запястья, но, как только Майкл догадался, что она пытается нащупать пульс, он мгновенно отдернул руку.
– Если мне понадобится врач, я скажу. Договорились? – резко бросил он.
Роуан обиженно отодвинулась и отвернулась к окну. Ее самолюбие было уязвлено. Она сердилась на себя за то, что не сумела быть достаточно терпеливой. Ей было больно видеть его в таком состоянии. Она ненавидела собственные страхи и душевные мучения.
Ей вдруг пришло в голову, что, реагируя таким образом, он каждый раз играет на руку тем невидимым силам, которые жаждут обрести над ними контроль, и что, быть может, они избрали для своих козней именно Майкла лишь потому, что он так легко поддается их воздействию. Но разве может она сказать об этом ему? Ни за что! Он почувствует себя оскорбленным, униженным, а ей будет больно видеть его страдания.
Совершенно разбитая, она продолжала сидеть, растерянно глядя на свои безвольно лежащие на коленях руки. Что сказал ему призрак? «И я пребуду во плоти и крови, когда тебя не будет на этом свете»? Да, кажется, такими были его слова. Несмотря на то что ей виден был лишь затылок Майкла, Роуан слышала, как бешено стучит его сердце, и понимала, в каком он сейчас состоянии. «…Когда тебя не будет на этом свете».  Интуиция всегда говорила ей, что от природы Майкл обладает великолепным здоровьем, что он не по годам силен, крепок и энергичен. Но сейчас… Невероятные события последнего времени, стрессы и душевные муки стремительно разрушают его организм.
Господи, как ужасно все обернулось! Страшные тайны, которые открылись им сегодня, способны отравить всю дальнейшую жизнь. А ведь она стремилась совсем не к этому и рассчитывала на прямо противоположный результат. Быть может, не стоило ворошить прошлое? Не лучше ли было прислушаться к мнению Гиффорд и просто насладиться прекрасным приемом на свежем воздухе, приятно провести время в компании родственников, обсуждая с ними планы дальнейшей реставрации дома и детали предстоящей свадебной церемонии?
– Майкл! – Голос Эрона звучал спокойно и мягко. – Он все время лжет и насмехается над вами. Подумайте, какое он имеет право предсказывать что-либо? И какую цель он может преследовать, кроме как обманным путем добиться того, чтобы его предсказания рано или поздно сбылись?
– Но где же он, черт побери? – Чувствовалось, что нервы у Майкла на пределе. – Послушайте, Эрон, может, я хватаюсь за соломинку, но хочу задать вам вопрос. В тот первый вечер, когда я отправился в особняк, как думаете, заговорил бы он со мной, не будь там вас? Почему он показался так ненадолго и исчез, рассеялся словно дым?
– Я могу дать вам великое множество объяснений относительно каждого его появления. Но я отнюдь не уверен, что хотя бы одно из них окажется верным. Главное – относиться ко всему разумно и понять, что он всего лишь обманщик.
– Вот именно, – кивнула Роуан.
– Господи, да что же им еще нужно от меня? – прошептал Майкл. – Я получил все, о чем мог только мечтать: любимую женщину, возможность вернуться домой и жить в особняке, который полюбил с детства. Мы с Роуан хотим ребенка! Что происходит? Он заговаривает со мной, а те, другие, приходят и молчат. Боже! Если бы я только мог избавиться от ощущения, что все предопределено заранее! Ведь то же самое сказал и Таунсенд! Он сказал, что все предопределено и спланировано. Но кем?
– Майкл, ты должен взять себя в руки, – сказала Роуан. – Все идет прекрасно, и в этом прежде всего наша заслуга: мы хозяева своей судьбы, мы будем сами строить собственную жизнь. После смерти старухи все постепенно налаживается. Знаешь, иногда мне кажется, что я делаю именно то, что стремилась сделать моя мать. Возможно, это покажется безумием, но временами я почти уверена, что превращаю в реальность мечты Дейрдре.
Мужчины промолчали.
– Ты слышал, что я сказала сегодня родственникам, Майкл? – продолжала Роуан. – Скажи, ты веришь в меня?
– Обещай мне только одно, Роуан… – Майкл взял ее руку и переплел ее пальцы со своими. – Обещай, что если ты когда-нибудь увидишь это существо, то не станешь скрывать это от меня. Обещай, что непременно расскажешь о его появлении. Непременно…
– Господи, Майкл! Ты ведешь себя как ревнивый муж!
– Хочешь знать, что сказал мне тот старик, когда я провожал его до машины?
– Ты имеешь в виду Филдинга?
– Да. Так вот. Он произнес только одну фразу: «Будьте осторожны, молодой человек». Как думаешь, что бы это значило? Что он хотел этим сказать?
– Черт бы его побрал за такие речи! – прошептала Роуан, неожиданно для самой себя приходя в ярость и отдергивая руку. – Да кем вообразил себя этот негодный старикан?! Как он посмел говорить тебе такие вещи?! Пусть даже не появляется на нашей свадьбе! Он никогда не переступит порог нашего дома!..
Роуан замолчала, буквально захлебнувшись словами от гнева. Горечь захлестнула ее. Ее любовь к Мэйфейрам была поистине всепоглощающей, она полностью им доверяла, упивалась близостью с ними, ощущением, что наконец-то у нее появилась семья… И теперь ей казалось, что Филдинг нанес ей подлый удар в спину, что он предал ее… Роуан разрыдалась. И как назло, в сумочке опять не оказалось носового платка! У нее было такое чувство, что Майкл получил пощечину, что его незаслуженно оскорбили… На самом деле следовало бы повесить этого отвратительного старика, который осмелился…
Майкл вновь попытался взять ее за руку, но она резко оттолкнула его. Она была буквально вне себя от бешенства и к тому же злилась на себя – за непрошеные слезы.
– Вот, Роуан, возьмите. – Эрон протянул ей носовой платок.
С трудом выдавив из себя «спасибо», она приложила платок к глазам.
– Роуан, мне действительно жаль, что так вышло, – прошептал Майкл.
– Ты тоже хорош, Майкл! – воскликнула она. – Неужели ты не в силах противостоять им? Хватит! Пора перестать думать об этих видениях и скакать от радости каждый раз, когда очередной осколок головоломки встает наконец на свое место. Пойми, тебе явилась вовсе не Святая Дева! Это все они, это их козни!
– Нет, Роуан, ты не права.
В голосе Майкла прозвучала такая мука, что сердце Роуан едва не разорвалось от боли. Она не хотела сдаваться, но высказать свои истинные мысли боялась. А он не понимал, что вся его миссия заключалась лишь в том, чтобы заставить ее, Роуан, вернуться в Новый Орлеан, сделать так, чтобы она осталась в этом городе и родила ребенка, который в будущем унаследует легат Мэйфейров. Майкл не понимал, что этот проклятый призрак вполне мог спровоцировать его падение в воду, а потом послать ему видение и организовать чудесное спасение от смерти. Вот почему Артур Лангтри явился ему и умолял бежать, пока не поздно.
Ничего этого Майкл не понимал, а она в глубине души надеялась, что все-таки ошибается в своих предположениях, и потому не осмеливалась даже заикнуться о них.
– Успокойтесь, прошу вас, – мягко произнес Эрон. – Давайте сменим тему. Филдинг, конечно, наговорил много глупостей. Будьте снисходительны к пожилому человеку – он просто хотел выглядеть в ваших глазах более значительным. Эти трое – Рэндалл, Питер и Филдинг – как будто соревновались между собой. Не судите их строго. Поверьте мне, я знаю, что говорю, ибо и сам уже стар.
Негромкий голос Эрона звучал словно умиротворяющая музыка, и Роуан чувствовала, как под его воздействием с души ее постепенно спадает напряжение. Она взглянула Эрону в лицо. Он улыбался. И она невольно улыбнулась ему в ответ.
– Как вы думаете, Эрон, они хорошие люди? – спросила она, демонстративно не обращая внимания на Майкла.
– Очень. Гораздо лучше, чем большинство других. И они любят вас, моя дорогая. Искренне любят. И старик Филдинг тоже. Встреча с вами, быть может, самое значительное событие в его жизни за последние десять лет. Его редко приглашают на семейные праздники. И внимание, проявленное к нему сегодня, доставило старику истинное наслаждение – он просто купался в нем. К тому же вы должны учесть, что, несмотря на все их страшные тайны и секреты, им известно гораздо меньше, чем вам.
– Да-да, – едва слышно откликнулась Роуан. – Вы, как всегда, правы.
Такие эмоциональные всплески никогда не проходили для нее даром. Но если многим людям они помогали расслабиться, то она, напротив, всегда чувствовала себя после них совершенно вымотанной и несчастной.
– Ладно, – уже громче сказала она, – я его прощаю. И даже готова была бы попросить старичка выступить в роли посаженого отца на моей свадьбе, но… Но у меня уже есть кандидат – очень дорогой мне человек и верный друг. – Она промокнула сложенным носовым платком все еще влажные глаза и провела им по губам. – Я говорю о вас, Эрон. Понимаю, что несколько запоздала со своей просьбой, и все-таки… Вы не откажетесь проводить меня к алтарю, Эрон?
– Дорогая моя, это для меня величайшая честь! Ничто не доставит мне большего удовольствия, и я буду счастлив это сделать! – Эрон крепко сжал руку Роуан. – А теперь прошу вас, пожалуйста, забудьте о глупом старике и обо всем, что он вам наговорил.
– Спасибо, Эрон.
Роуан откинулась на спинку сиденья, несколько раз глубоко вдохнула и только потом повернулась к Майклу, которого до сих пор намеренно игнорировала. Он выглядел таким потерянным, что ее вдруг охватила нестерпимая жалость.
– Ну что? Ты успокоился? – спросила она. – Или у тебя уже инфаркт? Ты какой-то неестественно тихий.
Он негромко рассмеялся и мгновенно оттаял. Голубые глаза вновь ярко заблестели.
– Знаешь, – заговорил он, вновь беря Роуан за руку, – в детстве мне казалось, что это просто здорово – иметь собственное фамильное привидение. Мне так хотелось обладать способностью видеть призраков. Я часто думал, как это, должно быть, захватывающе интересно – поселиться в доме, где они обитают…
Слава богу! Перед ней был опять прежний Майкл – веселый, сильный, хотя все еще немного взвинченный. Роуан наклонилась и поцеловала его в чуть загрубевшую, с утра не бритую щеку.
– Прости, я сорвалась. Немного сдали нервы.
– Я тоже прошу у тебя прощения, солнышко. Но ведь старик не желал нам зла. Он просто чуть-чуть не в себе. Они все немного странные. Наверное, виновата ирландская кровь, которая течет в их жилах. Знаешь, мне не часто доводилось иметь дело с ирландцами благородного происхождения, но, полагаю, они такие же психи, как и остальные.
По губам наблюдавшего за ними Эрона скользнула легкая улыбка.
День выдался нелегким, и все они безмерно устали, а последний разговор, казалось, отнял у них последние капли жизненной энергии.
Роуан показалось, что вокруг вновь сгущается мрак. Или виной тому тонированные стекла? Слишком уж они темные.
Она прислонилась головой к мягкой кожаной спинке сиденья и расслабилась. За окнами лимузина мелькали убогие городские дома: деревянные коттеджи, рассчитанные на две семьи, со ставнями на окнах и потемневшей от времени резьбой, низкие, приземистые каменные строения с облупившейся штукатуркой, кажущиеся совершенно чужеродными среди старых дубов и высоких зарослей травы. И тем не менее Роуан нравился этот город. Он был живым, реальным, настоящим, и в сравнении с ним весь внешний блеск и показной лоск ее безупречной Калифорнии превращался в ничто.
Как ей убедить этих двоих в том, что она поступает правильно и не сомневается в своей правоте? Как рассеять их сомнения в том, что никто и ничто не заставит ее отказаться от своей мечты, от своей любви и планов на будущее и что в конечном итоге она непременно победит?
Этот призрак обязательно появится и попытается обрести над ней власть. Он станет соблазнять ее и, подобно деревенским колдуньям, читать свои дьявольские заклинания, ожидая, что она не выдержит, поддастся его уговорам и наконец уступит. Ничего подобного! Этого он не дождется никогда. Сила, которой она обладает, могущество, взращенное и взлелеянное двенадцатью ее предшественницами и полученное ею в наследство от них, позволит навсегда уничтожить дьявола. Число тринадцать станет для него роковым. А дверь послужит вратами ада.
Да, именно вратами ада!
Но Майкл поверит ей, только когда все наконец закончится.
Она не скажет ему больше ни слова.
Роуан вспомнились странные розы, появившиеся вдруг на столике в холле особняка, и тот отвратительный ирис с черной, похожей на разверстую пасть сердцевиной. Ужасные цветы! Но хуже всего был изумруд на ее шее – тяжелый, холодный камень. Она словно вновь ощутила его леденящее прикосновение в темноте. Нет, она никогда не расскажет Майклу об этом. И о многом другом – тоже.
Да, в нем больше мужества и доброты, чем в ком-либо из тех, с кем ей довелось встречаться в жизни. Но сейчас он нуждается в защите, ибо совершенно очевидно, что сам он не в состоянии защитить ни себя, ни ее. И только теперь она вдруг впервые поняла, что в решающий момент может остаться совершенно одна и поддержки ждать будет неоткуда.
Что ж. А разве когда-нибудь было иначе?

Часть 4
Невеста дьявола

40

«Запомню ли я этот день как один из самых счастливых в моей жизни?» – спрашивала себя Роуан. Так повелось, что свадьбы никого не оставляют равнодушными – на всех действует их очарование. Только вот она чувствует сильнее, чем другие, как ей казалось, и потому, что само событие такое необыкновенное, и потому, что происходит оно в патриархальном «старом свете», и потому, что приехала она из мира холода и одиночества, а главное – она ждет не дождется этой свадьбы!
Накануне вечером она пришла сюда, в эту церковь, чтобы помолиться в одиночестве. Майкл удивлялся: неужели она вообще кому-то молится?
– Не знаю, – отвечала она.
Ей хотелось посидеть в темной церкви, подготовленной к свадьбе: белые ленты, банты, красная дорожка в проходе, – и поговорить с Элли, попытаться объяснить ей, почему она нарушила обещание, почему так поступает теперь и что, по ее мнению, должно из всего этого получиться.
Она рассказала о том, что семья настаивала на белом свадебном платье, что она поддалась на уговоры и была очень счастлива, примеряя бессчетные метры белых шелковистых кружев и длинную переливчатую фату. А еще она рассказала о подружках невесты – все как одна из Мэйфейров, разумеется, – и о Беатрис, замужней подруге невесты, и об Эроне, который будет посаженым отцом.
Она все говорила и говорила. Упомянула даже об изумруде.
– Будь рядом, Элли, – просила она. – Ниспошли мне свое прощение. Я так в нем нуждаюсь.
Потом Роуан обратилась мыслями к матери, чью близость ощущала постоянно, а потому в беседе с ней слова были не нужны. Мешали лишь воспоминания о старухе, и она всеми силами гнала их прочь.
Не забыла она и о старых друзьях в Калифорнии, которых обзвонила за последние недели и с которыми чудесно поболтала по телефону. Все они очень порадовались за нее, хотя и не до конца осознали, насколько богата и жизнерадостна эта старомодная сторона, куда ее занесло. Барбара хотела приехать, но в Принсентонском университете уже начался семестр, Дженни уезжала в Европу, что до Мэтти, то ей предстояло со дня на день родить. Несмотря на категорический запрет, все они прислали изумительные подарки. У нее было предчувствие, что вскоре они непременно встретятся и что это произойдет в самом ближайшем будущем – по крайней мере, еще до того, как начнется ее настоящая работа по претворению в жизнь мечты о Мэйфейровском медицинском центре.
Молитвы Роуан завершила не совсем обычным образом: зажгла свечи для обеих своих матерей, а потом еще одну – для Анты. И даже для Стеллы. Как спокойно становится на душе при виде этих крошечных язычков пламени, танцующих перед статуей Девы Марии! Неудивительно, что мудрые католики завели подобный ритуал. Действительно верится, что изящное пламя – живая молитва.
Затем она прошла в ризницу, где Майкл отлично коротал время за приятной беседой со старым добрым священником о былых временах.
Через несколько секунд, в час пополудни, должна наконец начаться свадебная церемония.
Вся в белом, Роуан неподвижно застыла в мечтательном ожидании. Единственной цветной нотой в ее облике был мерцающий зеленоватый блеск изумруда поверх кружева на груди. Даже пепельные волосы и серые глаза казались в зеркале бесцветными. А драгоценное украшение, как ни странно, заставило ее вспомнить о католических статуэтках Иисуса и Марии с ярко раскрашенными сердцами – вроде той, что она в гневе разбила в спальне матери.
Впрочем, все гнетущие мысли были сейчас где-то далеко. Огромный неф церкви Успения Богоматери был забит до отказа. Мэйфейры приехали из Нью-Йорка и Лос-Анджелеса, Атланты и Далласа. Их собралось больше двух тысяч. По проходу в такт величественным аккордам органа одна за другой двинулись подружки невесты: Клэнси, Сесилия, Марианна, Полли и Регина Мэйфейр. Беатрис выглядела блистательно, даже лучше молодых. Шаферы – все, естественно, тоже Мэйфейры и красавцы – готовились взять их под руки. И вот момент настал…
Она вдруг испугалась, что забудет, как правильно переставлять ноги. Но нет, не забыла. Быстро поправила длинную, пышную белую фату, улыбнулась Моне, девочке с букетом, как всегда прелестной, с неизменной ленточкой в рыжих волосах, и взяла Эрона под руку. Под звуки торжественной музыки они вместе проследовали за Моной. Роуан скользила отрешенным взглядом по сотням лиц по обе стороны от себя, даже сквозь белую дымку фаты ослепленная сиянием множества зажженных у алтаря свечей.
Запомнит ли она эту минуту навсегда? Букет белых цветов в руке, теплую, лучезарную улыбку на обращенном к ней лице Эрона и сознание собственной красоты, какое, наверное, бывает у всех невест.
Когда она наконец увидела Майкла, совершенно восхитительного в серой визитке с широким галстуком, на глаза навернулись слезы. Он действительно выглядел великолепно, ее возлюбленный, ее ангел, который с сияющей улыбкой стоял в ожидании у алтаря, сцепив перед собой руки – на этот раз без жутких перчаток – и слегка наклонив голову, словно хотел заслонить свою душу от лившегося отовсюду яркого света. А для нее в этот момент самым ярким светом были его голубые глаза.
Майкл шагнул к невесте. Роуан повернулась к Эрону, и тот, приподняв фату, грациозным движением отбросил ее назад. Плечи Роуан будто окутало мягкое облако, и на нее снизошел долгожданный покой, а по всему телу пробежала дрожь. Впервые в жизни ей довелось участвовать в церемонии, освященной веками. Фата, убранная с лица, казалась не символом чистоты и скромности, а символом одиночества. Эрон вложил ее руку в руку Майкла.
– Береги ее, Майкл, – прошептал он.
Она закрыла глаза, желая навечно продлить это ощущение, а затем медленно окинула взглядом сверкающий алтарь, где в несколько рядов стояли изумительные деревянные скульптуры святых.
Едва священник начал произносить традиционные слова, глаза Майкла тоже подернулись влагой и Роуан ощутила его дрожь. Он сильнее сжал ее локоть.
Роуан опасалась, что голос подведет ее. Утром у нее случился небольшой приступ дурноты – возможно, от волнения, – и вот теперь голова снова слегка закружилась.
Однако в эти минуты покоя и отрешенности Роуан вдруг поймала себя на мысли, что сам обряд словно наделяет их с Майклом огромной энергией, создавая вокруг невидимый щит. Ее старые друзья – да и она вместе с ними – когда-то посмеивались над подобными вещами. Но теперь, оказавшись одной из центральных фигур церемонии, она наслаждалась каждым мигом и широко распахнула сердце навстречу охватившей все ее существо благодати.
Наконец зазвучала по традиции включаемая в официальную клятву цитата из старинного легата Мэйфейров:
– …Ныне и вовеки в общественной и частной жизни, перед семьей и всеми людьми именоваться во всех без исключения качествах только Роуан Мэйфейр, дочь Дейрдре Мэйфейр, каковая была дочерью Анты Мэйфейр, в то время как твой законный муж будет носить собственную фамилию…
– Да.
– Итак, берешь ли ты этого мужчину, Майкла Джеймса Тимоти Карри…
– Да.
Последние слова эхом отозвались под высоким сводчатым потолком – и все завершилось. Майкл повернулся и заключил Роуан в объятия. В уютной темноте их гостиничной спальни он делал это тысячи раз, и все же каким изумительным оказался традиционный поцелуй на глазах у всех… Она закрыла глаза и полностью подчинилась его волшебной силе. Все присутствующие застыли в молчании.
В наступившей тишине она услышала шепот:
– Я люблю тебя, Роуан Мэйфейр.
– Я люблю тебя, Майкл Карри, мой архангел, – ответила она и, прижавшись к нему как можно теснее, не обращая внимания на его накрахмаленную отутюженность, поцеловала его еще раз.
Прозвучали первые аккорды свадебного марша – громкие, резкие, полные величавой торжественности. По церкви пронесся оживленный шум. Роуан повернулась лицом к огромному собранию и, взяв под руку Майкла, быстрым шагом двинулась по длинному проходу, освещенному пробивавшимися сквозь витражи лучами солнца.
С обеих сторон она ловила улыбки, кивки, взволнованные взгляды, будто охватившая ее безграничная радость разлилась и по всей церкви.
Только когда они садились в лимузин под оглушительный хор приветствий и пожеланий и устроенный Мэйфейрами настоящий ливень из риса, Роуан вдруг вспомнила другую церемонию, прошедшую в этой же церкви, и траурную кавалькаду блестящих черных машин.
«А теперь мы едем по тем же самым улицам», – думала она. Окутанная белым шелком, она уютно примостилась возле плеча Майкла, а он целовал ее снова и снова, нашептывал все те чудесные глупости, которые молодые мужья должны нашептывать женам: что она красавица, что он обожает ее, что никогда не был так счастлив, что лучшего дня в жизни быть не может. Но важно было не то, что он говорил, а то, что чувствовал: огромное счастье.
Роуан откинулась на сиденье, по-прежнему прижимаясь к его плечу, с улыбкой закрыла глаза и принялась вспоминать все важные вехи своей жизни: вручение дипломов в Беркли, первый рабочий день в больнице в качестве штатного врача, первое появление в операционной и слова, впервые услышанные по окончании самостоятельной операции: «Молодчина, доктор Мэйфейр, можете зашивать».
– Да, самый счастливый день, – прошептала Роуан. – И он только начинается.

Сотни гостей толпились на траве под большими белыми тентами, натянутыми над садом, бассейном и лужайкой возле флигеля. Расставленные перед домом столы под белыми скатертями ломились от роскошного южного угощения: вареные раки, креветки по-креольски, джамбалайя, печеные устрицы, жареная рыба с кайенским перцем и даже всеми любимая красная фасоль с рисом. Официанты в нарядных ливреях разливали шампанское по высоким бокалам. Бармены смешивали коктейли на любой вкус – стойки с большим ассортиментом напитков были и в зале, и в столовой, и возле бассейна. Причудливо разодетые ребятишки всех возрастов играли среди взрослых, прятались за расставленными на первом этаже пальмами в кадках, а то вдруг, к явному стыду родителей, принимались с пронзительными воплями носиться ватагами вверх и вниз по лестнице, заявляя, что видели «призрака».
Под белым шатром на передней лужайке рьяно и весело играл диксиленд, но оживленные разговоры временами заглушали даже музыку.
Майкл и Роуан несколько часов простояли в зале, спиной к большому зеркалу, приветствуя Мэйфейров, пожимая руки, выражая благодарность, терпеливо выслушивая все родословные и прослеживая родственные связи – прямые и дальние.
Благодаря усердию Риты Мей Лониган на свадьбу пришли многие из старых школьных приятелей Майкла. Они образовали собственный кружок поблизости от молодых и жизнерадостно обменивались затертыми футбольными байками. Рита Мей сумела откопать даже пару родственников, связь с которыми была давно утрачена: милую старушку по имени Аманда Карри (с ней у Майкла были когда-то очень теплые отношения) и некоего Франклина Карри, который учился с отцом Майкла.
Если кто и радовался всему происходящему больше, чем Роуан, то это Майкл – и он в отличие от жены был гораздо менее сдержан. Беатрис по крайней мере дважды с интервалом в полчаса подходила к нему с горячими объятиями, и каждый раз Майкл смущенно смахивал одну-две слезинки. А еще он был тронут той любовью, с какой Лили и Гиффорд приняли тетушку Вивиан под свое крыло.
Это было чрезвычайно эмоциональное время для всех. Мэйфейры из разных городов обнимали родственников, с которыми не виделись годами, обещая чаще наведываться в Новый Орлеан. Некоторые договаривались провести неделю-другую с той или иной ветвью семейства. Каждую секунду срабатывали фотовспышки, сквозь пеструю толпу прессы медленно прокладывали себе дорогу люди с черными громоздкими видеокамерами.
Наконец поток прибывших на прием иссяк, и Роуан получила возможность побродить среди гостей, убедиться, что праздник удался, и одобрительно оценить работу тех, кто обслуживал банкет, то есть заняться прямыми обязанностями хозяйки, которыми, как ей казалось, не следовало пренебрегать.
Легкий ветерок развеял дневную жару. Кое-кому из гостей по тем или иным причинам пришлось уйти пораньше. Однако в бассейне визжали и брызгались полуголые, в одних лишь трусиках, малыши. Рядом с ними оказались и несколько подвыпивших взрослых, которые прыгнули в воду в полном облачении.
Официанты выкладывали на подогретые блюда новые горы еды и без устали открывали ящики с шампанским.
Человек пятьсот (или около того), кого Роуан успела узнать лично – своего рода костяк клана Мэйфейров, – вполне здесь освоились: одни, присев на ступени лестницы, безмятежно болтали, другие осматривали комнаты второго этажа, восхищаясь чудесными переменами, третьи бродили возле столов с выставленными на всеобщее обозрение дорогими свадебными подарками.
Всех приводил в восхищение отреставрированный дом: и стены зала, выкрашенные в нежный персиковый цвет, и бежевые шелковые портьеры, и темно-зеленые строгие тона библиотеки, и сияющая белизной деревянная отделка. Все глазели на старые портреты: после реставрации, в новых рамах, они были аккуратно развешаны по всему залу и комнатам первого этажа. Особое внимание привлекал портрет Деборы над камином в библиотеке. Лили и Беатрис устроили Филдингу экскурсию по дому: отвезли его наверх в старом лифте, чтобы он мог осмотреть каждую комнату.
Питер и Рэндалл устроились в библиотеке со своими трубками, затеяв спор о различных портретах, датах их написания и авторах. А еще их интересовал вопрос, какова будет цена творения Рембрандта, если Райен попытается его выкупить.
С первыми каплями дождя оркестр перешел в дом, в дальний конец зала. Китайские ковры свернули, и молодежь принялась танцевать, многие ради удобства даже сняли обувь.
Играли чарльстон. Зеркала дрожали от неистового рева труб и безостановочного топота.
Перед глазами Роуан мелькало множество разгоряченных и взволнованных лиц, и на какое-то время она потеряла из виду Майкла. Лишь на несколько минут ей удалось укрыться от толпы в дамской туалетной комнате, куда вела дверь из библиотеки. Пробегая мимо Питера, пребывавшего в одиночестве и, кажется, начавшего уже клевать носом, она махнула ему рукой.
Роуан заперла дверь и постояла в тишине, стараясь унять сердцебиение и внимательно разглядывая собственное отражение в зеркале.
Она показалась себе усталой, поблекшей, совсем как букет, который ей предстояло позже бросить через перила лестницы. Помада стерлась, лицо побледнело, но глаза сияли, не уступая блеску изумруда. Она осторожно дотронулась до него, слегка поправила, потом опустила веки и мысленно представила себе портрет Деборы. Все-таки правильно, что она надела фамильную реликвию. Правильно, что празднует свадьбу так, как того ожидали родственники. Она снова взглянула на себя в зеркало, стараясь навсегда сохранить в памяти эту минуту, словно дорогую сердцу фотографию, спрятанную между страницами дневника.
Этот день… среди них… когда все собрались…
И даже когда она открыла дверь и увидела Риту Мей Лониган, тихо рыдающую на плече Питера, это нисколько не омрачило ее счастья. Ей даже доставило удовольствие слегка похлопать Риту по руке и сказать: «Да, я сама сегодня часто вспоминаю Дейрдре». Потому что это была правда. Она и в самом деле испытывала радость при мысли о Дейрдре, Элли и даже об Анте, оттого что отделила этих женщин от трагедий, поглотивших их, и прониклась к ним всем сердцем.
Возможно, холодной, рассудочной частью своего ума она понимала, почему некоторые пренебрегли семейными традициями и отправились на поиски эффектного и хрупкого мира Калифорнии, где она выросла. Но теперь она испытывала к ним жалость, жалость ко всем, кто так и не узнал этого странного чувства единения со столь многими людьми одной фамилии и рода. Элли, несомненно, поняла бы ее.
Неспешно вернувшись в зал, к грохоту оркестра и веселящимся гостям, Роуан поискала глазами Майкла и внезапно увидела, что он в одиночестве стоит у второго камина, уставившись куда-то в пустоту поверх голов. Ей были знакомы это выражение лица и румянец волнения на щеках, а главное – немигающий взгляд, приклеенный к какому-то далекому, скорее всего случайному предмету.
Она подошла к Майклу, но он едва ли обратил на нее внимание и, похоже, не слышал, как она прошептала его имя. Роуан попыталась определить, что именно привлекло его внимание, однако увидела только танцующие пары и сверкающие капли дождя на окнах.
– Майкл, что случилось?
Он не шелохнулся. Роуан подергала мужа за рукав, затем очень нежно повернула лицом к себе и, глядя прямо в глаза, четко повторила его имя. Он резко отвернулся и вновь устремил взгляд куда-то вдаль. Но, судя по всему, на этот раз ничего не увидел. Что бы это ни было, оно исчезло. Слава богу!
На лбу и верхней губе у него блестели капельки пота. Волосы были влажными, как будто он только что вернулся с улицы, хотя, конечно, он никуда не выходил. Роуан приникла к мужу и положила голову ему на грудь.
– Что это было, дорогой?
– Ничего, пустяки… – пробормотал он, с трудом переводя дыхание. – Мне показалось… Я увидел… Впрочем, не важно. Все исчезло.
– И все-таки? Что это было?
– Ничего. – Он взял ее за плечи и грубовато поцеловал. – Ничто и никто не испортит нам этот день, Роуан. – Голос его звучал сдавленно. – Ничего безрассудного или странного.
– Не отходи от меня, – попросила она, – не оставляй больше одну.
Она потащила Майкла из зала обратно в библиотеку, а оттуда в туалетную комнату, где им никто не мог помешать. Под приглушенный шум гостей и доносившуюся издалека музыку она нежно обняла мужа и почувствовала, как неистово бьется в его груди сердце.
– Все хорошо, милая, – наконец произнес он, успокоив дыхание, – честно, все хорошо. То, что я вижу, абсолютно ничего не значит. Не волнуйся, Роуан. Прошу тебя. Это как образы. Я улавливаю образы того, что случилось давным-давно, только и всего. Ну же, посмотри на меня. Поцелуй меня. Я люблю тебя. И это наш день.

День клонился к вечеру, но праздничное веселье продолжалось. Под пьяные восторженные крики и вспышки фотокамер молодые наконец разрезали свадебный торт. Официанты принялись разносить подносы со сластями. Электрокофейники вовсю кипели. Во всех углах, на кушетках, вокруг столов Мэйфейры вели задушевные беседы друг с другом. За окнами лил дождь. Гром то накатывал с рокочущей яростью, то отступал. Барменам работы хватало, так как большинство собравшихся по-прежнему не лишали их своего внимания.
Поскольку Роуан и Майкл отправлялись в свадебное путешествие во Флориду только на следующий день, было решено, что невесте все-таки следует бросить с лестницы букет именно сейчас. Поднявшись до середины и взглянув на море людей, плотно обступивших со всех сторон лестницу, на обращенные к ней радостные, исполненные доброжелательности лица, Роуан закрыла глаза и подбросила букет в воздух… Невообразимый визг, шум, толкотня… И вот наконец под ликующие возгласы молоденькая красавица Клэнси Мэйфейр подняла букет над головой. Демонстрируя всем свою особую радость по поводу такого везения, ее обнял Пирс.
«О, вот как? Так, значит, Пирс и Клэнси…» – подумала Роуан, спускаясь вниз. А ведь она ничего не замечала. Даже не догадывалась. Но теперь-то сомневаться не приходилось – достаточно было увидеть, как они вместе выскользнули из толпы.
Питер стоял возле камина в дальнем конце зала и с улыбкой наблюдал за происходящим, в то время как Рэндалл и Филдинг были увлечены горячим спором по поводу того, кто восседал на вот этом стуле с гобеленовой обивкой сколько-то там лет назад…
Прибыл новый оркестр. Заиграли вальс, и первые звуки милой старомодной мелодии вызвали общее ликование. Кто-то притушил огни, и весь зал погрузился в мягкий розовый свет. Пожилые пары начали танцевать. Майкл тут же повел Роуан на середину зала. Это была еще одна восхитительная минута, полная нежности и счастья, как та музыка, что увлекала их за собой. Вскоре все пространство вокруг них заполнили танцующие пары. Беатрис танцевала с Рэндаллом, тетушка Вивиан – с Эроном. Молодежь не усидела на месте и вскоре присоединилась к старшему поколению. Даже маленькая Мона танцевала со стариком Питером, а Клэнси кружила с Пирсом.
Если Майкл и видел перед тем что-то безобразное, неприятное, то виду не подавал. Его преданный взгляд был неотрывно устремлен на Роуан.
Пробило девять. К этому времени кое-кто из Мэйфейров уже успел пустить слезу, не то дойдя в разговоре с давно потерянным родственником до какого-то чрезвычайно важного события или трогательного признания, не то по причине обыкновенного нервного перенапряжения, вызванного чрезмерным увлечением спиртным и танцами. Роуан сама точно не знала. Только ее ничуть не удивило, что Беатрис всхлипывает на кушетке рядом с Эроном, который обнимает ее за плечи, а Гиффорд уже несколько часов объясняет нечто, видимо, очень важное терпеливо и удивленно внимающей ей тетушке Вив. Лили затеяла шумную перебранку с Питером и Рэндаллом, с издевкой обозвав их «ископаемыми, которые помнят Стеллу».
Рита Мей Лониган не переставала рыдать до самого ухода, и муж, Джерри, так и повел ее, горько обливающуюся слезами, домой. Аманда Карри, покидая праздник вместе с Франклином Карри, тоже устроила слезное прощание.
К десяти часам толпа уменьшилась до двухсот человек. Роуан сбросила белые атласные туфли на высоких каблуках и устроилась в кресле с подголовником возле камина, подобрав под себя ноги и подвернув повыше длинные рукава платья. Она курила и слушала Пирса, который рассказывал о своей последней поездке в Европу. Она даже не могла припомнить, куда подевалась ее фата. Скорее всего, фату унесла Беа, когда вместе с Лили отправилась готовить свадебные покои. Интересно, что бы это значило? Ноги гудели сильнее, чем после восьмичасовой операции. Очень хотелось перекусить, но на столах остались только десерты. От сигареты начало мутить, и Роуан затушила ее.
Майкл и старый седовласый священник их прихода оживленно о чем-то совещались в другом конце зала. Оркестр перешел от Штрауса к более современным, всеми любимым душещипательным мелодиям вроде «Голубой луны» или «Теннесси-вальса». Кое-кто из гостей даже напевал под музыку. Свадебный торт съели до последней крошки, за исключением, конечно, кусочка, который по сентиментальному обычаю следовало сохранить на память.
В дверь хлынули многочисленные представители нью-йоркского семейства Грейди, родственники по линии Кортланда, наполнив дом громогласными извинениями из-за задержки в пути. Все кинулись к ним здороваться. Роуан, принимая от новых гостей поцелуи, извинялась за свой неприглядный вид. А в дальней столовой большая компания, собравшаяся там, чтобы сфотографироваться, затянула песню «Моя дикая ирландская роза».
В одиннадцать Эрон подошел к Роуан с прощальным поцелуем: он должен был отвезти тетушку Вивиан домой. Пожелав новобрачным счастливого пути в Дестин, он добавил, что в случае необходимости его можно найти в отеле.
Майкл проводил Эрона и тетю Вив до дверей. Старые приятели тоже наконец ушли, чтобы продолжить веселье в баре на Ирландском канале, но предварительно взяли с Майкла обещание, что он обязательно пообедает вместе с ними через пару недель. А лестница была по-прежнему забита оживленно болтающими парочками. В кухне официанты «соображали что-то на скорую руку» для опоздавших к столу Грейди.
Наконец с места поднялся Райен, потребовал тишины и объявил, что праздник закончен. Все должны найти свои туфли, плащи, сумочки, прочие пожитки, уйти и оставить молодых вдвоем. Он подхватил с подноса, который как раз проносил мимо официант, новый бокал шампанского и провозгласил:
– За молодых! За их первую ночь в этом доме.
Снова раздались аплодисменты, послышались радостные выкрики. Все кинулись к подносам, и тост повторился стократно, когда бокалы со звоном сомкнулись.
– Да благословит Бог все в этом доме! – объявил священник, который как раз собрался уходить. И десятки голосов вторили ему.
– За Дарси Монехана и Кэтрин, – воскликнул кто-то.
– За Джулиена и Мэри-Бет!.. За Стеллу!..
Прощание, как издавна повелось в этой семье, заняло больше получаса: поцелуи, обещания собраться, новые разговоры, затевавшиеся на полпути от туалетной комнаты до входной двери, на крыльце, на дорожке, ведущей к воротам.
Тем временем нанятая прислуга разбрелась по комнатам, чтобы собрать последние стаканы и салфетки, поправить диванные подушки, проверить, все ли свечи погашены, расставить по местам букеты цветов, которые до этого украшали банкетные столы, и вытереть оставшиеся кое-где винные лужицы.
Наконец все было сделано. Последним уходил Райен, ибо ему было вменено в обязанность расплатиться с прислугой и убедиться, что все в идеальном порядке. Дом был почти пуст.
– Доброй ночи, мои дорогие, – сказал он, и высокая входная дверь медленно закрылась.
С минуту Роуан и Майкл смотрели друг на друга, и вдруг дружно расхохотались. Майкл подхватил ее на руки и покружил, а затем осторожно поставил обратно на пол. Роуан всем телом прильнула к мужу и прижалась головой к его груди – любимая поза, уже вошедшая у нее в привычку. Она даже ослабела от смеха.
– Мы сделали это, Роуан! – сказал он. – Именно так, как следовало. Мы сделали это! А теперь все, слава богу, позади.
Она продолжала беззвучно хохотать, охваченная восхитительной усталостью и в то же время приятным волнением. И тут начали бить часы.
– Послушай, Майкл, – прошептала она, – уже полночь.
Он щелкнул выключателем, свет погас, и новобрачные, взявшись за руки, торопливо поднялись по темной лестнице.
Коридор на втором этаже утопал во мраке – светился лишь проем одной из распахнутых дверей. Эта дверь вела в их спальню. Они молча подошли к порогу.
– Ты только посмотри, Роуан, что они сделали! – воскликнул Майкл.
Беа и Лили потрудились на славу.
На каминной полке между двумя серебряными канделябрами стоял огромный букет благоухающих роз.
На туалетном столике на серебряном подносе их поджидало шампанское в ведерке со льдом и два бокала.
Кровать тоже была приготовлена: кружевное покрывало откинуто, подушки взбиты, а мягкий белый балдахин отведен назад и привязан к массивным столбикам у изголовья.
На одной стороне кровати были красиво сложены нарядная ночная рубашка и белый шелковый пеньюар, а на другой – пижамная пара из белого хлопка. Девственную чистоту подушек подчеркивала роза, перевязанная ленточкой, а на маленьком столике справа от изголовья стояла свеча.
– Как мило, что они обо всем позаботились, – прошептала Роуан.
– Вот и настала наша свадебная ночь, – откликнулся Майкл. – Только что пробило двенадцать. Наступил час ведьмовства, дорогая, и он принадлежит лишь нам двоим.
Они снова переглянулись и тихо рассмеялись, заражая весельем друг друга, не в силах остановиться. Оба сознавали, что безумно устали и сил хватит лишь на то, чтобы упасть на кровать и забраться под одеяло.
– Что ж, прежде чем рухнуть в постель, давай хотя бы выпьем шампанского, – предложила Роуан.
Майкл кивнул, отшвырнул в сторону визитку и принялся развязывать галстук.
– Вот что я тебе скажу, Роуан, нужно действительно очень любить кого-то, чтобы вырядиться в такой костюм!
– Ладно тебе, Майкл, здесь все так делают. Ну-ка, расстегни мне молнию, пожалуйста.
Она повернулась к нему спиной. Твердая скорлупка корсета разошлась в стороны, и платье свободно упало к ногам. Роуан сняла изумруд и небрежно положила его на край каминной полки.
Наконец все было снято и убрано. Молодые уселись на кровати, чтобы выпить шампанского, – как и положено, оно пенилось через край и оказалось сухим, очень холодным и вкусным. В отличие от Роуан, облачившейся в ночную рубашку, Майкл не стал надевать пижаму и остался обнаженным. Естественно, они не в силах были удержаться от взаимных ласк и вскоре, забыв об усталости, поддались очарованию мягкого света и угодили в маняще соблазнительный плен великолепной новой кровати. В обоих вскипела неистовая страсть…
Все прошло быстро и бурно – именно так, как ей нравилось. При этом гигантская кровать красного дерева даже не шелохнулась, словно была высечена из камня.
Потом Роуан, сонная, довольная, лежала, прижавшись к мужу, и прислушивалась к ровному биению его сердца. Через какое-то время она села, разгладила помятую рубашку и выпила большой глоток холодного шампанского.
Майкл сел рядом, согнув одно колено. Он зажег сигарету и откинул голову на высокую спинку кровати.
– Это был чудесный день, Роуан, все прошло как по маслу, без сучка без задоринки. Я и не знал, что бывают такие идеальные дни.
«Если не считать того, что тебе привиделось нечто и оно тебя напугало», – подумала Роуан, однако вслух ничего не сказала, потому что, несмотря ни на какие странности, день был действительно чудесный. Можно даже сказать – идеальный день! И ничто не могло его испортить.
Она снова пригубила шампанского, наслаждаясь вкусом чудесного напитка и собственной усталостью и понимая, что все еще слишком взвинчена, чтобы закрыть глаза.
Внезапно, как и утром, на нее накатила волна головокружения с привкусом тошноты. Она помахала рукой, отгоняя сигаретный дым.
– В чем дело?
– Ерунда, просто нервы, я думаю. Пройти по тому проходу оказалось не легче, чем впервые в жизни взять в руки скальпель.
– Я понимаю, что ты имеешь в виду. Подожди, я потушу сигарету.
– Дым здесь ни при чем. Я ведь тоже курю.
Нет, все-таки дело именно в сигаретах. То же самое было утром. Роуан поднялась с кровати и отправилась босиком в ванную. Легкий шелк ночной рубашки, такой невесомый, что она его совершенно не ощущала, окутал тело до самых пяток.
Алка-зельцер, единственного средства, которое всегда помогало в таких случаях, в ванной не оказалось. Но она помнила, что привезла несколько пакетиков и положила в кухонный шкафчик вместе с аспирином, пластырем и другими домашними лекарствами. Роуан вернулась в спальню, чтобы надеть тапочки и пеньюар.
– Куда собралась? – поинтересовался Майкл.
– Вниз, за алка-зельцер. Не знаю, что со мной такое. Я быстро.
– Погоди, Роуан, я принесу.
– Оставайся здесь. Ты не одет. Я вернусь через две секунды. Черт с ним, поеду в лифте.
Дом не был погружен в абсолютную темноту. Сквозь многочисленные окна из сада струился тусклый свет, освещая натертые полы коридора, столовую и даже буфетную. Она с легкостью находила дорогу.
Алка-зельцер обнаружился в шкафчике с новыми хрустальными стаканами, купленными ею во время шумной экскурсии по магазинам вместе с Лили и Беа. Роуан подошла к маленькой раковине, наполнила стакан и тут же выпила препарат.
Она закрыла глаза. Да, лучше. Возможно, это всего лишь самовнушение, но ей определенно лучше.
– Хорошо. Я рад, что тебе лучше.
– Спасибо, – машинально откликнулась Роуан, успев лишь подумать: «Надо же, какой приятный голос – мягкий, с примесью шотландского акцента, кажется. Красивый, мелодичный голос…»
И в тот же момент глаза ее удивленно распахнулись. Вздрогнув всем телом, она привалилась спиной к дверце холодильника.
Он стоял по другую сторону кухонного стола. На расстоянии трех футов. Голос его звучал тихо, проникновенно. Но выражение лица было слегка отстраненное и абсолютно человеческое. Чуть обиженное, возможно, но не просящее, как это было той ночью в Тайбуроне. Нет, совершенно другое.
Наверное, он самый обыкновенный человек. Все это какая-то шутка. Нет, точно, он самый обыкновенный человек. Стоит здесь на кухне и смотрит на нее. Высокий мужчина с каштановыми волосами, большими темными глазами и красиво очерченным чувственным ртом.
В свете, проникавшем с улицы сквозь стеклянную дверь, можно было ясно разглядеть и его рубашку, и жилет из сыромятной кожи. Старинный наряд, сшитый вручную, с неровными швами и большими пышными рукавами.
– Ну, красавица? Где твоя воля, которая меня уничтожит? – прошептал он тем же тихим, дрожащим и проникновенным голосом. – Где твоя хваленая сила, которая отправит меня обратно в ад?
Она не могла унять охватившую ее дрожь. Стакан выскочил из мокрых пальцев и, с глухим стуком ударившись о пол, откатился в сторону. Из груди вырвался глубокий прерывистый вздох. Она смотрела на него не отрываясь, однако, невзирая на шок, не утратила способности рассуждать и отметила про себя, что он достаточно высок – наверное, больше шести футов, – что у него мощно развитые, мускулистые плечи и сильные руки, что черты его лица безукоризненны, а волосы, словно тронутые ветром, слегка растрепаны. Совершенно не тот изнеженный, женоподобный тип, которого она видела в Калифорнии, нет, не тот.
– Чтобы лучше любить тебя, Роуан! – прошептал он. – Как бы ты хотела, чтобы я выглядел? Он неидеален, Роуан. Он человек, но не идеал. Нет.
Какую-то секунду страх был так силен, что внутри все сжалось и ей подумалось, что она вот-вот умрет. Сделав над собой усилие, она на дрожащих ногах в ярости шагнула вперед и, потянувшись через стол, дотронулась до его щеки.
Колючая, как у Майкла. А губы гладкие. Господи!
Она снова отпрянула и застыла как парализованная, не в силах больше двинуться или произнести хоть слово. Ее охватила дрожь.
– Ты боишься меня, Роуан? – спросил он, едва шевеля губами, с которых она не сводила глаз. – Почему? Ты приказала оставить твоего друга, Эрона, в покое, и я подчинился. Разве нет?
– Чего ты хочешь?
– О, это долго рассказывать, – ответил он с усилившимся шотландским акцентом. – А ведь он ждет – твой возлюбленный и твой муж… Ведь это ваша брачная ночь. И он начинает беспокоиться, не понимая, почему ты медлишь и не возвращаешься.
Лицо его смягчилось, искаженное внезапной болью. Как могла иллюзия быть такой реальной?
– Ступай, Роуан, возвращайся к нему, – печально произнес он. – И если ты расскажешь, что я здесь, то сделаешь его гораздо более несчастным, чем можешь себе представить. Я снова от тебя спрячусь. Его будут угнетать страх и подозрение, а я буду приходить, только когда сам того захочу.
– Хорошо, я ничего ему не скажу, – прошептала она. – Но не смей ему вредить. Не смей вызывать у него малейший страх или беспокойство. И прекрати все свои другие фокусы! Не мучай его своими трюками! Или клянусь, что никогда с тобой не заговорю. И прогоню тебя прочь.
Красивое лицо сделалось несказанно печальным, карие глаза заволокла безграничная грусть.
– Это относится и к Эрону. Не смей ему вредить. Никогда. Никогда никому не вреди! Ты слышишь меня?
– Как скажешь, Роуан, – ответил он. Его слова звучали как музыка, полная печали и силы. – Что мне делать в этом мире, как не угождать Роуан? Приходи ко мне, когда он заснет. Сегодня, завтра… Приходи, когда захочешь. Для меня не существует времени. Я здесь, когда ты называешь мое имя. Но будь верна мне, Роуан. Приходи одна, тайно. Иначе я не отвечу. Я люблю тебя, моя красавица. Но у меня есть воля.
Фигура внезапно засияла, словно в нее ударил луч света, появившийся неизвестно откуда, и Роуан ясно разглядела тысячу крохотных деталей, из которых было соткано это создание. Затем оно сделалось прозрачным, а в лицо Роуан ударил порыв теплого ветра… И тут же она осталась одна – в темноте, в окружении пустоты.
Роуан прижала руку ко рту. Опять подступила тошнота. Охваченная дрожью, на грани истерики, она замерла на месте, пережидая, пока пройдет приступ. И услышала тихие шаги. Майкл – безошибочно определила она. Шаги направлялись из буфетной в кухню. Она заставила себя открыть глаза.
Майкл лишь наспех натянул джинсы и пришел босой, с голой грудью.
– Что случилось, милая? – прошептал он, поднимая и ставя в раковину стакан, блеснувший в темноте возле холодильника. – Роуан, что случилось?
– Ничего, Майкл, – прохрипела она, пытаясь унять дрожь и подступившие слезы. – Просто меня слегка затошнило. Сегодня утром, днем, да и вчера было то же самое. Не знаю, в чем причина. Сейчас это точно от сигареты. Со мной все в порядке, Майкл, честно. Все будет хорошо.
– Так ты не знаешь, в чем причина? – переспросил он.
– Нет, просто… наверное, это… Хотя сигареты раньше никогда так на меня не действовали…
– Доктор Мэйфейр, вы уверены, что не знаете?
Она почувствовала его руки на своих плечах и прикосновение к щеке густой и мягкой шевелюры, когда он наклонился, чтобы поцеловать ее грудь. Обхватив ладонями голову мужа, погрузив пальцы в шелк его волос, она расплакалась.
– Доктор Мэйфейр, – настойчиво продолжал Майкл, – даже я догадываюсь, в чем тут дело.
– Не знаю, о чем это ты, – прошептала она. – Просто мне нужно отправиться наверх и немного поспать.
– Ты беременна, милая. Пойди взгляни на себя в зеркало. – Он очень осторожно снова дотронулся до ее груди.
Только теперь Роуан почувствовала, что та набухла и слегка болит, и поняла, сразу поняла, вспомнив все другие мелкие признаки, которым не придавала значения, что он прав. Абсолютно прав.
Роуан буквально растворилась в слезах. Она не сопротивлялась, когда Майкл поднял ее на руки и медленно понес. Тело ныло от напряжения, испытанного в те жуткие минуты, что она пережила в кухне, из горла вырывались сухие, болезненные всхлипывания. Она не предполагала, что он в состоянии отнести ее наверх по длинной лестнице, но Майкл без труда справился с задачей, и она позволила ему это, рыдая у него на груди и крепко обхватив за шею.
Он опустил ее на кровать и поцеловал. Затуманенным взглядом Роуан следила, как он гасит свечи и направляется к ней.
– Я очень люблю тебя, милая, – сказал Майкл. Он тоже плакал. – Очень люблю. Я никогда не испытывал такого счастья… Оно накатывает волнами, и каждый раз я думаю, что вот она, вершина… Но потом идет новая волна. Узнать такую новость именно в эту ночь… Господи, какой чудесный свадебный подарок, дорогая. Чем я заслужил такое счастье, хотелось бы мне знать.
– Я тоже тебя люблю. Да… Какое счастье…
Майкл забрался под одеяло, и она тесно прижалась к мужу спиной, почувствовав его колени под своими, а потом положила его руку себе на грудь и зарыдала в подушку…
– Все складывается просто идеально, – прошептал он.
– И ничто этого не испортит… – тем же тихим шепотом откликнулась она. – Ничто…

41

Роуан проснулась первой. Подождав, пока пройдет очередной приступ дурноты, она быстро упаковала чемоданы, переложив в них подготовленные стопки одежды, и спустилась в кухню.
При солнечном свете все здесь выглядело по-иному. Везде было чисто и тихо. Ни малейшего признака ночного происшествия. За террасой сверкал бассейн. Солнце мягко просачивалось сквозь сетчатые рамы на белую плетеную мебель.
Роуан внимательно осмотрела кухонный стол. Потом так же пристально исследовала пол. Ничего не нашла. Исполненная гнева и отвращения, она торопливо сварила кофе, стараясь не мешкать, чтобы побыстрее убраться из кухни.
Когда она принесла кофе наверх, Майкл только-только открыл глаза.
– Давай прямо сейчас поедем, – предложила Роуан.
– Я думал, мы отправимся в дорогу не раньше трех, – сонно возразил он. – Впрочем, если хочешь, можно и сейчас. – Ее герой, как всегда, был сговорчив. Он нежно поцеловал Роуан в щеку, приятно царапнув небритым подбородком. – Как ты себя чувствуешь?
– Сейчас уже хорошо. – Она дотронулась пальцами до маленького золотого распятия, запутавшегося в темных волосах на его груди. – А вот полчаса назад было неважно. Наверное, приступы повторятся еще не раз. Но я постараюсь засыпать, почувствовав их приближение. Хотелось бы добраться до Дестина до захода солнца, чтобы побродить по пляжу.
– А как насчет того, чтобы побывать у врача до отъезда?
– Я сама врач. – Роуан улыбнулась. – Ты еще не забыл о моей особой интуиции? Так вот она мне подсказывает, что все прекрасно.
– А эта твоя интуиция не подсказывает, кто он будет – мальчик или девочка?
– Кто он  будет? – со смехом переспросила она. – Самой хотелось бы знать. Хотя, с другой стороны, лучше, чтобы это был сюрприз. Что скажешь?
– А вдруг близнецы? Вот было бы здорово!
– Да, чудесно, – ответила она.
– Роуан, ты ведь не… расстроена из-за ребенка?
– Да нет же. Господи! Я хочу этого ребенка, Майкл. Просто мне еще немного не по себе. Приступы дурноты замучили. Послушай, не стоит сейчас сообщать родственникам. До тех пор, пока мы не вернемся из Флориды. Иначе свадебное путешествие будет загублено.
– Согласен. – Он осторожно положил теплую руку ей на живот. – Ты еще какое-то время не будешь его там чувствовать?
– Пока что он с четверть дюйма, – снова улыбнулась она. – И весит меньше унции. Но я уже сейчас его чувствую. Он плавает там в блаженном состоянии, а его крошечные клеточки непрерывно размножаются.
– И как он сейчас выглядит?
– Как маленькое морское чудо. Он бы поместился у тебя на ногте большого пальца. У него уже есть глаза и даже маленькие конечности, хотя еще нет настоящих пальцев, и ладоней тоже нет. Но мозг есть – по крайней мере, зачатки мозга, уже разделенного на две половины. И по какой-то причине, которую никто на земле не может разгадать, крошечные клетки этого еще не рожденного существа знают, что нужно делать: они безошибочно определяют, куда следует направиться, чтобы продолжить формировать уже существующие органы, позволить им приобрести идеальный вид. Его сердечко бьется во мне уже больше месяца.
У Майкла вырвался довольный вздох.
– И как мы назовем малыша?
Роуан пожала плечами.
– Что, если Малютка Крис? Не будет ли это слишком… тяжело для тебя?
– Нет, это здорово. Если будет мальчик, то Малютка Кристофер, а если девочка, то Малютка Кристина. А сколько ему исполнится на Рождество? – Майкл принялся подсчитывать.
– Сейчас ему недель шесть-семь. Может быть, восемь. Между прочим, вполне вероятно, что восемь. Это получается… четыре месяца. У него уже будет все на месте, только глаза закрыты. А почему ты спрашиваешь? Хочешь знать, что ему больше понравится – красная пожарная машина или бейсбольная бита?
Майкл хмыкнул:
– Нет, просто ты мне сделала на Рождество самый великолепный подарок, о котором я только мог мечтать. Рождество всегда казалось мне особым праздником. Оно вызывало в моей душе почти языческий восторг. А это будет самое грандиозное Рождество из всех, что я праздновал до сих пор. Возможно, однако, что в следующем году, когда малыш начнет ходить по дому и стучать бейсбольной битой по игрушечной пожарной машине, оно будет еще более потрясающим.
Майкл выглядел таким ранимым, таким наивным, таким доверчивым. Когда она смотрела на него, то почти забывала о ночном происшествии. Чмокнув мужа, Роуан скользнула в ванную и постояла с закрытыми глазами, прижавшись спиной к запертой двери.
– Эй, ты, дьявол, – прошептала она. – Ты хорошо подгадал время, не так ли? И как тебе пришлась по вкусу моя ненависть? Ты о ней мечтал?
Затем она вспомнила лицо в темной кухне и тихий печальный голос, почти осязаемый: «Что мне делать в этом мире, как не угождать Роуан?»

Они выехали около десяти утра. Майкл сидел за рулем. К этому времени ей стало лучше, и она даже умудрилась поспать пару часов в дороге. Когда Роуан открыла глаза, они уже ехали по Флориде, свернули со скоростной магистрали и, миновав темный сосновый лес, катили вдоль пляжа. Она чувствовала себя отдохнувшей, с ясной головой, а взглянув на залив, обрела чувство покоя, словно не существовало больше ни темной кухни в Новом Орлеане, ни призрака, появившегося там.

Погода выдалась прохладная, но не холоднее, чем бодрящим летним днем где-нибудь на севере Калифорнии. Надев толстые свитера, они отправились бродить по пустынному пляжу, а на закате распахнули окна навстречу морскому бризу и поужинали у камина.
Было около восьми, когда Роуан взялась за планы Мэйфейровского медицинского центра. Она продолжала изучать проект создания огромной сети больниц, приносящих прибыль, и сравнивать ее с «бесприбыльной» моделью, интересовавшей ее гораздо больше.
Но мысли Роуан блуждали где-то далеко, и ей никак не удавалось сосредоточиться и вникнуть в суть серьезных статей о доходах, потерях и возможных злоупотреблениях внутри различных систем.
Наконец она сделала несколько заметок и ушла в темную спальню, где пролежала несколько часов, слушая доносившийся в открытые двери рокот залива и подставляя тело морскому ветру, пока Майкл в соседней комнате работал над своими проектами реставрации.
Что ей теперь делать? Все рассказать Майклу и Эрону, как обещала? Но тогда Лэшер скроется и, возможно, примется за свои козни, а напряжение в их семье будет расти с каждым днем.
Роуан положила ладони на живот и снова подумала о малыше. Скорее всего, она зачала сразу после того, как попросила Майкла жениться на ней. Цикл у нее всегда был очень нерегулярный, и теперь ей казалось, что она точно знает, в какую именно ночь это произошло. Ей тогда еще приснился младенец. Впрочем, в этом она была не совсем уверена.
А может быть, и сейчас внутри ее всего лишь сновидение? Она представила крошечную схему развивающегося мозга. Это уже не эмбрион, а вполне развитый плод. Она закрыла глаза, прислушиваясь к собственным ощущениям. Все в порядке.  Почему-то в этот момент Роуан впервые испугалась своей сильной интуиции.
Неужели внутренняя сила способна повредить ребенку? Мысль показалась такой чудовищной, что она сразу ее отбросила. А когда вновь подумала о Лэшере, то осознала, что он тоже представляет собой угрозу хрупкому и непоседливому существу: раз он угрожает ей самой, значит и ребенку, для которого весь мир пока что заключен только в ней.
Как же защитить малыша от темных сил и темного прошлого, готовых поглотить его? Малютка Крис, ты не будешь расти среди проклятий, духов и ночных призраков! Роуан постаралась отбросить тревожные и мрачные мысли и принялась смотреть на море, катившее на берег одну волну за другой – все такие непохожие и в то же время являющиеся неотъемлемыми частями одной громады, полной сладких, убаюкивающих звуков и бессчетных вариаций.
«Уничтожь Лэшера, – убеждала она себя. – Соблазни его, как он пытается соблазнить тебя. Выясни, что он собой в действительности представляет, и уничтожь его! Ты единственная, кому это по силам. Скажешь Майклу или Эрону – и Лэшер отступит, но не навсегда. Ты должна прибегнуть к обману и сделать это ».

Четыре утра. Должно быть, она заснула. Неотразимый здоровяк лежал рядом, обхватив ее большой, сильной рукой. Она заморгала, прогоняя остатки тяжелых, страшных видений. Ей приснились голландцы в широкополых черных шляпах – целая толпа, громогласно требовавшая крови Яна ван Абеля.
– Я описываю то, что вижу! – говорил он. – Я не еретик! Как мы сможем чему-то научиться, если не отбросим догмы Аристотеля и Галена?
Молодец. Но сон рассеялся, исчез, как и то тело на столе с внутренностями лилипута. Господи, какой ужасный сон!
Она поднялась и, пройдя по толстому ковру, вышла из дома на деревянный настил пристани. Никогда еще небо не было таким огромным и прозрачным, заполненным мириадами крошечных мерцающих звездочек. И пена на черных волнах никогда прежде не отливала такой чистейшей белизной. И песок, поблескивавший в лунном свете, раньше не был таким светлым.
Где-то далеко на пляже она разглядела неподвижную одинокую фигуру – высокий худой человек стоял и смотрел на нее. Проклятье!  Под ее взглядом фигура медленно начала таять и постепенно совсем исчезла.
Опустив голову, Роуан вцепилась дрожащими пальцами в деревянный поручень.
«Ты придешь, когда я позову». 
«Я люблю тебя, Роуан». 
Она с ужасом поняла, что голос доносится отовсюду. Это был шепот внутри нее и вокруг нее, доверительный и слышный только ей одной.
«Я жду только тебя, Роуан». 
«Тогда оставь меня. Не произноси больше ни слова, не показывайся мне на глаза, или я никогда тебя больше не позову». 
С чувством горечи и злобы она вернулась в темную спальню, быстро пробежала по теплому мягкому ковру и легла на низкую кровать рядом с Майклом, прижавшись к нему в темноте и крепко вцепившись в его руку. Ей отчаянно хотелось разбудить его и рассказать о том, что случилось.
Но ей придется справляться одной. Она знала это. Всегда знала.
Ее охватило предчувствие неизбежного кошмара.
«Мне нужно всего лишь несколько дней перед битвой, – молила она. – Элли, Дейрдре, помогите мне!»

Ее тошнило каждое утро в течение недели. Затем дурнота отступила, и последующие дни были поистине чудесными. Она снова открыла для себя красоту утра, воспринимая хорошее самочувствие в начале дня как подарок свыше.
Он больше с ней не заговаривал. И не показывался. Когда она о нем думала, собственный гнев ей представлялся в виде испепеляющего жара, который обжигает таинственные, не поддающиеся классификации клетки этого существа, превращая их в сухую шелуху. Но чаще всего при мысли о нем она испытывала страх.
Тем временем жизнь продолжалась, потому что Роуан тщательно хранила свой секрет.
Она связалась по телефону с гинекологом в Новом Орлеане, который договорился, чтобы ей сделали анализ крови в Дестине, а результаты отослали ему. Как Роуан и предполагала, здоровье ее было в полном порядке.
С ее диагностическим чутьем она давно бы знала, будь что не так с малышом. Но о ее способностях известно было далеко не всем.
Погода не баловала молодоженов теплыми днями, зато сказочный пляж был предоставлен почти в полное их распоряжение. И тишина в одиноко стоящем над дюнами доме казалась волшебной. Если дул теплый ветер, Роуан часами сидела под огромным белым зонтом и читала медицинские журналы или документы, присланные Райеном с курьером.
Кроме того, она штудировала все книги по уходу за детьми, какие только нашлись в местных книжных магазинах. Сентиментальное, маловразумительное чтение, но тем не менее приносящее удовольствие. Особенно фотографии малышей с крошечными выразительными мордашками, пухленькими, в складочку шейками и умилительными ручками и ножками. Ей до смерти хотелось все рассказать семье. Они с Беатрис болтали по телефону практически через день, но Роуан понимала, что разумнее будет сохранить тайну. Если что пойдет не так, им с Майклом будет очень больно, но если об этом будут знать и другие, то потеря станет горем для всех.
В те дни, когда холодная погода не позволяла купаться, они часами бродили по пляжу. Или ходили в магазины и покупали милые пустячки для дома. Им нравилось, что в доме пустые белые стены и мало мебели. После ремонта на Первой улице этот домик стал для них чем-то вроде игровой площадки, как выразился Майкл. Он любил возиться на кухне вместе с Роуан: мелко рубить, нарезать соломкой, помешивать на медленном огне, поджаривать на углях… Все это они проделывали легко и с удовольствием.
Они посещали лучшие рестораны, совершали короткие прогулки по сосновому лесу, заглядывали на большие курорты с теннисными кортами и площадками для гольфа. Но бо́льшую часть времени все же проводили дома, где почти у самых ног плескалось безграничное море и где они были счастливы.
У Майкла хватало дел. Он открыл новую фирму «Большие надежды» на Мэгазин-стрит; бригада рабочих уже взялась за восстановление коттеджа на Эннансиэйшн-стрит, и ему приходилось решать все мелкие, но неотложные проблемы по телефону. Ну и, разумеется, внимания требовал и их собственный особняк. Наверху, в бывшей комнате Джулиена, до сих пор продолжались малярные работы, а в задней части дома все еще трудились кровельщики. Строительство площадки для парковки машин позади дома было пока не закончено, как и ремонт старого флигеля для прислуги. Они решили, что из него получится отличный домик для экономки. Оттого, что работы в особняке велись без его личного участия, Майкл буквально места себе не находил.
Было совершенно очевидно: длинное свадебное путешествие ему сейчас ни к чему, а Роуан то и дело уговаривала остаться еще на день-другой, растягивая их пребывание во Флориде на неопределенный срок.
Но Майкл не спорил. Он не только с готовностью исполнял малейшие ее прихоти, но, казалось, сам получал безграничное удовольствие от всего, чем они занимались, будь то прогулки рука об руку по пляжу, ланч в маленькой таверне, где подавали только рыбные блюда, или осмотр выставленных на продажу яхт. Майкл испытывал наслаждение, даже когда они расходились по любимым уголкам просторного дома и читали каждый сам по себе.
Майкл по природе отличался сговорчивостью и был практически всегда и всем доволен. Роуан сразу поняла это, как только его увидела. Именно из-за этого свойства характера он особенно тяжело переживал все, что с ним тогда произошло. Наблюдая, с каким увлечением он занимается своими проектами, рисует планы по переделке домика на Эннансиэйшн-стрит, вырезает из журналов фотографии декоративных деталей, которые могут пригодиться в будущем, Роуан чувствовала, что он с каждым днем становится ей все дороже.
Тетушка Вив отлично обустроилась в Новом Орлеане. Лили и Беа, по их собственному признанию, не давали ей ни минуты покоя, и Майкл считал, что ничего лучшего для тетушки нельзя и придумать.
– Судя по голосу, она даже помолодела, – заметил он после очередного телефонного разговора. – Вступила в какой-то клуб любителей садоводства, а еще в комитет по защите дубов. Одним словом, веселится напропалую.
Какой он любящий, какой внимательный. Даже когда Роуан не захотела возвращаться в город на День благодарения, он уступил.
Тетушка Вив, разумеется, сразу получила приглашение отобедать у Беа. И все простили молодых за то, что они остались во Флориде: в конце концов, это их медовый месяц и они вправе провести его так, как сочтут нужным.
День благодарения отметили тихо, по-семейному, устроив обед на двоих на террасе. В тот же вечер над Дестином разбушевалась гроза. Холодный ветер сотрясал стеклянные окна и двери. По всему побережью отказало электричество. Наступила дивная естественная темнота.
Они проговорили несколько часов у камина: и о Малютке Крисе, и о том, в какой комнате устроить детскую, и о том, что Роуан не позволит своей работе мешать общению с ребенком первые пару лет – она будет каждое утро проводить с малышом, и до полудня ни о каком медицинском центре не может быть и речи, – ну и, само собой, они наймут побольше прислуги, чтобы все катилось как по маслу.
Слава богу, Майкл не спросил прямо, видела ли она «ту чертову тварь». Роуан не была уверена в том, что сумела бы солгать в создавшихся обстоятельствах. Тайна была заперта внутри ее, как в потайной комнате Синей Бороды, а ключ выброшен в колодец.
Дни становились холоднее. Скоро у нее не будет предлога оставаться здесь дольше. Она понимала, что следует вернуться.
И почему она не расскажет все Майклу, почему не расскажет Эрону? Или это тоже своего рода попытка убежать, спрятаться от действительности?
Но чем дольше она оставалась во Флориде, тем лучше начала разбираться в своих поступках и внутренних конфликтах.
Ей хотелось  поговорить с этим существом. Воспоминания о нем нахлынули мощным потоком, создав почти реальное ощущение его присутствия, и все из-за того, что ей никак не давал покоя его голос – нежный и проникновенный. Да, ей хотелось узнать его! Все происходило именно так, как предсказал Майкл в ту ужасную ночь, когда умерла старуха. Что такое этот Лэшер? Откуда он взялся? Какие тайны скрывались за маской его печального безукоризненного лица? Что он может рассказать о двери-портале и тринадцати ведьмах?
Ей стоило лишь позвать его, как Просперо звал Ариэля. Сохранить тайну и произнести его имя.
«Но ты сама ведьма, – напомнила себе Роуан с чувством вины в душе. – И всем это известно. Они обо всем узнали в тот день, когда ты говорила с Гиффорд; они догадались по неистовой силе, исходившей от тебя; то, что другие воспринимают как холодность и хитрость, на самом деле не что иное, как темная сила. Старик Филдинг был прав в своем предостережении. И Эрон тоже знает. Конечно знает.
Все знают, кроме Майкла, а его так легко обмануть».
А что, если больше никого не обманывать, если закончить игру? Возможно, ей не хватает смелости принять такое решение. А быть может, виной всему ее внутреннее сопротивление? Или желание заставить дьявольское отродье подождать, как он заставлял ждать ее?
Как бы то ни было, она больше не испытывала к нему того безграничного отвращения, которое каждый раз охватывало ее при воспоминании об инциденте в самолете. Гнев пока не прошел, но любопытство постепенно побеждало…

В первый по-настоящему холодный день Роуан, надев теплый свитер и брюки, вышла на залитый солнцем пляж и с наслаждением подставила лицо бодрящему ветерку. Точно так же она часто сидела на своей открытой всем ветрам террасе в Калифорнии. Майкл спустился и присел рядом, чтобы вновь поговорить о возвращении.
– Послушай, накопилась тысяча дел, – сказал он. – Тетушке Вив нужны ее вещи, оставшиеся в Сан-Франциско. Ты ведь знаешь, как упрямы бывают старики. Да и дом на Либерти-стрит закрыть некому, кроме меня. А еще я должен отдать кое-какие распоряжения по поводу моего старого склада. Только что опять звонил бухгалтер: кто-то хочет взять в аренду помещение, так что я должен туда поехать и самолично проверить опись…
Он привел еще целую кучу доводов: нужно продать пару зданий в Калифорнии, сдать там внаем свой дом, отправить вещи… И так далее, и тому подобное. Но самое главное – его ждала в Новом Орлеане только что созданная фирма на Мэгазин-стрит. Бизнес требовал его присутствия. Дело стоящее и, несомненно, выгорит…
– Если уж нужно туда лететь, то лучше сейчас, а не позже, – убеждал он Роуан. – Уже почти декабрь. Рождество на носу. Ты понимаешь?
– Конечно понимаю. Давай уедем сегодня вечером.
– Но тебе совсем не обязательно уезжать. Можешь оставаться здесь, во Флориде, до моего возвращения. А хочешь – и дольше.
– Нет, я с тобой, – заявила Роуан. – Немедленно начну собирать вещи. Нам и правда пора возвращаться. Сейчас-то тепло, но утром, когда я вышла из дома, холод пробирал до костей.
Майкл кивнул.
– И тебе это не понравилось?
Она рассмеялась.
– Все же здесь не так холодно, как в Калифорнии.
Он снова кивнул:
– Открою тебе секрет: будет еще холоднее. Гораздо холоднее. Зима в этих краях тебя удивит. Говорят, во всех южных штатах нынче ожидаются морозы. А мне это даже нравится. Сначала умопомрачительная жара, а потом – иней на стеклах.
– Я понимаю, что ты имеешь в виду, – кивнула Роуан и добавила, но уже не вслух: «И люблю тебя. Люблю так, как никогда никого не любила».
Майкл ушел, а она откинулась в деревянном шезлонге, склонила голову к плечу и, безвольно уронив руку в мягкий мелкий песок, задумалась. Воды простиравшегося перед ней залива отливали на солнце тусклым серебряным светом – картина для этого времени суток нередкая. Роуан набрала пригоршню песка и медленно пропустила его сквозь пальцы.
– Настоящий… – прошептала она. – Такой настоящий…
Не слишком ли удачно все складывается? Майклу предстоит уехать из Нового Орлеана, а она останется одна в особняке. Очень смахивает на заранее продуманный план. А она-то тешила себя мыслью, что сама распоряжается собственной судьбой.
– Не перестарайся, друг мой, – прошептала Роуан, обращаясь в пространство, навстречу холодному морозному ветру. – Не тронь мою любовь, иначе я тебя никогда не прощу. Проследи, чтобы он вернулся ко мне живым и здоровым.

Уже в машине Роуан ощутила легкий укол возбуждения: перед глазами на миг промелькнуло лицо, которое она увидела в темной кухне, а в ушах снова зазвучал тихий мелодичный голос. Ласка… Но об этом она не будет сейчас думать. Только когда Майкл благополучно доберется до Калифорнии, только когда она останется в доме одна…

42

Полночь. Почему этот час казался самым подходящим? Может, оттого, что Пирс и Клэнси засиделись допоздна и теперь ей захотелось побыть в тишине? В Калифорнии сейчас только десять, но Майкл уже позвонил и, скорее всего, давно спит, устав после долгого перелета.
В телефонном разговоре он без конца жаловался, что все там кажется ему непривлекательным, и взволнованно повторял, что очень хочет домой. Как это мучительно. Ведь прошло совсем немного времени, а она уже скучает по нему, лежа в огромной пустой кровати.
Но тот, другой, ждал…
С последним тихим ударом часов она поднялась, надела поверх ночной рубашки шелковый пеньюар, сунула ноги в атласные шлепанцы и, выйдя из спальни, спустилась по длинной лестнице.
«Где же мы встретимся, мой демонический любовник?»
В зале с опущенными портьерами на окнах, чтобы внутрь не проникал уличный свет? Среди высоких зеркал? Самое подходящее место.
Роуан тихо прошла по натертому сосновому полу и ступила на мягкий китайский ковер. Сигареты Майкла на столе… Недопитый стакан пива… Остывший камин… Она разожгла его накануне – в свой первый нестерпимо холодный вечер на юге.
Первое декабря. У малыша в ее чреве уже появились крошечные веки и начали формироваться ушки.
Дела обстоят благополучно, заверил ее врач. Сильные, здоровые родители, без наследственных заболеваний, и организм будущей матери в отличном состоянии. Ей следует только быть умеренной в еде. Кстати, кто она по профессии?
Лгунья…
Утром Роуан случайно услышала, как Майкл говорил с Эроном по телефону: «Все прекрасно. Чувствую себя на удивление хорошо. Совершенно спокоен. Если не считать, конечно, того жуткого случая в день свадьбы… Да, когда я увидел Стеллу. Но, возможно, мне это показалось. Все-таки я выпил столько шампанского… – (Пауза.) – Нет. Совсем ничего».
Эрон способен разобраться, где правда, где ложь. Эрон все понял. Но беда в том, что невозможно предугадать, в какой момент эти темные сверхъестественные силы начнут действовать. И они могут подвести тебя именно тогда, когда ты больше всего на них рассчитываешь. После бессвязных снов и страшно неприятных проникновений в чужие мысли мир вдруг заполняют деревянные маски вместо лиц и бесстрастные голоса. И ты остаешься в одиночестве.
Эрон, наверное, одинок. Он так ничего и не обнаружил в старых тетрадях Джулиена. В конторских книгах из библиотеки также ничего не оказалось, кроме записей по ведению хозяйства на плантации. Этого, собственно, и следовало ожидать. Не нашел он полезной информации и в колдовских гримуарах и демонологиях, собранных не за одно десятилетие, – разве только опубликованные сведения о колдовском искусстве, доступные любому.
В прекрасно отремонтированном особняке не осталось ни одного темного или неисследованного угла. Даже мансарда сияла чистотой. Они с Майклом вместе поднялись наверх, чтобы принять работу, прежде чем он выехал в аэропорт. Все было в порядке. В бывшей комнате Джулиена устроили уютный кабинет для Майкла, с чертежным столом, папками для светокопий и полками для его многочисленных книг.
Роуан остановилась в центре ковра, лицом к камину, наклонила голову и, сложив ладони пирамидкой, прижала пальцы к губам. Чего она ждет? Почему бы не произнести это слово: «Лэшер»? Она медленно подняла взгляд к зеркалу над камином.
Он стоял за спиной и внимательно наблюдал за ней. На фоне проникавшего сквозь стекла уличного света Роуан легко разглядела в дверном проеме его фигуру.
Сердце бешено забилось, но она даже не шелохнулась, а продолжала пристально всматриваться в его отражение, соизмеряла, определяла, подсчитывала, пытаясь понять всеми доступными ей человеческими и сверхъестественными силами, из чего сотворено тело этого таинственного существа.
– Обернись, Роуан. – Голос, подобный поцелую в темноте. Не приказ, не мольба. Скорее, что-то интимное, словно просьба возлюбленного, чье сердце будет навеки разбито, если последует отказ.
Она обернулась. Он стоял в дверном проеме, сложив руки на груди. Старомодный темный костюм, дополненный белоснежной рубашкой с высоким воротником и шелковым галстуком, очень походил на те, в которых был изображен Джулиен на портретах восьмидесятых годов девятнадцатого столетия. Красивое зрелище. Сильные, как у Майкла, руки, крупные черты и решительное выражение лица не вязались с общим обликом, но в целом картина получалась привлекательной. Темную шевелюру пронизывали светлые пряди, кожа выглядела смуглой. Глядя на него, Роуан отчего-то вспомнила Чейза, своего бывшего любовника, служившего в полиции.
– Измени все, что хочешь, – вкрадчиво произнес он.
Не успела она ответить, как это существо само начало меняться: волосы еще больше посветлели, а кожа приобрела бронзовый оттенок, совсем как у Чейза. Глаза ярко вспыхнули, и на мгновение перед ней предстала точная копия Чейза… Но уже в следующую секунду произошли новые изменения, и таинственный процесс продолжался до тех пор, пока она не увидела того самого человека, который появился ночью в кухне, – возможно, именно в таком облике он в течение нескольких веков являлся всем ее предшественницам. Однако сейчас представший перед ней мужчина казался выше и приобрел яркий эффектный загар Чейза.
Роуан непроизвольно шагнула ему навстречу. Теперь их разделяло всего несколько футов. Она испытывала не столько страх, сколько сильнейшее возбуждение. Сердце по-прежнему готово было выскочить из груди, но дрожь прекратилась. Она протянула руку, как тогда, ночью, в кухне, и дотронулась до его лица.
Колючая щетина, вроде бы кожа… Но это вовсе не так. Тонкое чутье диагноста подсказывало Роуан, что ее пальцы коснулись чего-то совершенно иного по своей природе – некой оболочки энергетического поля, внутри которой нет ни костей, ни внутренностей.
– Всему свое время, Роуан. Кости появятся. Всему свое время. Ведь можно сотворить любое чудо.
Призрачное существо едва шевелило губами. Оно уже истощило свою энергию и начало постепенно рассеиваться.
Напрягая силы, Роуан всматривалась в него, стараясь удержать видение, и вскоре гость вновь приобрел свой прежний облик.
– Помоги мне улыбнуться, красавица, – прозвучал голос, но губы на этот раз не шевельнулись. – Я бы с радостью подарил улыбку тебе и твоей силе, если бы мог.
Вот теперь ее действительно охватила неудержимая дрожь. Призвав на помощь все свои внутренние ресурсы, Роуан пыталась вдохнуть жизнь в застывшие черты и явственно ощущала, как энергия медленно покидает ее, окутывает незнакомую материю, внедряется в эту материю и придает ей форму. Происходящее можно было бы сравнить с электризацией, однако все было гораздо тоньше и сложнее. Роуан расслабилась, когда увидела, что губы растянулись в улыбке.
Спокойная улыбка, как у Джулиена на фотографиях. Огромные глаза наполнились светом. Руки потянулись к ней и едва не коснулись ее лица. Тело Роуан наполнилось блаженным теплом.
Затем фигура озарилась неясными бликами и внезапно растворилась в воздухе, а последняя волна тепла оказалась такой жаркой, что Роуан отступила и отвернулась, прикрыв глаза рукой.
Комната словно вдруг опустела. Лишь портьеры беззвучно колыхались. Постепенно вновь воцарился холод.
Роуан сразу продрогла. Силы покинули ее. Руки по-прежнему дрожали. Она подошла к камину и устало опустилась на колени.
В голове царил сумбур. Роуан с трудом понимала, что произошло и какое она имеет ко всему этому отношение. Постепенно мысли стали обретать ясность.
Она положила на маленькую решетку растопку, сверху – несколько палочек и небольшое полено, затем чиркнула длинной спичкой и разожгла огонь. Через секунду послышался треск и в камине запрыгали язычки пламени. Роуан не сводила с них пристального взгляда.
– Ты ведь здесь? – прошептала она, глядя, как огонь охватывает сухую кору, становится все ярче и сильнее.
– Да, здесь.
– Где?
– Рядом с тобой, вокруг тебя.
– Откуда исходит твой голос? Сейчас он вполне реален и тебя может услышать кто угодно.
– Скоро ты поймешь, как это происходит, и гораздо лучше, чем я.
– Ты этого от меня ждешь?
Последовал долгий вздох. Роуан напрягла слух: никакого дыхания – лишь явственное ощущение чьего-то присутствия. Сколько раз ей доводилось вот так же чувствовать кого-то рядом, но не потому, что она слышала чужие шаги, биение сердца или дыхание. Звуки были именно такими – более тонкими, неуловимыми.
– Я люблю тебя, – сказал он.
– Почему?
– Потому, что для меня ты самая красивая. Потому что ты способна меня видеть. Потому что в тебе воплотилось все то человеческое, чем я жажду обладать. Потому что ты живая, теплая, мягкая. И я знаю тебя, как знал прежде тех, других, что были до тебя.
Роуан молчала, и он продолжил:
– Потому что ты дитя Деборы, ты дитя Сюзанны, Шарлотты и всех остальных, чьи имена тебе известны. Даже если ты откажешься принять изумруд, который я подарил Деборе, я все равно люблю тебя. Люблю и без него. Я полюбил тебя, как только мне стало известно о твоем грядущем появлении. Благодаря своему дару предвидения я узнал о твоем приходе задолго до того, как он произошел. И полюбил тебя заранее.
К этому времени огонь разгорелся вовсю: толстое полено поглотили яркие оранжевые языки и по залу распространился восхитительный аромат – умиротворяющий запах горящего дерева. Но Роуан пребывала словно в бреду. Собственное дыхание казалось ей замедленным и странным. И она уже не была, как прежде, уверена, что голос, который она различает столь явственно, звучит в действительности и что его услышали бы другие, окажись здесь кто-то еще.
Однако для нее этот голос звучал ясно и чрезвычайно соблазнительно.
Она медленно опустилась на теплый пол возле камина и, прислонившись спиной к мраморной плите, которая тоже успела нагреться, устремила взгляд в глубокую тень под аркой в самом центре комнаты.
– Твой голос успокаивает, он такой красивый, – вздохнула она.
– Я хочу, чтобы он казался тебе красивым. Я хочу доставлять тебе удовольствие. Твоя ненависть повергала меня в уныние.
– Когда?
– Когда я до тебя дотрагивался.
– Объясни мне все, абсолютно все.
– Существует множество объяснений. В твоем вопросе уже заключен ответ. Я могу поговорить с тобой от собственного «я», но все, что я скажу, будет основано на знаниях, полученных мною от других на протяжении многих веков. Я черпал эти знания из вопросов, которые мне задавали. Это своего рода логическое построение. Если хочешь создать новую образную концепцию – спрашивай.
– Когда ты появился?
– Не знаю.
– Кто первый дал тебе это имя – Лэшер?
– Сюзанна.
– Ты любил ее?
– Я и сейчас ее люблю.
– Она до сих пор существует?
– Ее нет.
– Я начинаю понимать, – сказала Роуан. – Ты воплощаешь отсутствие физического состояния, а следовательно, отсутствие времени. Разум без тела.
– Вот именно. Молодчина. Умница.
– Хватит и одного эпитета.
– Ладно, – согласился он, – но какого?
– Ты играешь со мной.
– Нет. Я никогда не играю.
– Я хочу дойти до сути, до самых основ, достичь, так сказать, дна. Хочу понять тебя, твои поступки и желания.
– Знаю. Я понял это прежде, чем ты заговорила, – произнес он все так же вкрадчиво, соблазнительно. – Но ты достаточно умна, чтобы понимать: в том царстве, где обитаю я, нет дна. – Он помолчал, а затем неторопливо продолжил: – Если ты заставишь меня произносить длинные тирады и принять во внимание твои по большей части совершенно неправильные представления, ошибки и непродуманные определения, то я так и сделаю. Однако мои слова могут оказаться не столь близкими к истине, как тебе бы того хотелось.
– И как ты это сделаешь?
– Исходя из того, что узнал от других человеческих существ, разумеется. Поэтому я и говорю тебе: выбирай. Начни задавать вопросы с начала, если тебе нужна чистая правда, – и получишь загадочные, туманные ответы. И к тому же, возможно, бесполезные. Но все равно они будут правдивы. Или начни с середины – и услышишь ученые, сложные ответы. В любом случае ты узнаешь обо мне то, что я знаю о себе от тебя.
– Ты дух?
– Я то, что называешь духом ты.
– Как бы ты сам назвал себя?
– Никак.
– Понятно. В твоем мире нет нужды в именах и названиях.
– Нет даже такого понятия. По правде говоря, у меня просто нет ни имени, ни названия.
– Но у тебя есть желания. Ты хочешь обрести человеческую природу.
– Хочу. – Послышалось что-то вроде вздоха, полного печали.
– Зачем?
– А тебе, Роуан, не хотелось бы стать человеком, окажись ты на моем месте?
– Не знаю, Лэшер. Возможно, я предпочла бы свободу.
– А я жажду этого до безумия, – медленно и скорбно проговорил голос. – Чувствовать тепло и холод, познать удовольствие. Смеяться… Каково это – смеяться? Петь и танцевать. И видеть все человеческими глазами. Ощущать предметы. Существовать во времени, испытывать потребности и чувства. Получать удовлетворение от осуществленных амбиций, иметь ясные идеи и мечты.
– Да, я начинаю тебя понимать.
– Не будь столь уверена.
– Значит, сейчас у тебя нет ясного зрения?
– Такого, как у тебя, нет.
– А когда ты смотрел глазами мертвецов, ты видел ясно?
– Не совсем, хотя и лучше, чем всегда. Но смерть цеплялась за меня, окружала со всех сторон. В конце концов я совсем терял зрение.
– Могу представить. Это ты вселился в тестя Шарлотты, пока он еще был жив.
– Да. И он знал это. Слабый старичок. Он так радовался, что снова может передвигаться и поднимать предметы своими руками.
– Интересно. Мы называли это одержимостью.
– Правильно. Я многое разглядел его глазами. Видел яркие краски и нюхал цветы. Видел птиц. Слышал их пение. Я касался рукой Шарлотты. Я познал Шарлотту.
– А сейчас ты что-нибудь слышишь? Ты видишь огонь в камине?
– Я все об этом знаю. Но я не вижу, не слышу и не чувствую так, как ты, Роуан. Хотя, приближаясь к тебе, я вижу то, что и ты, знаю тебя и твои мысли.
Ее кольнул страх.
– Я начинаю тебя понимать.
– Это тебе только кажется. На самом деле все гораздо сложнее.
– Знаю. Поверь, действительно знаю.
– Мы обладаем знаниями. Мы существуем. Но благодаря вам мы научились думать последовательно, постигли суть времени. Кроме того, мы узнали, что означает стремиться к чему-либо. Для осуществления цели необходимо иметь такие понятия, как прошлое, настоящее и будущее. Нужно планировать. Я говорю лишь о тех из нас, кто хочет чего-то. Те, кто лишен желаний, даже не пытаются обрести знания. Они им ни к чему. Говоря о «нас», я, конечно, выражаюсь неточно. Для меня не существует никаких «нас», ибо я один: я отвернулся от себе подобных и вижу только тебя и тех, кто подобен тебе.
– Понимаю. А когда ты проникал в тела мертвецов… в те головы на чердаке…
– Спрашивай.
– Ты изменял внутренние ткани тех голов?
– Да. Глаза делал карими. Осветлял пряди волос. Это требовало большого количества тепла и максимальной концентрации. Концентрация – вот ключ ко всему, что я делаю. Я собираю воедино собственные частицы.
– А в своем естественном состоянии?
– Я безграничен.
– Каким образом ты изменял пигмент?
– Проникал в плоть, переделывал ее. Но ты лучше меня разбираешься в этом процессе. Ты бы назвала его мутацией. Мне не подобрать лучших слов, а ты знаешь научные термины. Концепции.
– Что тебе мешало завладеть всем организмом?
– Смерть. Он постепенно завершал свой жизненный цикл, а я был слеп и нем. У меня не хватало сил. Я не мог вернуть ему искру жизни.
– Ясно. А когда ты проник в тестя Шарлотты, ты менял его тело?
– Этого я не мог сделать. Даже не пытался. И сейчас не могу, даже если бы оказался там. Понимаешь?
– Да. Ты постоянен, а мы существуем во времени. Понятно. Но ты говоришь, что не можешь изменить живую ткань?
– У того человека не смог. И у Эрона не могу, когда проникаю в него.
– Когда это происходит?
– Только когда он спит. В другое время он для меня недоступен.
– Зачем ты это делаешь?
– Чтобы почувствовать себя человеческим существом. Чтобы стать живым. Но Эрон слишком силен для меня. Эрон сам управляет клетками своего организма. То же самое с Майклом. То же самое почти со всеми. Даже с цветами.
– Кстати, о цветах. Ты подверг мутации розы.
– Да. Для тебя, Роуан. Чтобы показать тебе свою любовь и силу.
– И заодно свою цель?
– Да…
– Я не желаю, чтобы ты впредь проникал в Эрона. Я не желаю, чтобы ты каким-то образом вредил ему или Майклу.
– Повинуюсь, хотя предпочел бы убить Эрона.
– Почему?
– Потому что с Эроном покончено, он много знает, и он лжет тебе.
– Что значит – покончено?
– Он выполнил то, что я предвидел и ожидал от него. Потому я и говорю, что с ним покончено. Сейчас я вижу, что он может сделать то, чего я не желаю, и таким образом помешать мне в достижении цели. Я бы убил его, не будь я уверен, что твое сердце сразу наполнится горечью и ненавистью ко мне.
– Значит, ты ощущаешь мой гнев?
– Он очень глубоко меня ранит, Роуан.
– Если ты причинишь вред Эрону, мои боль и гнев будут безмерны. Но расскажи подробнее об Эроне. Я хочу, чтобы ты объяснил обстоятельно и доподлинно: что он должен был, по-твоему, сделать?
– Поделиться с тобой своими знаниями. Дать тебе записки, составленные им во временно́й последовательности.
– Ты имеешь в виду досье Мэйфейров?
– Да. Историю. Но ты велела объяснить доподлинно, поэтому я не употребил слово «досье».
Роуан тихо рассмеялась.
– Не стоит воспринимать все так буквально. Продолжай.
– Я хотел, чтобы ты получила из его рук семейную хронику и прочитала ее. Петир видел , как сожгли мою Дебору, мою возлюбленную Дебору. Эрон видел , как моя Дейрдре плачет в саду, моя красавица Дейрдре. Такое досье не имеет цены: оно не только вызывает у тебя какой-то отклик, но и помогает принять решение. Но эта задача Эроном уже выполнена.
– Ясно.
– Остерегись.
– Я не должна думать, что мне все ясно?
– Именно. Задавай вопросы. Такие слова, как «отклик» и «неоценима», по сути, мало что говорят. Я бы не стал от тебя ничего скрывать, Роуан.
Она услышала, как он вновь вздохнул, – это был тихий, протяжный звук. Словно дыхание ветра. Она продолжала сидеть у камина, наслаждаясь теплом и широко открытыми глазами вглядываясь в темноту. Ей казалось, она уже целую вечность сидит так и разговаривает с этим странным бестелесным тихим голосом.
Роуан чуть слышно рассмеялась от удивления, обнаружив, что, если постараться, его можно даже увидеть: прозрачная рябь в воздухе подсказывала ей, что он заполнил собой все пространство.
– Чудесно… – произнес голос. – Я люблю твой смех. Сам я не умею смеяться.
– Я могу помочь тебе научиться.
– Знаю.
– Я должна открыть дверь?
– Да.
– Я и есть тринадцатая ведьма?
– Да.
– Значит, Майкл правильно все расшифровал.
– Майкл вообще редко ошибается. Майкл все ясно видит.
– Ты хочешь его убить?
– Нет. Я люблю Майкла. С удовольствием прогулялся бы с ним и поболтал.
– Почему? Почему из всех людей именно Майкл?
– Не знаю.
– Ты должен знать.
– Любить – значит любить. Почему ты любишь Майкла? Будет ли ответ истиной? Любить – значит любить. Майкл умен и красив. Майкл умеет смеяться. В Майкле присутствует невидимый дух, который проявляется в его походке, взгляде, манере говорить. Понимаешь?
– Кажется, понимаю. Мы называем это жизненной силой.
– Вот именно.
Какие еще слова имели столько подтекста?
– Я приметил Майкла очень давно, – продолжил голос. – Он меня поразил. Оказалось, что он способен видеть меня. Майкл несколько раз подходил к ограде. Кроме того, он целеустремленный и сильный. Раньше он меня любил. Теперь – боится. Ты встала между мной и Майклом, и он страшится, что я встану между ним и тобой.
– Но ты не станешь ему вредить?
Ответом ей было молчание.
– Ты не станешь ему вредить.
– Только прикажи – и я ничего ему не сделаю.
– Но ты же говорил, что не хочешь причинять ему зло. Почему ты делаешь так, что мы пошли по второму кругу?
– Никакой это не круг. Я сказал, что не хочу убивать Майкла. Но, возможно, Майклу придется страдать. Что же мне делать? Лгать? Я не лгу. Эрон лжет. Я – нет. Я не знаю, как это делается.
– Я тебе не верю. Хотя ты сам, вероятно, считаешь, что говоришь правду.
– Ты причиняешь мне боль.
– Расскажи, каков будет конец.
– Что?
– Моя жизнь с тобой – как она закончится?
Молчание.
– Не хочешь говорить?
– Ты откроешь дверь.
Она сидела не шелохнувшись. Мозг напряженно работал. Полено тихо потрескивало, языки пламени плясали на фоне кирпичей, но ей казалось, что движутся они как-то неестественно, будто в замедленной съемке. В воздухе вновь что-то блеснуло. Роуан почудилось, что длинная хрустальная подвеска на люстре дрогнула и закружилась, разбрызгивая крошечные блестки.
– Что означает – открыть дверь?
– Ты сама прекрасно знаешь.
– Нет, не знаю.
– Вы можете изменять материю, доктор Мэйфейр.
– Не уверена, что могу. Я хирург. Я работаю острыми инструментами.
– Да, но твой ум гораздо острее.
Она нахмурилась. На память вдруг пришел странный сон – сон о Лейдене…
– В свое время ты останавливала кровотечение, – заговорил он, медленно и вкрадчиво произнося каждое слово. – Ты зашивала раны. Ты заставляла материю подчиняться тебе.
В тишине отчетливо послышалось негромкое позвякивание люстры. В подвесках отражались танцующие языки пламени.
– Ты усмиряла сильное сердцебиение у своих пациентов, ты вскрывала закупоренные сосуды их мозга.
– Я не всегда сознавала…
– Ты делала это. Ты боишься своей силы, но ты владеешь ею. Выйди в сад ночью. Ты можешь заставить цветы раскрыться. Ты можешь заставить их расти, как это делал я.
– Но ты проделывал это только с мертвыми цветами.
– Нет, цветы были живые. Ты сама видела ирис, хотя тот случай истощил мои силы и причинил мне боль.
– А потом ирис умер и отвалился от стебля.
– Да. Но я не хотел убивать его.
– Ты довел его до предела. Вот почему он погиб.
– Да. Я не знал его пределов.
Роуан показалось, что она в трансе… И все же как ясно звучит его голос, какое у него четкое произношение.
– Ты ведь не просто направил молекулы в какую-то одну сторону, – сказала она.
– Нет. Я проник в химическую структуру клеток, точно так, как это делаешь ты. Ты способна открыть дверь. Ты видишь ядро самой жизни.
– Нет, ты переоцениваешь мои знания. Никто не способен заглянуть так глубоко.
К ней вновь вернулся давний сон, вспомнилась толпа, собравшаяся под окнами Лейденского университета. Кто были эти люди? Они считали Яна ван Абеля еретиком.
– Ты сам не понимаешь, что говоришь, – сказала она.
– Понимаю. Я вижу далеко. Ты наделила меня метафорами и терминами. Благодаря твоим книгам я также узнал концепции. Я вижу все, до самого конца. Я знаю: Роуан может изменить материю. Роуан способна взять тысячи и тысячи крошечных клеток и преобразовать их.
– Ну и каков этот конец? Я выполню то, что ты хочешь?
Он снова вздохнул.
В углах комнаты что-то прошуршало. Портьеры всколыхнулись, словно от сильнейшего порыва ветра. Вновь зазвенела люстра, закачались подвески. Роуан уже не знала, показалось ли ей это, или на самом деле по полу поползли клубы пара, растекаясь во все стороны до персиковых стен. А может, это просто отблески огня в камине?
– Будущее – это ткань из переплетающихся возможностей, – сказал Лэшер. – Некоторые из них постепенно становятся вероятными, буквально единицы превращаются в неизбежность, но вместе с тем в основу ткани попадают неожиданные сюрпризы, способные ее разорвать.
– Слава богу, – сказала она. – Значит, все-таки ты не способен видеть до самого конца.
– И да и нет. Многие из людей полностью предсказуемы. Но не ты. Ты слишком сильная. Ты способна открыть дверь, если захочешь.
– Как?
Молчание.
– Это ты столкнул Майкла в море?
– Нет.
– Кто-нибудь другой это сделал?
– Майкл упал со скалы в море, потому что проявил неосторожность. Душа его болела, а жизнь была пуста. Все это отражалось у него на лице, в его жестах. И не нужно быть духом, чтобы разглядеть это.
– Но ты разглядел.
– Да, но еще задолго до того, как все случилось. И все же я тут ни при чем. Я улыбался. Потому что предвидел, что ты и Майкл будете вместе. Я понял это, когда Майкл был еще мальчиком и смотрел на меня сквозь садовую ограду. Я предвидел смерть Майкла и его спасение. Ты его спасла.
– А что видел Майкл, когда утонул?
– Не знаю. Майкл умер.
– Что ты имеешь в виду?
– Он стал мертвецом, доктор Мэйфейр. Вам известно, что такое мертвец. Клетки перестают делиться. Тело больше не подчиняется одной силе или одной сложной цепи команд. Оно умирает. И если бы я проник в его тело, то мог бы двигать его конечностями и слышать его ушами, потому что его тело было свежим. Но оно было мертвым. Майкл покинул свое тело.
– Ты уверен?
– Я вижу это сейчас. Я видел это до того, как это все случилось. Я видел это, когда все происходило.
– Где ты был в этот момент?
– Рядом с Дейрдре – хотел сделать ее счастливой, хотел заставить ее мечтать.
– Да, ты действительно видишь далеко.
– Роуан, это ничто. Я имею в виду, что вижу далеко во времени. Пространство также не является для меня линейным.
Она снова тихо рассмеялась.
– У тебя такой красивый голос, что хочется его обнять.
– Я сам красив, Роуан. Мой голос – это моя душа. Конечно, у меня есть душа. Мир был бы слишком жесток, если бы я существовал без нее.
Ей стало так грустно от этих слов, что она чуть не расплакалась. Она вновь устремила неподвижный взор на люстру, где подвески отражали сотни крошечных огней. По комнате словно разлилась теплая нега.
– Люби меня, Роуан, – просто сказал он. – В твоем мире я самое сильное существо, какое только можно себе представить, и предназначен только тебе, моя возлюбленная.
Это была песня без мелодии, это был голос, сотканный из тишины и песни, если подобное можно вообразить.
– Стоит мне обрести плоть – и я стану больше чем человеком: я стану новым творением под солнцем. И буду для тебя гораздо важнее, чем Майкл. Я сам безграничная тайна. Майкл дал тебе все, что мог. И никакой великой тайны у него для тебя не осталось.
– Нет, это неправда, – прошептала Роуан. Веки ее отяжелели и опустились – так ей хотелось спать. Усилием воли она заставила себя открыть глаза и вновь посмотрела на люстру. – Осталась безграничная тайна любви.
– Любовь должно что-то подпитывать, Роуан.
– Ты хочешь сказать, что я должна выбрать между тобой и Майклом?
Молчание.
– А других ты тоже заставлял выбирать?
Роуан вспомнила о Мэри-Бет и ее мужчинах.
– Я уже говорил тебе, что вижу далеко. Когда много лет тому назад Майкл стоял у ограды, я уже знал, что тебе придется сделать выбор.
– Больше не рассказывай о том, что видел.
– Хорошо, – сказал он. – Разговоры о будущем всегда навевают на людей печаль. Их жизненная сила основана на неспособности предвидеть. Давай говорить о прошлом. Люди любят покопаться в прошлом.
– А ты можешь говорить другим голосом, не таким красивым и нежным? Ты мог бы, например, произнести последние слова саркастически? Или они так и должны были прозвучать?
– Я могу говорить так, как захочу, Роуан. Ты слышишь то, что я чувствую. Мысленно я испытываю эмоции, будь то любовь или боль.
– Ты немножко торопишься.
– Сейчас мне больно.
– Отчего?
– Я хочу покончить с твоим непониманием.
– Ты хочешь, чтобы я превратила тебя в человека?
– Я хочу обрести плоть.
– И я способна сделать это?
– У тебя есть сила. И как только это осуществится, будет положено начало другим преобразованиям. Ты ведь тринадцатая – и ты откроешь дверь.
– Что ты подразумеваешь под «другими преобразованиями»?
– Роуан, речь идет о синтезе, о химическом изменении, о структурном преобразовании клеток, о новой связи материи и энергии.
– Я понимаю, что ты имеешь в виду.
– Тогда ты знаешь, что все должно происходить приблизительно так же, как и в случае с делением клеток. Если деление произошло раз, то обязательно повторится.
– А почему до меня никто не смог это сделать? Джулиен тоже обладал силой.
– Все дело в знании, Роуан. Джулиен родился слишком рано. Если ты не против, я еще раз употреблю слово «синтез», но в несколько другом аспекте. До сих пор мы говорили о синтезе внутри клеток. Теперь позволь мне сказать о синтезе твоего знания жизни, Роуан, и твоей природной силы. Это ключ ко всему – то, что позволяет тебе открыть дверь. Знания твоей эпохи трудно было представить даже Джулиену, который в свое время стал свидетелем появления изобретений, казавшихся настоящим чудом. Тем не менее мог ли Джулиен предвидеть, что на операционном столе будут вскрывать сердце? Или что можно зачать ребенка в пробирке? Нет. А после тебя придет поколение, чьи знания позволят даже определить, чем я являюсь.
– А ты сам можешь дать такое определение?
– Нет, хотя я, безусловно, поддаюсь определению, и когда смертные дадут его, тогда и я смогу его сформулировать. Все, что относится к такому уровню понимания, я черпаю из разума людей.
– Да, но кое-что о себе ты способен объяснить мне и сейчас, причем достаточно точно и ясно.
– …Ну, например, я исполинских размеров; я должен сконцентрировать свои частицы, чтобы обрести силу; я могу применять свои способности; могу чувствовать боль, когда о ней думаю.
– Да, но каким образом ты думаешь? И откуда берется твоя сила? Вот главные вопросы.
– Не знаю. Когда Сюзанна позвала меня, я собрал себя в единое целое. Я сделался таким маленьким, словно собирался пройти сквозь узкую щель. Я ощутил свою форму и растянулся в виде пятиконечной звезды – пентаграммы, которую она нарисовала, и каждую из этих конечностей я удлинил. Я заставил раскачиваться и дрожать деревья, сделал так, что падали листья. Тогда-то Сюзанна и назвала меня своим Лэшером.
– Тебе понравилось то, что ты делал.
– Да, как и то, что Сюзанна видела все это. Сюзанне тоже понравилось. Иначе я ни за что не стал бы это повторять. Я просто сразу забыл бы об этом – и все.
– Что в тебе есть физического помимо энергии?
– Не знаю! – В голосе, по-прежнему нежном, тем не менее звучало отчаяние. – Это должна сказать ты, Роуан. Стань мне ближе. Покончи с моим одиночеством.
Огонь в камине почти погас, но разлившееся по всей комнате тепло окутывало Роуан словно одеялом. Ее клонило в сон, но голова оставалась ясной.
– Давай вернемся к Джулиену. У него была такая же сила, как у меня?
– Почти такая же, моя любовь. Но не совсем. А еще у него была игривая и богохульная душа, которая носилась, пританцовывая, по всему миру и с одинаковым удовольствием как разрушала, так и строила. В тебе больше логики, Роуан.
– А разве это добродетель?
– У тебя огромная сила воли, Роуан.
– Понятно. Ее не так-то легко сломить, не то что силу воли Джулиена.
– Верно сказано, Роуан!
Она снова тихо рассмеялась, но тут же вновь сделалась серьезной и стала пристально всматриваться в мерцающее пространство.
– А Бог есть, Лэшер?
– Не знаю, Роуан. С течением времени я пришел к выводу, что да, наверное, Бог есть, но одна только мысль об этом наполняет меня яростью.
– Почему?
– Потому что я испытываю боль, а если есть Бог, то Он ее и создал.
– Я прекрасно тебя понимаю, Лэшер. Но если Он существует, значит Он создал и любовь…
– Да… Любовь… Любовь – первопричина моей боли, – тихо произнес голос. – Именно она источник всех моих передвижений во времени, устремлений и планов. Все мои желания продиктованы любовью. Наверное, можно сказать, что я был… хотя я был точно таким, как сейчас… что я был отравлен любовью, что от зова Сюзанны я проснулся, чтобы любить и познать кошмар страсти. Но я все видел. И полюбил. И пришел сюда.
– Твои слова расстраивают меня, – неожиданно сказала Роуан.
– Любовь изменила меня, Роуан. Из-за нее я впервые почувствовал неудовлетворенность.
– Понимаю.
– А теперь я стремлюсь видоизмениться, обрести плоть, и это будет высшей точкой моей любви. Я так долго ждал тебя. До того как ты появилась, я видел столько страданий, что, будь у меня слезы, они лились бы потоком. Бог свидетель, ради Лангтри я создал иллюзию, будто плачу. Это был истинный образ моей боли. Я горевал не только по Стелле, но по всем моим ведьмам. Когда умер Джулиен, я испытал агонию. Моя боль была так велика, что я чуть было не вернулся в царство луны, звезд и тишины. Но было слишком поздно. Я бы не вынес одиночества. Мэри-Бет позвала – и я вернулся. Я заглянул в будущее и снова увидел тринадцатую. Я увидел, что сила моих ведьм возросла.
Роуан снова сомкнула веки. Огонь погас. Комнату наполнял дух Лэшера. Хотя он был недвижим и не тяжелее воздуха, она кожей чувствовала его прикосновение.
– Когда я обрету настоящую плоть, – сказал он, – смех и слезы станут для меня такими же обычными, как для тебя или Майкла. Я превращусь в совершенный организм.
– Но не человеческий.
– Лучше, чем человеческий.
– Но не человеческий.
– Более сильный и выносливый, так как я буду живым воплощением разума, и у меня больше мощи, гораздо больше, чем у любого ныне здравствующего человека. Повторяю: я превращусь в новую особь. Стану тем видом, который сейчас не существует в природе.
– Это ты убил Артура Лангтри?
– Не совсем. Он уже умирал. То, что он увидел, ускорило его смерть.
– Но зачем ты показался ему?
– Потому что он был сильным и обладал способностью видеть меня, а я хотел, чтобы он попытался спасти Стеллу, ведь я сознавал, что она в опасности. Карлотта была врагом Стеллы. Карлотта обладала такой же силой, как ты, Роуан.
– Почему Артур не помог Стелле?
– Ты знаешь историю. Было слишком поздно. В такие моменты, требующие присутствия во времени, я становлюсь как дитя. Я был побежден одновременностью, потому что действовал во времени.
– Не понимаю.
– Выстрелы прозвучали в тот момент, когда я предстал перед Лангтри. Пуля попала в голову Стеллы, и смерть наступила слишком скоро. Я вижу далеко, но не могу предугадать все неожиданности.
– Так ты ничего не знал?
– Карлотта провела меня. Она направила меня не в ту сторону. Я тоже иногда совершаю ошибки. По правде говоря, меня очень легко обмануть.
– Каким образом?
– Зачем мне рассказывать? Чтобы тебе было легче справиться со мной? Ты сама знаешь, каким образом. Ты такая же сильная ведьма, как Карлотта. Она проделала это, сыграв на чувствах Лайонела, и представила убийство как проявление любви. Она внушила Лайонелу, что он должен взять в руки пистолет и выстрелить в Стеллу. Меня не насторожили ее ненависть и злоба. Я просто не обратил внимания на любовные мысли Лайонела. А потом он смертельно ранил Стеллу, она упала и, широко открыв глаза, беззвучно позвала меня. Но спасти ее не было надежды. А Лайонел выстрелил во второй раз, навсегда изгнав дух Стеллы из ее тела.
– Но ты убил Лайонела. Ты довел его до смерти.
– Это так.
– А Кортланд? Ты и его убил?
– Нет. Я боролся с Кортландом. Я противостоял его силе, и ему не удалось применить ее против меня. Он, можно сказать, пал в сражении. Я не убивал твоего отца.
– Зачем ты с ним боролся?
– Я его предупреждал. Он возомнил, что может командовать мной. Но он не был моим колдуном. Дейрдре была моей ведьмой. Ты моя ведьма. Но не Кортланд.
– Ведь Дейрдре не хотела отдавать меня. А Кортланд защищал ее, старался исполнить ее желания.
– Ради своих собственных целей.
– Каких именно?
– Не важно. Теперь это старая история. Ты вырвалась на свободу, чтобы обрести силу. Ты избавилась от Карлотты.
– Но об этом позаботился ты, действуя вопреки воле Дейрдре и Кортланда.
– Ради тебя, Роуан. Я люблю тебя.
– Да, но во всем этом есть какая-то закономерность, и ты не хочешь, чтобы я ее поняла. А как только рождается ребенок, оставляешь мать ради него. Разве не так случилось с Деборой и Шарлоттой?
– Ты неверно судишь обо мне. Действуя во времени, я иногда совершаю неблаговидные поступки.
– Ты пошел наперекор желаниям Дейрдре и сделал так, чтобы меня увезли. Ты ускорил исполнение предначертания о тринадцати ведьмах – и опять же, как всегда, действовал исключительно ради достижения собственных целей. Ведь ты всегда руководствуешься только своими интересами – не так ли?
– Ты тринадцатая – и самая сильная. Я давно мечтал о такой, как ты, и буду тебе служить. Твои цели полностью совпадают с моими.
– Я так не думаю.
В ту же минуту Роуан почувствовала движение в воздухе, и все ее существо пронзила боль. Она прониклась тем же чувством, что и Лэшер, услышала его, словно где-то тихо прозвучал низкий аккорд на арфе – своего рода песня боли. Портьеры снова всколыхнулись от теплого потока, и подвески на люстрах просторного зала заплясали в темноте, искрясь белыми лучиками. Теперь, когда огонь в камине погас, он забрал с собой все цвета.
– Ты раньше был человеком?
– Не знаю.
– А ты помнишь, когда впервые увидел людей?
– Да.
– И что ты тогда подумал?
– Что дух не мог быть порожден материей, что это смешно. Или, как вы говорите, нелепо и ошибочно.
– Дух произошел от материи.
– Да, действительно. Он вышел из материи, когда в своем развитии она достигла определенной точки, и нас поразило это видоизменение.
– Ты имеешь в виду себя и тех, кто уже существовал?
– Мы существовали в безвременье.
– И мутация привлекла ваше внимание?
– Безусловно. Именно потому, что это была мутация, причем принципиально новая. А еще потому, что мы были призваны наблюдать за этим абсолютно новым видом.
– Каким образом?
– Возникший вид человеческого интеллекта, запертый в оболочку, тем не менее воспринимал нас и таким образом побуждал нас воспринимать самих себя. Возможно, я снова говорю заумно и поэтому не совсем точно. В течение сотен лет человеческий разум совершенствовался, становился все сильнее, люди развили телепатические способности, они ощущали наше присутствие, они дали нам имя, разговаривали с нами, соблазняли нас. Если мы откликались на все это, то сами становились другими: мы начинали думать о себе.
– Значит, вы научились самосознанию от нас.
– Все от вас: самосознание, желания, амбиции. Вы опасные учителя. А мы испытываем неудовлетворенность.
– Выходит, есть и другие подобные тебе, преследующие свои цели?
– Джулиен говорил: «Материя создала человека, а человек создал богов». Это отчасти верно.
– А до Сюзанны ты когда-нибудь говорил с человеком?
– Нет.
– Почему?
– Не знаю. Я увидел и услышал Сюзанну. И полюбил ее.
– Вернемся к Эрону. Почему ты утверждаешь, что Эрон лжет?
– Эрон не в полной мере раскрывает перед тобой истинные задачи Таламаски.
– Ты уверен?
– Конечно. Разве Эрон способен солгать мне? Я предвидел его появление задолго до того, как он родился. Все предупреждения Артура Лангтри были адресованы Эрону, хотя сам Лангтри об этом даже не подозревал.
– Но неужели все-таки Эрон лжет? Когда он солгал? В чем?
– На Эрона, как и на всех агентов Таламаски, возложена миссия. Но они это скрывают. Бо́льшую часть своих обширных знаний они хранят в тайне. Чтобы тебе было понятнее, скажу: это оккультный орден.
– И каковы их секреты? Что это за миссия?
– Защитить человека от нас. Исключить возможность появления новых порталов.
– Ты хочешь сказать, что такие порталы появлялись и прежде?
– Да, они появлялись. Но ты самая сильная из всех, кто когда-либо мог служить порталом. А с моей помощью достигнешь в будущем поистине небывалых успехов. Ты не будешь иметь себе равных.
– Погоди минуту. Ты хочешь сказать, что другие бесплотные существа перешли в царство материи?
– Да.
– Но кто? Какие они?
– Смех. Они очень хорошо скрываются.
– При чем тут смех?
– Просто я смеюсь над твоим вопросом, но не знаю, как это изобразить. Поэтому я произнес это слово. Я смеюсь, потому что тебе и в голову не приходила такая возможность. Тебе, смертной, знакомой со всеми рассказами о привидениях, ночных чудищах и тому подобных ужасах. Неужели ты думала, что в этих старых байках нет ни зерна правды? Впрочем, сейчас это не важно. Наше единение будет несравнимо лучше, чем любое другое в прошлом.
– Эрону известно то, о чем ты говоришь? Он знает, что другие шагнули через порог?
– Да.
– Так почему он не хочет позволить мне стать очередным порталом?
– А как ты думаешь?
– Потому что он убежден, что ты воплощение зла.
– Он утверждает, что я не создан природой, но это глупо, потому что я такое же ее порождение, как электричество, звезды или огонь.
– Не создан природой… Он опасается твоей силы?
– Да. Но он глупец.
– Почему?
– Роуан, я уже говорил: если единение однажды произошло, то его можно повторить. Понимаешь?
– Да, теперь понимаю. В склепе двенадцать могил и одна дверь.
– Все правильно, Роуан. Теперь ты, кажется, начала думать. Вспомни свои мысли и ощущения, возникшие после того, как ты впервые прочла книги по неврологии и переступила порог лаборатории. Ты разглядела весь спектр возможностей и смогла осознать, что человек еще только начал постигать перспективы сегодняшней науки, еще только приблизился к пониманию, что с помощью трансплантатов – частиц живой ткани, путем экспериментов в пробирке с генами и клетками можно создавать новые существа. Твой ум был молод, фантазия – безгранична. Врач с воображением поэта, ты могла дать фору любому мужчине. Но ты отвернулась от своих предвидений, Роуан. Отвергла возможность создавать в лаборатории Лемле новых особей из органов живых существ. Из страха перед собственной чудесной силой ты пряталась за хирургическим микроскопом и пользовалась микрохирургическими инструментами из стали. Ты рассекала ткани, вместо того чтобы создавать их. Даже сейчас, Роуан, тобой руководит все тот же страх, и ты намерена строить больницы, где будут лечить людей, тогда как могла бы создавать новых.
Роуан слушала его молча, не в силах даже пошевелиться. До сих пор никому не удавалось проникнуть в ее самые сокровенные мысли, а Лэшер не только прочел, но и сумел сформулировать их на удивление точно и ясно. Она впервые осознала всю дерзость собственных амбиций и почувствовала себя безнравственным ребенком, тайком размышляющим перед сном о тканях мозга и синтетических особях, пока взрослые не выключили свет.
– Неужели в тебе нет хоть капли милосердия, чтобы понять, почему я так поступила, Лэшер?
– Я вижу далеко, Роуан. Я вижу великие страдания в этом мире. Я вижу путь случайностей и ошибок и то, к чему он привел. Я не ослеплен иллюзиями. Повсюду я слышу крики боли. И знаю, что такое одиночество. Знаю, что такое страсть.
– Но чем ты готов пожертвовать, когда обретешь плоть и кровь? Какова твоя цена?
– Я не уклоняюсь от расплаты. Страдания человека, обладающего плотью и кровью, не могут быть сильнее тех, что я вынес за прошедшие три века. Ты бы согласилась стать такой, как я, Роуан? Согласилась бы парить в безвременье, в полной изоляции от живого мира, прислушиваясь к доносящимся из него голосам, и жаждать при этом любви и понимания?
Роуан не смогла ответить.
– Я жду целую вечность, чтобы обрести живую плоть. Мечтаю об этом с незапамятных времен. И вот наконец наступил момент, когда хрупкое сознание человека достигло того состояния, которое позволит сломать барьер. И тогда я обрету плоть и стану совершенством.
На какое-то время в зале воцарилась тишина.
Молчание прервала Роуан.
– Теперь я понимаю, почему Эрон боится тебя, – сказала она.
– Эрон ничтожен. Таламаска ничтожна. Они пустое место!
Голос стал тонким от гнева. Воздух в комнате всколыхнулся, словно вода в сосуде, готовая вот-вот закипеть. Люстры закачались, но совершенно бесшумно, как будто поток воздуха поглощал и уносил все посторонние звуки.
– Агенты Таламаски обладают знаниями, – вновь послышался голос Лэшера, – и силой, способной открывать порталы, но отказываются делать это для нас. Они наши враги. Они готовы оставить судьбу мира в руках страждущих и слепых. И они лгут. Все. Без исключения. Они пишут историю Мэйфейрских ведьм, потому что на самом деле это история Лэшера. А в борьбе с Лэшером и состоит их основная цель. Они обманывают тебя своим вниманием к ведьмам, ибо на кожаных переплетах их бесценных досье должно быть крупно выведено: «Лэшер». Все досье закодировано. Это история растущего могущества Лэшера. Неужели ты до сих пор не поняла?
– Не трогай Эрона.
– Ты неразумно растрачиваешь свою любовь, Роуан.
– Тебе не нравится все то доброе, что есть во мне, не так ли? Тебе подавай зло.
– Что такое зло, Роуан? Разве твое любопытство – зло? Что плохого, если ты станешь изучать меня, как изучала мозг человека? Что плохого, если благодаря моим клеткам ты обретешь необходимые знания, которые позволят продвинуть вперед великое дело медицины? Я не враг этому миру, Роуан. Я лишь хочу войти в него, стать его частью!
– В твоих словах звучит гнев.
– Мне больно. Я люблю тебя, Роуан.
– Желание не равносильно любви, Лэшер. Использовать не значит любить.
– Нет, не говори так. Ты причиняешь мне боль, ранишь душу.
– Если ты убьешь Эрона, я никогда не стану для тебя порталом.
– И такой пустяк может повлечь за собой столь серьезные последствия?
– Лэшер, помни: убьешь его – и я ни за что не стану для тебя порталом.
– Роуан, я в твоем подчинении. Будь иначе, он бы давно уже умер.
– То же самое относится к Майклу.
– Слушаюсь, Роуан.
– Почему ты сказал Майклу, что ему не остановить меня?
– Я надеялся на это, и мне хотелось напугать его. Он околдован Эроном.
– Лэшер, каким образом мне предначертано помочь тебе прийти в наш мир?
– Я узнаю об этом от тебя, Роуан. А ты уже знаешь. И Эрон знает.
– Лэшер, мы не ведаем, что такое жизнь. Несмотря на все, что известно современной науке, несмотря на все данные ею определения, мы не представляем, что такое жизнь или как она началась. Тот миг, когда она родилась из инертной материи, по-прежнему остается для нас непостижимой тайной.
– Но я и так живой, Роуан.
– Но каким образом я наделю тебя плотью? Ты ведь уже проникал в тела живых и мертвых. Однако удержаться в них не смог.
– Это вполне осуществимо, Роуан. – Его голос стал еле слышен, как шепот. – С помощью моей и твоей силы и благодаря моей вере – ведь чтобы войти в контакт, мне придется полностью тебе подчиниться. Но только в твоей власти обеспечить наше полное слияние.
Она прищурилась, пытаясь разглядеть в темноте хоть какое-то очертание или узор.
– Я люблю тебя, Роуан. Ты устала. Позволь мне успокоить тебя. Позволь дотронуться до тебя. – Голос Лэшера окреп и стал более глубоким.
– Я хочу… Я хочу жить счастливо с Майклом и нашим ребенком.
В воздухе всколыхнулось что-то невидимое, и словно вдруг повисло напряжение. Ей показалось, что стало теплее.
– Мое терпение безгранично. Я вижу далеко. И могу подождать. Теперь, после нашей беседы, после нашей встречи, ты постепенно потеряешь интерес ко всем остальным.
– Не будь таким уверенным, Лэшер. Я сильнее других. И знаю гораздо больше.
– Согласен, Роуан.
Воздух словно уплотнился и потемнел, образовав вокруг люстры нечто похожее на огромное кольцо дыма… Только это был не дым. Так кружит подхваченная ветром паутина.
– А я могу уничтожить тебя?
– Нет.
– Почему?
– Роуан, ты меня мучаешь.
– Почему я не могу тебя уничтожить?
– Роуан, твой дар состоит в способности видоизменять материю. А такой материи, которая была бы ему подвластна, во мне нет. Ты можешь лишь разрушить ткань, необходимую мне для создания видимого облика, но ведь я сам разрушаю ее, когда распадаюсь на частицы. Ты это видела. Ты способна всего лишь навредить моему временному облику в минуты материализации, как, например, в тот день, когда я впервые предстал перед тобой. Или когда появился на берегу моря. Но мою сущность  тебе не уничтожить. Я всегда был и остаюсь рядом. Я вечен, Роуан.
– Но, предположим, я сейчас скажу, что все кончено, Лэшер, что отныне я отказываюсь тебя видеть и не желаю служить твоим порталом, что распахну дверь в будущие века только перед Мэйфейрами, перед моим еще не рожденным ребенком и мечтами, которые стремлюсь осуществить. Как ты тогда поступишь?
– Не разменивайся по мелочам, Роуан. Все твои мечты ничто по сравнению с теми тайнами и возможностями, которые предлагаю я. Только представь, Роуан, каких вершин ты сможешь достичь, когда я полностью изменюсь и мой вечный дух обретет тело.
– А если это случится, Лэшер, если произойдет слияние и ты предстанешь передо мной во плоти, как тогда изменится твое отношение ко мне?
– Я буду самозабвенно любить тебя, Роуан, ведь ты станешь для меня и матерью, и создателем, и учителем. Разве я смогу не любить тебя? Только представь, как сильно я буду нуждаться в тебе. С твоей помощью мне предстоит научиться ходить, видеть, разговаривать и смеяться. Я превращусь в беспомощное дитя, зависящее от тебя во всем. Разве ты не понимаешь? Я буду обожать тебя, моя возлюбленная Роуан. Я клянусь исполнять любое твое желание, и силы во мне будет в двадцать раз больше, чем теперь. Почему ты плачешь? Откуда эти слезы в твоих глазах?
– Это все обман, игра звука и света, твое ведьмовство.
– Нет, я есть то, что я есть, Роуан. Твоя рассудочность делает тебя слабой. Ты видишь далеко. Всегда видела. Двенадцать могил и одна дверь, Роуан.
– Не понимаю. Ты играешь со мной, сбиваешь меня с толку. Я перестаю улавливать смысл.
Молчание, а затем повторился знакомый звук: словно вздох пронесся по комнате. Печаль будто завибрировала в воздухе, она окутала Роуан как облако, волнистая, непрозрачная тень прокатилась по всему залу, оплела люстры, заполнила зеркала чернотой.
– Ты сейчас вокруг меня, да?
– Я люблю тебя, – произнес он тихим шепотом совсем близко, и ей показалось, будто губы коснулись ее щеки. Она напряглась, но не смогла побороть охватившую ее сонливость.
– Прочь от меня, – сказала она. – Я хочу побыть одна. Я не обязана тебя любить.
– Роуан, чем я могу тебя одарить? Какой подарок тебе принести?
И снова что-то легко коснулось ее лица, отчего по всему телу пробежала дрожь. Грудь напряглась под шелковой ночной рубашкой, внутри все запылало и заныло от голода.
Она постаралась рассеять туман перед глазами. В комнате стало еще темнее. Огонь окончательно погас, хотя секунду назад еще теплился.
– Это все твои фокусы. – Воздух вокруг снова стал осязаемым. – Ты и с Майклом проделывал то же самое.
– Нет. – Короткое слово прозвучало как нежный поцелуй.
– Когда он тонул… те видения… твоя работа!
– Нет, Роуан. Его здесь не было. Я не мог последовать за ним туда, где он оказался. Я существую только рядом с живыми.
– А когда он в тот вечер был здесь один и купался в бассейне, это ты вызвал призраков?
– Нет.
Она безуспешно старалась унять дрожь, сотрясавшую все тело. Ощущение было таким, будто она поймана в паутину.
– Ты видел призраков, явившихся Майклу?
– Да. Но я видел их глазами Майкла.
– Что это было?
– Не знаю.
– Почему не знаешь?
– Это были образы умерших людей, Роуан. А я принадлежу миру живых. И ничего не знаю о мертвых. Не говори со мной о них. Мне ничего не известно о Боге, как и о всем прочем, что не относится к земле.
– Надо же! В таком случае что ты подразумеваешь под словом «земля»? – Что-то дотронулось до ее затылка и нежно приподняло завитки волос.
– Вот этот мир, Роуан. Дело в том, что сферы, в которых существуешь ты, и сферы, в которых существую я, принадлежат к физическому миру, хотя они параллельны и никогда не пересекаются. Я обладаю той же физической природой, Роуан, и столь же естествен, как все, что обитает на земле. И я жажду тебя, Роуан. Огонь моей жажды столь же чист, как любое пламя в этом мире.
– А как же призраки, которых Майкл видел в день нашей свадьбы в этой самой комнате? – спросила она. – Это ты вызвал их?
– Нет.
– Ты видел их? – Она почувствовала, будто перо коснулось ее щеки.
– Глазами Майкла. У меня нет всех ответов, которые ты требуешь.
Что-то тронуло ее грудь, погладило, коснулось бедер. Она снова подобрала ноги под себя. Камин успел остыть.
– Прочь от меня! – прошептала она. – Ты воплощение зла.
– Нет.
– Ты приходишь из ада?
– Ты играешь со мной. Я пребываю в аду страстного желания доставить тебе удовольствие.
– Прекрати. Меня клонит в сон. Не хочу больше здесь сидеть.
Она обернулась и взглянула на почерневший очаг, где не осталось ни единого тлеющего уголька. Веки отяжелели, она не могла шевельнуть ни рукой, ни ногой. Сделав усилие, она кое-как поднялась, цепляясь за каминную полку, и поняла, что не в состоянии дойти до лестницы. Тогда она повернулась, снова опустилась на колени и легла на мягкий китайский ковер. В воздухе разлилась приятная свежесть. Это ощущение усиливал нежный шелк рубашки, прильнувшей к телу. Роуан словно грезила наяву: ей казалось, что белый гипсовый медальон над люстрой ожил, резные листья аканта сворачивались и трепетали.
Внезапно в памяти ее всплыли все слова, которые довелось сегодня услышать. Что-то коснулось ее лица. Тело заныло от охватившего его сладострастия. Она подумала о Майкле, который так далеко от нее, за сотни миль, и почувствовала мучительную боль. Ах, как же она ошибалась, недооценив Лэшера…
– Я люблю тебя, Роуан.
– Ты сейчас надо мной?
Она пристально вглядывалась в темноту, радуясь прохладе, потому что тело горело, словно сконцентрировав в себе все тепло недавно затухшего в камине огня. Ощущение влаги между ног и восхитительных ласк, дошедших до самой нежной, лишенной даже пушка, кожи бедер, заставило все ее существо раскрыться подобно цветку.
– Я приказываю тебе прекратить! Все это мне отвратительно!
– Люблю тебя, дорогая.
Поцелуи становились все настойчивее – в уши, в губы, в грудь…
– Невыносимо… – прошептала Роуан, но на этот раз подразумевая чувство прямо противоположное, понимая, что если ласки прервутся, то она закричит от муки.
Когда он начал стягивать с нее рубашку, руки Роуан непроизвольно взметнулись вверх. Раздался треск разрываемой ткани, шелк соскользнул, и через секунду Роуан уже предстала во всей своей великолепной наготе, а чьи-то невидимые пальцы ласкали самые сокровенные уголки ее тела. Нет, не «чьи-то», а пальцы Лэшера. Это он осыпал поцелуями ее тело, касался губами ушей, век, заключал в объятия, ласково гладил по спине.
Да, она раскрылась навстречу его ласкам, как тот ирис в саду. Как нежный бутон розы, взорвавшийся на кончике огрубевшего стебля, усыпанного зелеными листьями с множеством тонких, как ниточки, прожилок. Она извивалась и металась на ковре…
«…Словом, вела себя подобно дешевой шлю…» 
«Прочь, старуха, тебя здесь нет! Теперь пришло мое время».
– Да, ты права. Твое время. Наше время.
Языки лизали ей грудь, губы смыкались на сосках, тянули их, зубы покусывали мягкую плоть.
– Сильнее, жестче! Сделай это! Возьми меня силой!
Он оторвал ее от пола и приподнял настолько, что голова запрокинулась и волосы свободно повисли вниз. Сильные руки развели ее бедра, и Роуан закрыла глаза…
– Войди в меня, стань моим мужчиной, настоящим мужчиной!
Ласки стали грубее: губы все ожесточеннее впивались ей в грудь и живот, пальцы царапали бедра.
– Бери меня, – прошептала она и тут же почувствовала, как что-то огромное и твердое вторглось в ее тело. – Да, так, растерзай меня! Растопчи! Сделай это!
Она оказалась буквально раздавленной навалившейся тяжестью и явственно ощутила запах чистого крепкого тела и аромат волос. Да, хорошо, еще сильнее! Мелькнули темные глаза, губы… А когда эти губы припали к ее губам и раскрыли их, все словно расплылось…
Нечто обжигающе твердое все глубже проникало в ее плоть, пригвождало к ковру.
– Это невыносимо, я не выдержу, – срывающимся голосом шептала она. – Разорви меня пополам, да. Опустоши…
Волна оргазма накрыла ее с головой, лишив всех чувств, кроме одного: ощущения цвета, а точнее, целой радуги цветов. Нахлынувший поток рождающих неистовый восторг ощущений устремился по ее животу, груди, лицу, а потом вниз, между бедер, по напряженным ногам. Она услышала собственные крики, но они доносились словно издалека, пока тело беспомощно подрагивало на ковре, лишенное воли и сил.
Снова и снова вздымалось пламя, опаляющее ее изнутри. Снова и снова… Пока не сожгло дотла и ощущение времени, и чувство вины, и способность мыслить…

Утро. Где-то плакал ребенок? Нет. Просто звонил телефон. Пустяки.
Обнаженная, она лежала в кровати, укрывшись одеялом. Солнце светило во все окна главного фасада. Она вспомнила все, что произошло накануне, и тут же ощутила вспышку болезненного желания. Телефон… Или все-таки где-то в глубине дома плачет ребенок? В полусне она представила, как он сучит пухленькими ножками, согнутыми в коленях.
– Дорогая, – раздался шепот.
– Лэшер…
Плач прекратился. Бросив взгляд в сияющее светом окно, за которым на фоне неба густо переплелись дубовые ветви, Роуан опустила веки.
А когда вновь подняла их, то прямо перед собой увидела темные глаза на смуглом, с тонкими чертами лице. Она дотронулась пальцем до гладких, как шелк, губ…
– О боже! Да! Да! Ты такой сильный, – шепнула она, ощущая тяжесть его тела и твердую плоть, прижимающуюся к низу ее живота.
– Я с тобой, моя красавица. – Между губами сверкнула белая полоска зубов. – С тобой, моя божественная.
Вихрем налетевший порыв знойного ветра сдул волосы с ее лица и опалил жаром.
В чистой утренней тиши, в лучах струившегося в окно солнечного света все повторилось вновь.

В полдень Роуан сидела возле бассейна. В холодном сиянии солнца над водой поднимался пар. Пора отключать подогрев бассейна. Зима вступала в свои права.
Шерстяное платье отлично защищало Роуан от холода, и она спокойно расчесывала волосы.
Внезапно почувствовав его  присутствие рядом, она прищурилась и снова, причем очень ясно, смогла разглядеть волнение в воздухе – оно окружило ее, словно наброшенная на плечи вуаль.
– Убирайся от меня, – прошептала она. Невидимая ткань, однако, окутала ее еще плотнее. Роуан выпрямилась и повторила, на этот раз гневно: – Прочь, я сказала!
То, что она увидела, походило на мерцание огня при солнечном свете. А потом воздух вновь сделался прозрачным, наполнился свежестью и тонкими ароматами сада.
– Я скажу, когда тебе позволено будет прийти, – произнесла она. – Не желаю сдаваться на милость твоих капризов или желаний.
«Как прикажешь, Роуан».  Это был тот внутренний голос, который она уже однажды слышала в Дестине и который, казалось, звучал непосредственно в ее голове.
– Ты и вправду все видишь и слышишь? – поинтересовалась она.
«Даже твои мысли». 
Роуан улыбнулась – улыбка получилась ледяной, даже жестокой – и вытянула из щетки несколько торчавших волосков.
– Ну и о чем же я думаю?
«Ты хочешь, чтобы я снова дотронулся до тебя, чтобы окружил тебя иллюзиями. Тебе хотелось бы знать, каково это – быть мужчиной, и чтобы я обладал тобой так, как если бы ты была мужчиной». 
Румянец залил ее щеки. Она скатала клубочек светлых волос, вынутых из щетки, и уронила его в заросли папоротника рядом с собой, где он пропал среди разлапистых темных листьев.
– И ты можешь это сделать? – спросила она.
– Мы вместе можем это сделать, Роуан. Ты способна видеть и чувствовать многое.
– Поговори со мной для начала.
– Как пожелаешь. Но ты жаждешь меня, Роуан.
– А ты видишь Майкла? Знаешь, где он сейчас?
– Да, Роуан, я его вижу. Он сейчас в своем доме – разбирает горы вещей. Он погружен в воспоминания и радостные предчувствия. Его поглощает желание вернуться к тебе. Он думает только о тебе. А ты раздумываешь над тем, как бы предать меня, Роуан. Ты собираешься рассказать своему другу Эрону, что видела меня. Ты мечтаешь о предательстве.
– И что меня остановит, если я захочу поговорить с Эроном? Что ты можешь сделать?
– Я люблю тебя, Роуан.
– Ты не сумеешь держаться от меня вдали теперь, сам знаешь. Ты придешь, если я позову.
– Я хочу быть твоим рабом, Роуан, а не врагом.
Она поднялась, устремив взгляд на ажурную крону оливкового дерева, сквозь которую проглядывали лоскутки бледного неба. Бассейн показался ей огромным прямоугольником клубящегося голубого света. Дуб, росший неподалеку, раскачивался на ветру, и ей снова показалось, что воздух меняется.
– Не приближайся ко мне.
Последовал неизменный вздох, так красноречиво говоривший о боли. Роуан сомкнула веки. Где-то вдалеке все-таки плакал ребенок. Она ясно слышала. Звук, похоже, доносится откуда-то из больших безмолвных домов, которые около полудня кажутся заброшенными.
Роуан прошла в особняк, гулко стуча каблуками по полу, и взяла из шкафа в холле плащ – вполне достаточно, чтобы укрыться от холода.
Потом она целый час бродила по тихим, пустынным улицам. Временами ей кивали редкие прохожие. Или подходила к забору собака, чтобы она ее погладила. Или с ревом проносилась машина.
Она старалась не думать ни о чем и не паниковать – просто концентрировать внимание на стенах, поросших мхом, на кустах жасмина возле оград. И всеми силами пыталась побороть желание вернуться домой. Но ноги сами вывели ее на знакомую улицу, и вскоре она уже вновь стояла перед собственными воротами.
Рука подрагивала, когда она вставила ключ в замок. В дальнем конце зала в дверях столовой стоял он и смотрел на нее.
– Нет! Не появляйся, пока я не позову! – Ненависть, которую она в этот момент испытывала, вместе с восклицанием вырвалась вперед, как луч фонаря.
Видение исчезло, а в ноздри ей внезапно ударил едкий запах. Она закрыла рот рукой. В воздухе опять возникло слабое волнообразное движение. Затем оно исчезло, и в доме все успокоилось.
А потом снова возник этот звук – плач ребенка.
– Это ты делаешь, – прошептала она.
Звук исчез. Она поднялась по лестнице в свою комнату. Постель была аккуратно убрана, вещи разложены по местам. Портьеры задвинуты.
Роуан заперла дверь, сбросила туфли и, опустившись на покрывало под белым балдахином, закрыла глаза. У нее не осталось сил бороться с искушением. Воспоминания об удовольствиях прошлой ночи обжигали, как адское пламя, причиняя боль. Она уткнулась лицом в подушку, пытаясь одновременно и вспомнить и забыть; тело ее при этом то напрягалось, то становилось совершенно безвольным.
– Ладно, иди сюда, – прошептала она.
И тут же ее обволокло что-то мягкое, жуткое, неуловимое. Она попыталась понять, что чувствует. Нечто прозрачное и огромное, превращенное в живую ткань, как он это сам называл, собиралось из частиц и становилось все более плотным – так собирается пар, прежде чем превратиться в воду, и уплотняется вода, прежде чем превратиться в лед.
– Хочешь, я приму какой-то облик? Хочешь, я создам иллюзию?
– Нет, пока не надо, – прошептала она. – Оставайся таким, как есть и каким был раньше, столь же сильным.
Она сразу почувствовала ласковые прикосновения к своим коленям, стопам. Чуткие пальцы скользили по тонкому нейлону, а затем одним резким движением разорвали его, и обнаженные ноги охватила приятная щекотка – кожа словно задышала.
Платье на Роуан расстегнулось, словно пуговицы сами выскальзывали из петелек.
– Да, так. Пусть это снова будет насилие, – прошептала она. – Будь грубым, безжалостным… и не торопись.
Внезапно ее опрокинули на спину, голову прижали к подушке. Платье было сорвано, невидимые руки заскользили вниз по животу. Что-то твердое, как зубы, впилось в ее тело, ногти оставляли царапины на икрах ног.
– Да! – вскричала она, стиснув зубы. – Действуй жестко.

43

Сколько прошло дней и ночей? Она действительно не знала. На столе в холле накопились невскрытые письма. То и дело принимался звонить телефон – она не отвечала.
– Да, но все-таки кто ты? Что за всем этим скрыто? Какова твоя сущность?
– Я уже говорил: такие вопросы не имеют для меня значения. Я повинуюсь твоему желанию и могу быть кем угодно.
– Меня это не устраивает.
– Кем я был раньше? Фантомом. И меня это вполне устраивало. Не знаю, откуда взялась способность полюбить Сюзанну. Ее гибель на костре помогла мне понять, что такое смерть. Она всхлипывала, когда ее волокли к шесту, и до последнего момента не верила, что они решатся сотворить с ней такое. Моя Сюзанна была как дитя: взрослая женщина, она так и не сумела постичь всю глубину человеческого зла. А мою Дебору принудили стать свидетельницей сожжения матери. И если бы я тогда поднял бурю, пламя костра поглотило бы их обеих.
Но и в предсмертной агонии Сюзанна оставалась мне верной – ради Деборы. Она потеряла рассудок и билась головой о шест. Даже селян объял ужас. Грубые, глупые смертные явились туда пить вино и веселиться, пока она будет гореть. Даже они не смогли вынести ее криков. И тогда я увидел, как прекрасную плоть и кровь, дарованную ей природой, пожирает огонь, словно сухую солому на объятом пожаром поле. Я видел, как ее кровь стекает по ревущим поленьям. Моя Сюзанна… В расцвете молодости, полная сил, она сгорела, как восковая свеча, ради развлечения стада тупых селян, собравшихся жарким днем на площади.
Кто я? Я тот, кто оплакивал Сюзанну, в то время как никто другой не пролил ни слезинки. Я тот, кто испытывал бесконечные муки, в то время как даже Дебора стояла, онемев, и смотрела, как корчится в огне тело ее матери.
Я тот, кто видел, как дух Сюзанны покинул истерзанную болью плоть. Я видел, как он, освобожденный, поднимался в небеса. Наверное, у меня все-таки есть душа, а иначе как бы я мог познать такую радость, увидев, что Сюзанна больше не будет страдать. Я потянулся к ее духу, все еще сохранявшему форму тела (ведь она пока не знала, что можно освободиться и от этого), и попытался проникнуть в него, слиться с тем, что теперь было похоже на меня.
Но дух Сюзанны пролетел мимо, обратив на меня не больше внимания, чем на горящий пучок соломы. Он стремился вверх, прочь от меня, и вскоре Сюзанны не стало.
Кто я? Я – Лэшер, который навис над всем миром, пронизанный болью от потери Сюзанны. Я – Лэшер, который собрал воедино свою силу и обрушился на деревню, едва мою возлюбленную Дебору увели оттуда. Объятые ужасом селяне пытались спрятаться, но я опустошил деревню Доннелейт. Я преследовал инквизитора по полям, забрасывая его камнями. Когда я закончил, не осталось никого, кто смог бы рассказать о происшедшем. А моя Дебора ушла с Петиром ван Абелем к шелкам, атласам и изумрудам, ушла к мужчинам, которые после напишут ее портреты.
Я – Лэшер, который скорбел по наивной простушке и развеял ее пепел на все четыре стороны.
Таков был мой путь к познанию своего существования, к самосознанию, к жизни и смерти, к проявлению интереса .
За те двадцать дней я узнал больше, чем за все дарованные мне прекрасные тысячелетия, когда я, словно некое насекомое, чей разум возник из материи, но остался в ее плену, словно бессмысленный мотылек с прибитыми к стене крылышками, наблюдал, как смертные развиваются на земном лике.
Кто я? Я – Лэшер, который спустился на землю и оказался у ног Деборы, чтобы научиться тому, как обретать цель и добиваться ее воплощения, как наилучшим образом исполнять волю Деборы, чтобы она больше никогда не страдала. Я – Лэшер, который пробовал и ошибался.
Откажись от меня. Попробуй. Время – ничто. Я подожду, пока придет другая, такая же сильная. Люди меняются. Их сны наполнены предсказаниями этих изменений. Прислушайся к Майклу. Он знает. По мере того как жизнь смертных становится все длиннее, они упорно мечтают о бессмертии. Они предаются грезам о свободном полете. Придет другая и сломает барьеры между плотским и бесплотным. И тогда я перешагну. Я так сильно этого хочу, что осечки быть не может. И я очень терпелив, очень хитер и очень силен.
Вот оно знание – перед тобой. Полное объяснение происхождения живой материи совсем рядом – только руку протяни. Воспроизведение возможно. Если хочешь, загляни вместе со мной в спальню Маргариты в ту ночь, когда я взял ее, вселившись в тело мертвеца и изменив цвет своих волос так, как мне того хотелось. Вспомни об этом эксперименте. По времени он ближе к разрисованным дикарям, которые жили в пещерах и охотились при помощи копий, чем к тебе, со всеми твоими больницами и лабораториями.
Благодаря знаниям твои способности обретают все большую силу. Тебе известно, что такое ядро и протоплазма, что такое хромосомы, гены и ДНК.
Джулиен обладал силой. Шарлотта была сильна. Петира ван Абеля можно назвать гигантом среди людей. А в тебе живет другая сила: дерзость, страстная жажда и одиночество. Эта страстная жажда и это одиночество мне хорошо знакомы. И я целую губами, которых у меня нет, обнимаю руками, которых нет, прижимаю к сердцу, которое не бьется в моей груди.
Отрекись от меня. Страшись меня. Я подожду. И не причиню вреда твоему драгоценному Майклу. Но все равно он не сможет любить тебя так, как я, потому что ему не дано знать тебя так, как знаю я.
Я знаю каждую клеточку твоего тела, я знаю каждую твою мысль, Роуан. Я обрету плоть, Роуан, и бренное сольется с вечным. Когда это случится, какая метаморфоза может произойти с тобой, Роуан? Подумай.
Я предвижу это, Роуан. И предвидел всегда: тринадцатая будет обладать силой, чтобы открыть дверь. Единственное, чего я не вижу, – это как существовать без твоей любви.
Я ведь всегда тебя любил, любил ту частичку тебя, что была в твоих предшественниках. Я любил тебя в Петире ван Абеле, который больше всех на тебя похож. Я любил тебя даже в моей милой калеке Дейрдре, бессильной, мечтающей о тебе…
В комнате повисла тишина.

Целый час не слышалось ни звука, не было ни малейшего движения воздуха. Снова обычный дом, за окнами которого зимний день – холодный, безветренный, ясный.
Эухения ушла домой. В пустом особняке опять зазвонил телефон.
Роуан сидела в столовой, положив руки на полированный стол и глядя, как раскачиваются на фоне голубого неба голые ветви мирта.
Наконец она поднялась, надела красное шерстяное пальто и, закрыв за собой дверь на замок, вышла в незапертые ворота на улицу.
Холодный воздух бодрил, ей легко дышалось. По-прежнему зеленые листья на дубах потемнели от холода и съежились.
Роуан свернула на Сент-Чарльз-авеню и направилась к отелю «Поншатрен».
Эрон с бокалом вина ждал ее в маленьком баре. Он сидел за столиком, приготовив записную книжку в кожаном переплете и ручку.
Она остановилась, и в устремленном на нее взгляде Эрона промелькнуло удивление. Может, у нее волосы растрепались? Или вид усталый?
– Ему известны все мои мысли и чувства, он знает все, что я хочу сказать.
– Нет, это невозможно, – сказал Эрон. – Сядьте и расскажите мне все по порядку.
– Я не имею над ним власти. Я не могу прогнать его. Мне кажется… мне кажется, я люблю его, – прошептала она. – Он пригрозил, что уйдет, если я поговорю с вами или с Майклом. Но на самом деле он никуда не денется. Я ему нужна. Я ему нужна, чтобы видеть его и быть рядом. Он умен, но не всесилен. Я ему нужна, чтобы дать ему цель и приблизить его к жизни.
Роуан устремила взгляд в конец длинного бара, где сидел какой-то маленький лысоватый человек с щелью вместо рта, затем посмотрела на бледного бармена, протирающего стаканы. Ряды бутылок, полные отравы. Как здесь тихо. Свет приглушен.
Она села за стол и взглянула на Эрона.
– Почему вы мне солгали? – спросила она. – Почему не сказали, что вас прислали сюда, чтобы остановить его?
– Меня никто не присылал останавливать его. Я никогда вам не лгал.
– И тем не менее вам известно, что он может преодолеть порог. Что такова его цель. И вам поручено помешать ему в ее достижении. С самого начала было поручено.
– Я знаю только то, что написано в досье, – ровно столько, сколько известно и вам. Я ознакомил вас со всеми материалами.
– Да, но вам известно, что такие переходы случались и раньше, что на земле живут подобные ему существа, которым удалось найти дверь.
Эрон не ответил.
– Не помогайте ему, – после паузы произнес он наконец.
– Почему вы мне сразу не рассказали?
– А вы бы мне поверили? Я пришел не для того, чтобы рассказывать сказки. И не для того, чтобы заманить вас в Таламаску. Я предоставил вам всю имевшуюся у нас информацию о Мэйфейрах, о том, что на самом деле происходило с ними и с вами, – словом, правду о вашей жизни.
Она не ответила. То, что он говорил, было правдой в его понимании, но при этом он что-то скрывал. Все что-то скрывали. Даже цветы на столе что-то скрывали. А скрывали они то, что жизнь – жестокий и беспощадный процесс. И Лэшер тоже был его частью.
– Это создание – гигантская колония микроскопических клеток. Они питаются воздухом, как губка питается морем, поглощая настолько крошечные частицы, что процесс является непрерывным и происходит совершенно незаметно как для самого организма, или органоида, так и для его окружения. Но все основные элементы жизни в нем присутствуют: клеточная структура – несомненно, а кроме того, аминокислоты, ДНК и некая сила, которая – независимо от общего размера – связывает все воедино и которая полностью подчиняется сознанию этого существа, способного по собственной воле полностью менять свой образ.
Роуан замолчала, пытливо вглядываясь в лицо собеседника – понял он или нет? Впрочем, разве это имело значение? Она сама поняла – вот что главное.
– Он не невидимка, его просто невозможно увидеть. И он отнюдь не порождение сверхъестественных сил. Просто миниатюрность собственных клеток позволяет ему проходить сквозь более плотную материю. И тем не менее это эукариотные клетки, то есть они обладают оформленным ядром. Из таких же клеток состоит и человеческое тело. Как он приобрел интеллект? Как он думает? На этот вопрос так же трудно ответить, как и объяснить, откуда клетки эмбриона знают, как и когда следует формировать глаза, пальцы, печень, сердце и мозг. Ни один ученый на земле не ответит, почему из оплодотворенного яйца получается цыпленок или каким образом губка, растертая в пыль, в течение всего лишь нескольких дней полностью восстанавливает форму и каждая ее клетка делает именно то, что должна.
Когда мы узнаем все это, мы сможем ответить на вопрос о происхождении интеллекта Лэшера – ведь он представляет собой некую биологическую субстанцию без явно определяемого мозга. Пока же можно лишь сказать, что он существует с докембрийского периода, что он самодостаточен и если не вечен, то продолжительность его жизни может составлять миллиарды лет. Можно сделать заключение, что он приобрел сознание благодаря человечеству, и если только сознание может выделять ощутимую энергию, то он заряжается этой энергией и приобретает интеллект. Он постоянно подпитывается сознанием Мэйфейрских ведьм и их пособников, отсюда и возникают его личность, его знания, его воля.
Также можно прийти к выводу, что он начал рудиментарный процесс симбиоза с высшими формами материи, так как в процессе материализации способен притягивать более сложные молекулы структуры, которые потом старательно разрушает, прежде чем его собственные клетки безвозвратно сливаются с этими более тяжелыми частицами. Такое разрушение он осуществляет, как правило, в состоянии, близком к панике, ибо опасается несовершенного слияния, от которого не сможет освободиться.
Но его любовь к плоти настолько сильна, что он готов сейчас рискнуть чем угодно, лишь бы стать теплокровным и антропоморфным – полностью уподобиться человеку.
Она снова помолчала.
– Может быть, все живое наделено разумом, – продолжила Роуан, обводя взглядом пустые столики в небольшом баре. – Может быть, цветы наблюдают за нами. Может быть, деревья думают и ненавидят нас за то, что мы умеем ходить. А возможно, что им все равно. Ужас существования Лэшера в том, что ему перестало быть все равно!
– Остановите его, – вновь попросил Эрон. – Теперь вы знаете, что он собой представляет. Остановите его. Не дайте ему принять человеческий облик.
Роуан ничего не ответила. Она опустила взгляд, и внезапно красный цвет буквально резанул ее по глазам. Она даже не помнила, как вынула пальто из шкафа. В руке она держала ключ, а сумочки не было. Реальностью для нее был только этот разговор. Она чувствовала себя изможденной, лицо и руки увлажнились от пота.
– То, что вы рассказали, просто великолепно и чрезвычайно важно, – заговорил Эрон. – Вы прикоснулись к этому созданию и постигли его сущность. А теперь используйте полученные знания, чтобы не позволить ему достичь цели, помешать ему войти в этот мир.
– Он собирается убить вас. – Роуан не решалась взглянуть на Эрона. – Я знаю, что он хочет это сделать. Просто мечтает. Я могу удержать его от этого шага, но что пообещать взамен? Он знает, что я здесь. – Она усмехнулась, обводя взглядом потолок. – Он с нами. Ему известны все мои уловки. Он везде. Как бог. Только никакой он не бог!
– Нет. Он не в состоянии знать все. Не позволяйте ему обмануть вас. Вспомните досье. Он совершает слишком много ошибок. И вы вполне можете пообещать ему свою любовь. Пообещайте ему свою энергию. Кроме того, с чего бы ему убивать меня? Разве я представляю для него опасность? Чем? Тем, что уговорю вас не помогать ему? Но ваши моральные принципы даже строже, чем мои.
– Откуда, скажите на милость, такой вывод? О каких моральных принципах вы говорите? – Роуан была близка к обмороку, и внезапно ей отчаянно захотелось оказаться дома, где она могла бы поспать. Но там ее ждет он. Он будет везде, где бы она ни оказалась. А кроме того, она пришла сюда не просто так – у нее имелась на то очень важная причина: предупредить Эрона. Предоставить Эрону последний шанс.
Нет, как было бы славно сейчас пойти домой и уснуть… Если бы только не этот детский плач. Она вновь ощутила, как Лэшер обнимает ее своими бесчисленными руками, обволакивая теплом.
– Роуан, выслушайте меня.
Она словно очнулась от сна.
– На земле много людей, наделенных исключительными способностями, – продолжал Эрон, – но таких, как вы, наверное, больше нет, потому что вы нашли способ использовать свою силу исключительно во благо. Однако этот способ заключается не в том, чтобы смотреть в хрустальный шар за наличные, Роуан. Вы исцеляете. Так почему бы не привлечь к этому и его? Или вы позволите ему навеки увести вас с избранного пути? Он стремится использовать вашу силу для создания невиданного монстра, чуждого этому миру, лишнего в нем. Уничтожьте его, Роуан. Не ради меня, а ради себя самой. Уничтожьте его во имя того, что вы считаете правильным и справедливым.
– Вот почему он жаждет вас убить, Эрон. И если вы будете провоцировать его, то я бессильна что-либо сделать. Но что в нем неправедного? Почему вы так настроены против него? Почему вы мне лгали?
– Я никогда не лгал. И вам хорошо известно, почему это не должно произойти. Он хочет превратиться в нечто без человеческой души.
– Это уже из области религиозных учений, Эрон.
– Роуан, он станет неестественным порождением. Нам не нужны новые чудовища. Достаточно того, что мы сами своего рода чудовища.
– В нем столько же от природы, сколько и в нас, – возразила она. – Именно это я и пыталась вам объяснить.
– Он чужд нам, как гигантское насекомое. И вы хотите создать такую особь? Но ее появление не предусмотрено природой!
– Не предусмотрено? А разве мутации не предусмотрены? Каждый день, каждую минуту, каждую секунду клетки видоизменяются.
– В определенных пределах. Предсказуемым образом. Кошке не суждено летать. У человека не могут вырасти рога. Все в мире укладывается в единую систему, и мы можем потратить целую жизнь, изучая эту систему и восхищаясь совершенством замысла. Он не является частью этой системы.
– Это лишь ваша точка зрения. А что, если никакой системы вообще не существует? Что, если имеет место лишь процесс, лишь деление и размножение клеток? Что, если его метаморфоза так же естественна, как внезапное изменение в течении реки, приводящее к затоплению сельских угодий и домов, к гибели людей и животных? Или как падение кометы, глубоко врезающейся в землю.
– И вы не попытались бы спасти людей, зная, что их домам грозит затопление? И не попытались бы предупредить их о возможном падении кометы? Ладно. Допустим, он порождение природы. Но тогда давайте предположим, что мы выше природы. Мы нацелены на большее, чем просто наблюдать за процессом. Наша нравственность, сострадание, наша способность любить и создавать организованное общество ставят нас выше природы. А он лишен всего этого и не испытывает к этому уважения. Вспомните, Роуан, что он сотворил с семьей Мэйфейров!
– Он создал ее, Эрон!
– Нет! С этим я не могу согласиться. Не могу!
– Вы опять углубляетесь в сферу религии, Эрон. Это все закоснелая мораль. У нас нет разумных оснований, чтобы порицать его.
– Есть. Должны быть. Эпидемия тоже естественна, но вы не станете выпускать из пробирки бациллы, чтобы уничтожить миллионы людей. Роуан, ради всего святого, наше сознание облечено плотью, из которой оно развилось. Что было бы, лишись мы способности испытывать физическую боль? А у этого существа, Лэшера, никогда не было ни малейшей царапины. Его никогда не мучил голод, ему не приходилось бороться за жизнь. Он безнравственный разум, Роуан, и вы знаете это. Знаете. Вот что я называю «неестественным» – за неимением лучшего слова.
– Сладенькая мораль, – сказала она. – Вы меня разочаровываете. Я надеялась, что в благодарность за мое предостережение вы предложите хоть какие-то веские аргументы и тем самым укрепите мой дух.
– Но вы не нуждаетесь в дополнительных аргументах – вам достаточно лишь заглянуть в собственную душу. И вы отлично понимаете, о чем я говорю. Он все равно что лазерный луч, возымевший амбиции. Или бомба, обретшая способность мыслить самостоятельно. Стоит только впустить его, дать ему волю – и расплачиваться за это придется всему миру. А вы станете причиной вселенского бедствия.
– Бедствие… – прошептала она. – Какое чудесное слово…
Эрон выглядел хилым старцем. Впервые она подумала о его возрасте, разглядев глубокие морщины на лице, бесцветные глаза, в которых читалась мольба, и набрякшие под ними мешки. Без своего обычного красноречия и изящных манер он казался на удивление слабым: обыкновенный седой старик, смотрящий на нее с детским изумлением, не вызывал ни малейшей симпатии.
– Вы понимаете, что это на самом деле может означать? – устало спросила Роуан. – Попробуйте отбросить свой страх.
– Он лжет вам, стремится управлять вашим сознанием.
– Не смейте так говорить! – прошипела она. – С вашей стороны это не смело, а просто глупо. – Она откинулась на стуле, пытаясь успокоиться. Ведь было время, когда ей нравился этот человек. Даже сейчас она не желала ему зла. – Неужели вы не понимаете, каков неизбежно будет конечный результат? Если видоизменение пройдет успешно, он сможет размножаться. Если клетки можно соединить органически и репродуцировать в другом человеческом теле, человечество ожидает совсем иное будущее. Речь идет о том, что со смертью будет покончено.
– Старая сказка, – горестно произнес Эрон. – Извечная ложь.
Она улыбнулась. Куда же исчезла его неизменная сдержанность?
– Я устала от вашего ханжества, – сказала она. – Наука всегда служила ключом ко всем тайнам. Ведьмы – это ничто, а вот с учеными всегда считались. Черная магия стремилась стать наукой. Мэри Шелли видела будущее. Поэты тоже обладают способностью предвидеть будущее. И детишки в третьем ряду партера знают это, когда на их глазах доктор Франкенштейн сшивает по кусочкам монстра и оживляет тело с помощью электричества.
– Это же просто роман ужасов, Роуан. Он изменил ваше сознание.
– Больше я не потерплю подобных оскорблений, – сказала она, перегнувшись через стол. – Послушайте, Эрон, вы уже старик, и жить на этом свете вам осталось совсем мало. Я благодарна за то, что вы мне дали, и не хочу причинять вам боль. Но не искушайте меня и не искушайте его. Я не шучу.
Он ничего не ответил и неожиданно сделался поразительно спокоен. Маленькие глазки стали совершенно непроницаемыми, и Роуан подивилась его силе. Она даже улыбнулась.
– Вы что, мне не верите? Не хотите записать мои слова в досье? А я наблюдала нечто подобное в лаборатории Лемле, где зародыш был подсоединен к десятку тонких трубочек. Вам ведь до сих пор так и не известно, почему я убила Лемле. Вы знали об убийстве, но не понимали его причины. Так вот, Лемле руководил одним институтским проектом. Он брал клетки у живых зародышей и использовал их в трансплантатах. Подобные эксперименты проводятся и в других местах. Какие они открывают возможности, объяснять, я думаю, нет нужды. Но только представьте, что такие опыты будут осуществлены с клетками Лэшера – клетками, которые обладают сознанием и способны сохранять его в течение миллиардов лет.
– Позвоните Майклу и попросите его вернуться.
– Майклу его не остановить. Только мне это под силу. Пусть Майкл остается там, где сейчас, вне опасности. Или вы хотите и его смерти?
– Выслушайте меня. Вы можете скрыть свои мысли от этого существа, простым усилием воли замаскировать их. В древние времена вместе с возникновением ранних религий появились и способы защиты от демонов. Это существо способно прочесть только те ваши мысли, которые вы проецируете на него. Это не очень отличается от телепатии. Попробуйте – и убедитесь, что я прав.
– А зачем мне пробовать?
– Чтобы выиграть время. Чтобы дать себе передышку и спокойно принять нравственное решение.
– Нет, вы не понимаете, насколько он силен. Никогда не понимали. И вы даже не подозреваете, как хорошо он знает меня. Вот в чем суть. Ему известно обо мне практически все. – Она покачала головой. – Я не хочу делать то, о чем он просит. Поверьте, действительно не хочу. Но ему невозможно сопротивляться. Разве вы сами еще это не поняли?
– А как же Майкл? Как же ваши мечты о Мэйфейровском медицинском центре?
– Элли была права, – сказала Роуан, снова откидываясь на стуле и оглядывая бар. Ей показалось, что свет слегка потускнел. – Элли знала. В ней текла кровь Кортланда, и она могла заглянуть в будущее. Возможно, это были всего лишь неясные образы и предчувствия, но она знала. Мне ни в коем случае не следовало возвращаться. Он использовал Майкла, чтобы я вернулась. Я знала, что Майкл в Новом Орлеане, и примчалась сюда следом за ним, как похотливая сучка!
– Нет, Роуан, вы не правы. Давайте поднимемся сейчас наверх, и вы останетесь у меня.
– Нет, вы поистине редкостный глупец! Я могла бы убить вас здесь и сейчас, причем никто и никогда ни о чем бы не узнал. Никто, кроме вашего пресловутого ордена и вашего друга Майкла Карри. А что они могли бы сделать? Все кончено, Эрон. Я могу сражаться, могу отступать и одерживать временные победы, но и только. Все кончено. Майклу было предначертано вернуть меня домой и удержать здесь, что он с успехом и выполнил.
Роуан хотела было встать, но Эрон схватил ее за руку. Она посмотрела на его пальцы. Какие старые. Всегда можно определить возраст человека по его рукам. Кажется, посетители бара начали обращать на них внимание? Не важно. В этом тесном помещении уже ничего не имеет значения. Она попыталась вырваться.
– А как же ваш ребенок, Роуан?
– Майкл проболтался?
– В этом не было нужды. Майкл был послан, чтобы любить вас и тем самым помочь раз и навсегда избавиться от этой твари. Чтобы вы не были одиноки в трудной битве.
– А в рассказе об этом вы тоже не нуждались?
– Так же, как и вы.
Она вырвала руку.
– Уезжайте, Эрон. Уезжайте подальше. Укройтесь в Обители Таламаски в Амстердаме или Лондоне. Спрячьтесь – или вы умрете. И если вы посмеете позвонить Майклу, если позовете его сюда, клянусь, я сама убью вас.

44

С самого начала все не ладилось. Когда он приехал, оказалось, что крыша в доме на Либерти-стрит давно протекает и кто-то вломился в магазин на Кастро-стрит ради тощей пачки наличных в кассе. Дом на Даймонд-стрит тоже подвергся нападению, и целых четыре дня ушло на уборку, прежде чем можно было выставить его на продажу. Еще неделя ушла на антиквариат тетушки Вив: пришлось тщательно упаковывать каждую безделушку, чтобы ни одна не разбилась. Он опасался доверить такое дело чужим людям. Затем пришлось три дня просидеть с бухгалтером, чтобы привести в порядок налоговые документы. Наступило четырнадцатое декабря, а работы оставалось невпроворот.
Единственная радость за все эти дни – это то, что тетушке Вив благополучно доставили первые два ящика. Как только любимые вещи снова оказались при ней, она тут же позвонила и поделилась с ним своей радостью. Майкл знает, что она вместе с Лили посещает кружок по шитью, где они вышивают крестиком под музыку Баха? Очень изысканное общество. А теперь, раз ее мебель уже в пути, она сможет наконец пригласить к себе всех милых дам из семейства Мэйфейр. Майкл душка. Просто душка.
– В воскресенье я видела Роуан. Несмотря на холод, она вышла на прогулку. А знаешь, Майкл, она наконец начала полнеть. Я тебе раньше не говорила, но она всегда казалась мне слишком уж худенькой и бледненькой. Чудесно, что у нее на щеках появился настоящий румянец.
Майкл про себя посмеялся, но его еще сильнее охватила тоска по Роуан. Он никак не думал, что поездка так затянется. После каждого телефонного разговора становилось еще хуже. Знакомый голос с хрипотцой сводил его с ума.
Роуан с пониманием отнеслась ко всем непредвиденным катаклизмам, но в ее вопросах ощущалась обеспокоенность. Повесив трубку, он подолгу не мог заснуть – курил одну сигарету за другой, пил слишком много пива и прислушивался к бесконечному шуму дождя за окнами.
В Сан-Франциско наступил сезон дождей. С тех пор как он приехал, лило не переставая. Небо перестало быть голубым даже над холмом, где пролегала Либерти-стрит, а стоило выйти из дома – и ветер пронизывал до костей. Он опять практически все время носил перчатки, но теперь просто для того, чтобы не мерзли руки.
И вот наконец старый дом почти пуст. Ничего не осталось, кроме последних двух коробок на чердаке, и, как ни странно, именно ради того, чтобы забрать в Новый Орлеан эти маленькие сокровищницы, он сюда и приехал. Ему не терпелось поскорее покончить с делами.
Теперь все здесь стало для него чужим: комнаты казались совсем маленькими, дорожки перед домом – грязными. Карликовое перечное деревце, которое он когда-то посадил, совсем зачахло. Не верится, что он прожил здесь так много лет, без конца твердя себе, будто счастлив.
И не верится, что, возможно, придется провести здесь еще одну невыносимо тяжкую неделю, наклеивая этикетки на ящики в магазине, проверяя налоговые документы, заполняя различные бланки. Конечно, неплохо было бы перепоручить столь рутинную работу сотрудникам транспортной фирмы, но некоторые из вещей просто не стоили стольких хлопот. Вот он и занимался сортировкой, до изнеможения уставая от необходимости принимать сотни решений по совершенно незначительным вопросам.
– Лучше все сделать сейчас, а не откладывать на потом, – сказала ему сегодня днем Роуан. – Но я с трудом выношу разлуку. Признайся, у тебя, случайно, не появились сомнения? Я имею в виду, по поводу переезда? Не хочется ли тебе вернуться в прошлое и начать заново с того дня, когда ты все бросил, как будто Нового Орлеана не было и в помине?
– Ты с ума сошла? Я только и думаю, как бы поскорее вернуться к тебе. В любом случае я уберусь отсюда до Рождества – и пропади оно все пропадом.
– Я люблю тебя, Майкл. – Она могла произносить эти слова тысячу раз, и всегда они звучали искренне. Какая это мука – не иметь возможности обнять ее. Но не появилась ли в ее голосе новая нотка, которую он прежде не слышал? – Майкл, сожги все, что осталось. Устрой костер на заднем дворе, ради всего святого. Поторопись!
Он пообещал, что костьми ляжет, но к вечеру закончит работу в доме.
– Надеюсь, ничего не случилось? Ты чем-то напугана, Роуан, или мне только так кажется?
– Нет, я не напугана. Наш дом так же красив, как и в день твоего отъезда. Райен заказал большую ель, ее уже доставили. Ты бы видел – прямо до потолка! Она в зале, ждет, чтобы мы с тобой украсили ее. Запах хвои чувствуется во всем доме.
– Чудесно. У меня для тебя сюрприз… на елку.
– Мне нужен только ты, Майкл. Возвращайся домой.
Четыре часа. В доме совсем пусто, и каждый звук разносится по нему гулким эхом. Майкл стоял в своей бывшей спальне и смотрел в окно на темные блестящие крыши, усеявшие весь склон холма, вплоть до района Кастро. За ними виднелись стоящие группами серо-стальные небоскребы – центр города.
Великий город, да. И разве можно не испытывать к нему благодарности за все то чудесное, что он подарил? Наверное, второго такого в мире не найти. Но теперь это не его город. Впрочем, едва ли он и был когда-либо таковым.
Он поедет домой.
Ну вот, снова забыл. Ящики на чердаке – сюрприз, ради которого он сюда вернулся.
Захватив с собой упаковочный материал и пустую картонку, Майкл поднялся по лестнице и щелкнул выключателем. Под наклонной крышей пришлось передвигаться, согнувшись в три погибели. Теперь, когда протечку ликвидировали, на чердаке было чисто и сухо. За окном проглядывало небо цвета шифера. А вот и последние ящики, на которых красными чернилами было выведено: «Рождество».
Елочные гирлянды он оставит ребятам, которые сняли дом, – наверняка им пригодятся.
А вот украшения он переберет и тщательно упакует заново. Не приведи бог потерять хотя бы одно из них. Надо же, елка уже на месте.
Вытащив один из ящиков на свет, падавший от голой лампочки под потолком, Майкл открыл его и отбросил старую оберточную бумагу. Много лет он скупал эти маленькие фарфоровые шедевры по всем специальным лавкам города. Их собралось несколько сотен. Время от времени он продавал кое-что в «Больших надеждах». Ангелы, мудрецы, маленькие домики, карусельные лошадки и другие изумительно разрисованные безделушки из тончайшего бисквита. Даже подлинные украшения Викторианской эпохи не могли быть лучше этих изящных и хрупких вещиц. Там были крошечные птички с настоящими перышками, деревянные шары, мастерски расписанные пышными розовыми бутонами, посеребренные звезды и еще множество забавных и удивительно красивых игрушек.
Память вернула его к рождественским праздникам, которые он отмечал с Джудит и Элизабет, и даже к тем временам, когда была жива мама.
Но ярче всего в памяти ожили последние несколько лет. Он встречал Рождество в одиночестве и силой заставлял себя исполнять традиционный ритуал, а после того, как тетушка Вив отправлялась спать, еще долго просиживал возле ели, потягивая вино и задаваясь вопросом, куда и зачем ведет его жизнь.
Что ж, нынешнее Рождество будет совершенно другим. Все эти чудесные украшения теперь приобретут смысл, и впервые бесценная коллекция займет подобающее ей место на ветвях высокой ели, стоящей в центре великолепного зала.
Майкл неторопливо принялся за работу: вынимал каждую игрушку из бумажной обертки, вновь заворачивал ее в мягкую ткань и укладывал в маленький пластиковый мешочек. Подумать только! Он будет встречать Рождество на Первой улице! Майкл пытался вообразить, как будет выглядеть особняк в сочельник, представить себе огромную ель в зале. А какое чудесное Рождество ожидает их в следующем году, когда в доме появится ребенок!
Внезапно Майклу показалось невероятным, что в его жизни могли произойти такие глубокие и чудесные изменения. А ведь он вполне мог погибнуть – тогда, в океане.
И тут перед его мысленным взором возникло яркое видение. Но это был не океан, а церковь в рождественском убранстве – еще одно воспоминание о детстве: алтарь, ясли и… Лэшер, стоящий рядом с ними и смотрящий прямо на него. Лэшер, который был тогда просто «тем человеком с Первой улицы», – высокий, темноволосый, с аристократической бледностью на лице.
Его охватил холодный ужас: «Что я здесь делаю? Ведь она там совсем одна. Не может быть, чтобы он до сих пор не показался ей».
Предчувствие было таким мрачным, таким убедительным, что Майклу стало не по себе. Он заторопился. Наконец он управился с делом, прибрал за собой, сбросил мусор со ступенек, подхватил коробку с украшениями и в последний раз запер чердак.
К тому времени, когда он добрался до почты, дождь почти прекратился. Он уже забыл, каково это – ползти в плотной колонне машин, медленно кружа по мрачным, узким каменным улицам. Даже Кастро-стрит, которую он всегда любил, показалась ему угрюмой в этот вечерний час пик.
Он отстоял в длинной очереди, чтобы отправить коробку, потихоньку свирепея от полнейшего безразличия клерка, – с тех пор как он вернулся на юг, ему ни разу не приходилось сталкиваться с подобной грубостью, – а затем поспешил в свой магазинчик на Кастро.
Роуан не стала бы ему лгать. Не стала бы. Этот призрак затеял свою старую игру. И все же зачем он появился возле яслей в то далекое Рождество? Что означала его улыбка? Ладно, ну его к черту. Может быть, не следует вообще искать в этом какой-либо смысл.
В конце концов, он видел этого человека в тот незабываемый вечер, когда впервые услышал игру Исаака Стерна. И еще сотни раз – когда проходил по Первой улице.
Но паника в душе росла и становилась невыносимой. Как только Майкл оказался в магазине, он сразу запер за собой дверь, схватил телефон и набрал номер Роуан.
Никто не ответил. В Новом Орлеане как раз середина дня и тоже стоит холод. Возможно, Роуан прилегла ненадолго. После пятнадцатого звонка Майкл повесил трубку.
Он огляделся. Работы накопилось много. Предстояло избавиться от партии латунных гарнитуров для ванных комнат и решить, что делать с разноцветными витражными стеклами, приставленными к задней стене. Какого черта тот вор, что вломился сюда, не украл все это барахло?!
Наконец он решил побросать в ящики бумаги из письменного стола, мусор и все прочее. Сортировкой заниматься некогда. Он расстегнул манжеты, закатал рукава и начал кидать канцелярские папки в картонные ящики. Но как он ни старался работать быстро, он понимал, что ему не выбраться из Сан-Франциско еще по крайней мере неделю.
Было восемь часов, когда он наконец решил остановиться. Улицы, так и не просохшие от дождя, заполнила обычная толпа любителей прогуляться в ночь перед уик-эндом. Освещенные витрины магазинов усиливали ощущение праздника. Майклу понравилась даже грохочущая музыка, доносившаяся из гей-баров. Да, нужно признать, он временами скучал по суете большого города. Он скучал по толпе геев, облюбовавших для своих встреч Кастро-стрит, и по терпимости, доказательством которой служила возможность таких сборищ.
Но сейчас он слишком устал, чтобы думать об этом, и, согнувшись против ветра, пробирался сквозь толпу вверх по холму, где оставил свою машину. В первую секунду он не поверил своим глазам: старый седан лишился обоих передних колес, багажник был вскрыт, а из-под переднего бампера торчал чертов домкрат.
– Мерзкие ублюдки, – прошептал он, отделяясь от потока пешеходов на тротуаре. – Вот невезение! Как нарочно задумано.
Нарочно задумано…
Кто-то задел его плечо.
– Eh bien, месье, еще одна маленькая катастрофа.
– И не говорите, – пробормотал Майкл, даже не удосужась взглянуть на незнакомца и едва заметив французский акцент.
– Да, не повезло, месье, вы правы. Похоже, кто-то нарочно постарался.
– Я и сам так решил, – отозвался Майкл, слегка вздрогнув.
– Ступайте домой, месье. Вы там нужны.
– Эй!
Он обернулся, но незнакомец уже смешался с толпой – она буквально поглотила его. Мелькнула белая шевелюра. Майкл только и успел увидеть быстро удаляющийся затылок. Ему показалось, что недавний собеседник был в темном пиджаке. Майкл кинулся следом.
– Эй! – крикнул он вновь, но, добежав до угла, так и не увидел того, кого искал.
На перекресток хлынули пешеходы, снова зарядил дождь. От обочины, изрыгая черный дизельный дым, отъезжал автобус. В отчаянии Майкл скользнул взглядом по окнам салона, собираясь броситься на поиски дальше, и по чистой случайности увидел за задним стеклом знакомое лицо: черные глаза, пристальный взгляд, седые волосы…
«…Самыми простыми и старыми средствами, только с их помощью ты сможешь победить, даже если покажется, что шансов нет…» 
– Джулиен!
«…Даже усомнишься в своем рассудке, но верь в то, что ты считаешь истиной, и в то, что считаешь правильным, и в то, что у тебя есть сила, обыкновенная человеческая сила…» 
– Да, понимаю, согласен…
Неожиданно кто-то сильно дернул его, отрывая от земли, чья-то рука обхватила за талию и с невероятной силой оттащила назад. Прежде чем он сообразил, что к чему, и начал сопротивляться, яркий красный автомобиль вылетел на тротуар и с оглушающим скрежетом врезался в фонарный столб. Раздался крик. Лобовое стекло буквально взорвалось, брызнув во все стороны серебряными осколками.
– Тьфу, черт! – Майкл не смог удержать равновесие и повалился на того парня, который вырвал его из-под колес.
Люди кинулись к машине. Кто-то уже открывал дверцу. Стекло продолжало сыпаться на тротуар.
– Ну что, цел?
– Да-да, все хорошо. В машине застрял человек.
Его внезапно ослепили фары подъехавшей полицейской машины. Кто-то крикнул, что нужно вызвать «скорую помощь».
– Еще немного – и ты был бы готов, – произнес, качая седеющей головой, человек, оттащивший его в сторону, – огромный мускулистый негр в кожаном пальто. – Неужели не видел, как машина перла прямо на тебя?
– Нет. Ты спас мне жизнь. Ты сам это понимаешь?
– Я, черт возьми, просто оттащил тебя с дороги. Пустяки. Забудь.
Незнакомец небрежно махнул рукой и пошел своей дорогой, на секунду задержав взгляд на красной машине, откуда двое мужчин пытались высвободить визжащую женщину. Народу становилось все больше, и женщина-полицейский безуспешно призывала разойтись собравшихся зевак.
Перекресток теперь перегородил какой-то автобус, подъехала еще одна полицейская машина. Весь тротуар устилали газеты, рассыпавшиеся из перевернутого автомата, а мокрые осколки стекла блестели как россыпь бриллиантов.
– Послушай, даже не знаю, как тебя благодарить, – прокричал Майкл вслед своему спасителю.
Но тот был уже далеко. Он лишь бросил взгляд через плечо и в последний раз небрежно махнул рукой, ускоряя шаг.
Майкла колотило, и он прислонился к стене бара. Прохожие с трудом протискивались сквозь собравшуюся возле машины толпу. Он почувствовал какую-то давящую боль в груди – даже не то чтобы боль, а скорее тяжесть; кровь стучала в висках, левая рука онемела.
Господи, что же произошло? Нельзя здесь расклеиваться, он должен добраться до отеля.
Майкл неуклюже двинулся по улице, миновав женщину-полицейского, которая внезапно обратилась к нему с вопросом, не видел ли он, как машина врезалась в фонарный столб. Нет, должен признаться, этого он не видел. А вот и такси… Нужно его остановить.
Шоферу удалось выбраться из затора, только дав задний ход и сделав полный разворот.
– Юнион-сквер, отель «Святой Франциск», – бросил ему Майкл.
– Вам нехорошо?
– Нет, ничего. Терпимо.
Это был Джулиен, никаких сомнений, Джулиен заговорил с ним, Джулиен смотрел на него из окна автобуса! Но откуда взялась эта чертова машина?

Райен был сама любезность.
– Разумеется, мы могли бы помочь вам с делами с самого начала, Майкл. Для этого мы здесь и сидим. Завтра же утром я пришлю человека закончить инвентаризацию и упаковать оставшийся товар. Найдем квалифицированного риелтора, а цены обсудим, когда вы вернетесь.
– Не хотелось вас лишний раз беспокоить, но я никак не могу дозвониться до Роуан. А меня не покидает ощущение, что я должен немедленно вернуться.
– Чепуха, мы здесь для того, чтобы решать ваши проблемы, большие и маленькие. Ладно. Вы уже заказали билет на самолет? Позвольте мне обо всем позаботиться. Оставайтесь на месте и ждите звонка.
Потом Майкл лежал на кровати и, уставившись в потолок, курил последнюю сигарету «Кэмел». Онемение в левой руке прошло, и он чувствовал себя нормально. Ни тошноты, ни головокружения, никакой боли, если иметь в виду физическое состояние. Впрочем, на это ему было наплевать. Здоровье сейчас не имело значения.
А вот что имело значение, так это лицо Джулиена в окне автобуса. А затем тот обрывок видения, который всплыл и прочно засел в памяти.
Неужели все было спланировано так, чтобы привести его на тот опасный перекресток? Ослепить и оставить неподвижным на пути машины, потерявшей управление? Точно так, как его оставили на пути следования яхты Роуан?
Обрывок воспоминаний не давал ему ни секунды покоя. Он закрыл глаза и снова увидел лица Деборы и Джулиена, услышал их голоса.
«…Что у тебя есть сила, обыкновенная человеческая сила…» 
– Да, есть. Я верю в вас! Это ваша битва против него, и в который раз вы протягиваете мне руку в самый нужный момент, как раз когда должно произойти его очередное тщательно спланированное злодеяние.
Я должен верить в это. А иначе я сойду с ума.
«Ступайте домой, месье. Вы там нужны». 
Он дремал, когда зазвонил телефон.
– Майкл? – Это был голос Райена.
– Да.
– Послушайте, я все устроил. Вы полетите частным рейсом. Так гораздо проще. Самолет гостиничной компании «Маркхам Харрис», которая рада оказать нам услугу. Я договорился, за вами заедут. Если нужно помочь с чемоданами…
– Нет, просто назовите время – и я буду готов.
Что это за запах? Сигарету, что ли, не затушил?
– Через час устроит? Вам позвонят из холла. И прошу вас, Майкл, впредь обращайтесь к нам по любому поводу. Слышите? По любому.
– Да, спасибо, Райен. Очень вам благодарен. – Он уставился на дыру в тлеющем покрывале, куда упала сигарета, когда он заснул. Господи, впервые в жизни он допустил такую оплошность! В комнате полно дыма. – Спасибо, Райен, спасибо за все!
Майкл повесил трубку, прошел в ванную, наполнил пустое ведерко для льда водой и выплеснул на кровать. Затем стянул сожженное покрывало вместе с простыней и полил водой темную вонючую дыру в матраце. Сердце опять тревожно забилось. Он подошел к окну, попытался открыть его, понял, что напрасно старается, а затем тяжело опустился на стул и наблюдал, как постепенно рассеивается дым.
Когда все вещи были сложены, он снова принялся дозваниваться до Роуан. По-прежнему никто не отвечал. Пятнадцать звонков – трубку не поднимали. Он уже хотел сдаться, когда услышал знакомый хрипловатый голос.
– Майкл? Прости, Майкл, я спала..
– Послушай, милая. Я ирландец, притом очень суеверный, как мы оба знаем.
– Ты о чем?
– Меня преследуют неприятности, одна за другой, все очень серьезные. Поколдуй немножко для меня, ладно, Роуан? Направь на меня луч белого света. Когда-нибудь слышала о таком?
– Нет. Майкл, что происходит?
– Я уже еду домой, Роуан. Ты просто представляй меня, милая, в белом свете, который защитит от всего плохого в этом мире, пока я не вернусь. Понимаешь, что я говорю? Райен нашел мне самолет. Я выезжаю через час.
– Майкл, что происходит?
Кажется, она плачет.
– Сделай, как я прошу, Роуан. Поверь, так нужно. Попробуй защитить меня.
– Белый свет, – прошептала она, – вокруг тебя.
– Да, белый свет. Я люблю тебя, милая. Я возвращаюсь домой.

45

– Хуже зимы у нас не было, – заявила Беатрис. – Вы слышали? Поговаривают даже, что может пойти снег! – Она приподнялась и поставила бокал на столик. – Что ж, дорогая, вы очень терпеливы. Просто я очень беспокоилась. Но теперь, когда я убедилась, что с вами все в порядке и что в этом огромном доме восхитительно уютно и тепло, мне, пожалуй, пора.
– Зря вы волновались, Беа, – сказала Роуан, в который раз повторяя одно и то же. – Я всего лишь покуксилась немного из-за того, что Майкла так долго нет.
– А когда он вернется?
– Сегодня ночью, если верить Райену. Он еще час назад должен был вылететь, но аэропорт Сан-Франциско закрыт из-за тумана.
– Как я ненавижу зиму! – воскликнула Беа.
Роуан не стала объяснять, что аэропорт в Сан-Франциско часто и летом погружен в туман, а просто молча смотрела, как Беатрис набрасывает кашемировую пелерину и прикрывает изящным капюшоном седые волосы, уложенные в красивую прическу.
Она проводила Беатрис до дверей.
– Не прячьтесь больше в свою скорлупку, а то мы очень тревожимся. Позвоните, если опять взгрустнется, – я вас подбодрю.
– Вы прелесть, – сказала Роуан.
– Просто мы не хотим, чтобы вам здесь было страшно в одиночестве. Мне давно следовало прийти.
– Мне не страшно. Я обожаю этот дом. Не волнуйтесь. Завтра позвоню, обещаю. Как только приедет Майкл, все встанет на свои места. Мы вместе украсим елку. Обязательно приходите посмотреть, что у нас получится.
Пока она стояла, глядя, как Беатрис спускается по мраморным ступеням и выходит за ворота, в холл яростно врывался холодный ветер. Наконец Роуан закрыла дверь.
Несколько долгих минут она стояла, склонив голову и чувствуя, как постепенно обволакивает ее тепло, потом вернулась в зал и принялась разглядывать установленную за аркой огромную – до самого потолка – зеленую ель. До сих пор Роуан не приходилось видеть такой идеальный конус. Если смотреть с бокового крыльца, то дерево занимало все окно. И на сверкающем гладком полу под ним было совсем мало иголок. В этом дереве ощущалось что-то дикое, примитивное, словно в дом вошла частичка леса.
Роуан подошла к камину, встала на колени и подложила в очаг небольшое полено.
– Почему ты пытался навредить Майклу? – прошептала она, пристально вглядываясь в огонь.
– Я не делал этого.
– Лжешь. Ты и с Эроном пытался расквитаться?
– Я делаю исключительно то, что ты мне велишь, Роуан. – Голос звучал как всегда тихо и проникновенно. – Я живу только одним стремлением – угодить тебе.
Она опустилась на пятки, сложила руки на груди и смежила ресницы, отчего языки пламени расплылись в большие мерцающие пятна.
– Он не должен ничего заподозрить, слышишь? – прошептала она.
– Я всегда тебя слышу, Роуан.
– Он должен поверить, что ничего не изменилось, что все осталось как прежде.
– Я тоже этого хочу, Роуан. Наши желания совпадают. Мне не нужна его враждебность – ведь тогда ты будешь несчастной. Я сделаю только то, что ты пожелаешь.
Но это не могло продолжаться вечно. Внезапно ее охватил такой панический страх, что она онемела и была не в силах шевельнуться. Она даже не пыталась скрыть от него свои чувства и мысли, как советовал ей Эрон. Она просто сидела и с ужасом смотрела на пламя.
– Чем все закончится, Лэшер? Я не знаю, как выполнить то, о чем ты меня просишь.
– Знаешь, Роуан.
– На это уйдут годы. Не изучив тебя досконально, я даже не смогу начать.
– Но тебе все обо мне известно, Роуан. И ты стремишься обмануть меня. Ты любишь меня и в то же время не любишь. И если б ты знала, как это сделать, то давно бы уже даровала мне плоть, но только затем, чтобы уничтожить меня.
– Разве?
– Да. Мне мучительно чувствовать твой страх и ненависть, в то время как я знаю, какое счастье ожидает нас двоих. Ведь я способен предвидеть будущее.
– Что тебе нужно? Живое человеческое тело? Плоть человека, потерявшего сознание в результате какой-нибудь травмы, дабы ничто не помешало тебе начать слияние? Это убийство, Лэшер.
Ответа не последовало.
– Ты этого хочешь? Чтобы я совершила убийство? Мы оба знаем, что только так можно осуществить то, что ты задумал.
Он по-прежнему молчал.
– А я не пойду на преступление ради тебя. И не собираюсь убивать ни одно живое существо, чтобы ты получил возможность обрести материальность.
Она закрыла глаза и буквально услышала, как он концентрирует свои частицы, как растет напряжение, как шелестят задетые им портьеры, как он постепенно наполняет собой комнату… Она ощутила легкие прикосновения к щекам и волосам.
– Нет. Оставь меня в покое, – вздохнула она. – Я хочу дождаться Майкла.
– Теперь тебе его будет мало, Роуан. Мне очень больно видеть, как ты плачешь. Но я говорю правду.
– Господи, как я тебя ненавижу, – прошептала она, вытирая глаза тыльной стороной ладони и глядя сквозь слезы на размытые очертания огромного зеленого дерева.
– О нет, то, что ты чувствуешь ко мне, вовсе не ненависть, – возразил он, ласково гладя ее волосы, лоб, осторожно дотрагиваясь до затылка.
– Оставь меня сейчас, Лэшер, – взмолилась она. – Если любишь, оставь меня одну.

Лейден. Она знала, что ей опять снится тот же сон, и хотела проснуться. К тому же нужно было подойти к ребенку. Она слышала, как он плачет.
Надо проснуться…
Но они все столпились у окон – в ужасе от того, что происходило с Яном ван Абелем: толпа разрывала его на части.
– А все потому, что не сохранили дело в тайне, – сказал Лемле. – Невежественные люди не в состоянии понять важность эксперимента. Храня секрет, ты берешь ответственность на себя.
– Другими словами, защищаешь их, – сказал Ларкин, указывая на тело на столе.
Как безропотно лежал там человек с открытыми глазами, и было видно, как подрагивают все крошечные органы. Такие маленькие ручки и ножки.
– Я не могу думать, когда плачет ребенок.
– А ты думай о перспективе, о важнейшем результате.
– Где Петир? Он, должно быть, обезумел из-за того, что случилось с Яном ван Абелем.
– Таламаска о нем позаботится. Мы ждем, чтобы ты начинала.
Невозможно. Она уставилась на человечка с маленькими ручками и ножками и крошечными органами. Только голова была нормальной, то есть обычного размера.
– Четверть размера тела, если быть точным.
Да, знакомая пропорция, подумала она. Объятая ужасом, она не могла оторвать взгляд от лежащего. Окна затрещали под напором толпы, и почти в ту же минуту она хлынула в коридоры Лейденского университета. Вбежал Петир.
– Нет, Роуан. Не делай этого.
Она вздрогнула и проснулась. На лестнице раздавались шаги. Она выбралась из постели.
– Майкл?
– Я здесь, дорогая.
В темноте появилась огромная тень, запахло морозом, а затем теплые дрожащие руки обхватили ее, и к лицу нежно прижалась колючая щека.
– Господи, Майкл, прошла целая вечность. Почему ты меня оставил?
– Роуан, милая…
– Почему? – всхлипывала она. – Не позволяй мне быть одной, Майкл, прошу тебя, не отпускай меня.
Он укачивал ее в объятиях.
– Тебе не следовало уезжать, Майкл. Не следовало. – Она плакала, сама не понимая, что можно и что нельзя говорить, и наконец просто покрыла его поцелуями, наслаждаясь солоноватым привкусом шершавой кожи и неуклюжей нежностью его рук.
– Скажи, что случилось? Что на самом деле произошло?
– Просто я люблю тебя. А когда тебя здесь нет, мне кажется… будто ты всего лишь моя фантазия.

Она еще не совсем проснулась, когда он осторожно соскользнул с кровати. Она не хотела, чтобы тот сон вернулся. Еще минуту назад она лежала рядом с Майклом, уютно прижавшись к нему и крепко держа его за руку, а теперь он встал с постели, и она украдкой наблюдала, как он натягивает джинсы и втискивает голову в узкую горловину свитера.
– Не уходи…
– Звонят в дверь, – сказал он. – Мой маленький сюрприз. Нет, не вставай. Это посылка, которую я отправил из Сан-Франциско. Ничего особенного. Так, пустячок. Поспи еще.
Он наклонился, чтобы поцеловать ее, а она нетерпеливо притянула его к себе за волосы и, почувствовав запах теплой кожи, поцеловала гладкий, твердый как камень лоб. Она не понимала, почему ей так приятно ощутить эту твердость и влажность теплой кожи – настоящей кожи. Она крепко поцеловала его в губы.
Не успел он оторваться от ее губ, как сон вернулся…
– Что это? Неужели оно живое? Я не хочу видеть этого карлика на столе.
Лемле, в халате, маске и хирургических перчатках, уставился на нее из-под кустистых бровей.
– Вы даже не в стерильном костюме. Подготовьтесь к операции – вы мне нужны.
Лампы нацелились на стол, как два безжалостных глаза.
Это существо с миниатюрными органами и большими глазами…
Лемле держал что-то в щипцах. А маленькое тельце в клубящемся инкубаторе рядом с операционным столом было всего лишь погруженным в сон недоразвитым плодом с рассеченной грудной клеткой. Кажется, в щипцах зажато сердце. Каким надо быть чудовищем, чтобы сотворить такое.
– Нам придется работать быстро, пока ткань находится в оптимальном…
– Очень сложно перейти барьер, – сказала женщина.
– Но кто вы? – спросила Роуан.
У окна сидел Рембрандт – старый, усталый, с всклокоченными волосами и похожим на картошку носом. Она спросила, что он об этом думает, а он лишь поднял сонный взгляд, а затем взял ее руку и положил ей на грудь.
– Я знаю эту картину, – сказала она. – Молодая невеста…
Роуан проснулась. Часы пробили два. Она подождала, не открывая глаз, думая, что сейчас последуют другие удары – наверное, не меньше десяти, – и это будет означать, что она проспала все на свете. Но всего два? Это слишком поздно.
Откуда-то издалека доносилась музыка. Играл клавесин, аккомпанируя низкому голосу. Звучал неторопливый, скорбный рождественский гимн, один из старых кельтских гимнов о младенце в яслях. Аромат хвои, чуть сладковатый, смешивался с запахом горящих поленьев. Как тепло и уютно.
Она лежала на боку и смотрела, как на стеклах постепенно застывает узорчатый иней. Очень медленно из воздуха начала выплывать фигура мужчины, стоящего спиной к окну, со сложенными на груди руками.
Она прищурилась, наблюдая за процессом: смуглое лицо с блестящими зелеными глазами, сформированное миллиардами крошечных клеток, становилось все отчетливее. Джинсы и свитер скопированы идеально, до мельчайших деталей, как на фотографиях Ричарда Аведона, где можно различить каждый волосок на голове. Он опустил руки и приблизился к ней, передвигаясь вовсе не бесшумно. А когда он наклонился, она разглядела на его коже поры.
Значит, мы ревнуем, вот как? Она коснулась его щеки, лба – точно так, как дотрагивалась до Майкла, и ее пальцы не провалились в пустоту: под ними словно было живое тело.
– Солги ему, – тихо произнес он, едва шевеля губами. – Если любишь его, солги.
Ей казалось, что она почти ощущает дыхание на своем лице. А потом она увидела, что силуэт Лэшера стал полупрозрачным и сквозь него вновь просвечивает окно.
– Не исчезай, – попросила она. – Побудь еще немного.
Но видение дернулось и поплыло в воздухе. Она почувствовала охватившую его панику, удушливые волны которой докатились и до нее.
Она протянула руку, чтобы схватить его запястье, но пальцы сжали пустоту. Порыв воздуха обдал ее жаром, пролетел над кроватью, раздул шторы и осел белым инеем на оконном стекле.
– Поцелуй меня, – прошептала она, закрывая глаза. Ее лица и губ словно коснулись прядки волос. – Нет, этого мало. Поцелуй меня.
Он медленно собрал оставшиеся силы, и его прикосновение стало более ощутимым. Сказывалась усталость после материализации. Усталость и испуг. Его собственные клетки почти полностью прошли молекулярное слияние с чужеродными клетками. Где-то должен быть остаток после реакции, или мельчайшие частички материи разбились в такую мелкую пыль, что проникли в стены и потолок точно так, как он проникает в них.
– Поцелуй меня! – потребовала она и почувствовала, как ему трудно. Но уже через секунду невидимые губы прижались к ее губам и невидимый язык проник ей в рот.
«Солги ему». 
«Да, конечно. Я ведь люблю вас обоих…»

Он не слышал, как она спустилась. В холле было сумрачно и тихо. В центральном камине зала пылал огонь. Кроме того, зал освещали развешанные на ели гирлянды с маленькими мигающими лампочками.
Роуан остановилась в дверях, любуясь Майклом, который, забравшись на самую вершину лестницы возле ели, завершал последние штрихи и едва слышно насвистывал в такт старинной ирландской рождественской песне, звучавшей по радио.
Как печально. Роуан почему-то представила дремучий старый лес зимой. И этот мелодичный свист был таким тихим, почти неуловимым. Она как-то раз уже слышала эту песню. У нее было смутное воспоминание о том, что она слушала ее вместе с Элли, которую эта мелодия растрогала до слез.
Роуан прислонилась к косяку, разглядывая огромное дерево, сплошь усыпанное похожими на звезды крошечными огоньками, и вдыхая густой хвойный аромат.
– А вот и она, моя спящая красавица, – произнес Майкл и улыбнулся той любящей улыбкой, при виде которой ей каждый раз хотелось броситься к нему в объятия.
Но она не шевельнулась – просто стояла и смотрела, как он легко и быстро спускается по лестнице и подходит к ней.
– Тебе лучше, моя принцесса? – спросил он.
– Как все дивно. И песня такая печальная. – Она обняла мужа за талию и положила голову ему на плечо, глядя на ель снизу вверх. – Ты отлично потрудился.
– А теперь начинается самое интересное, – сказал он и, чмокнув Роуан в щеку, увлек за собой в соседнюю комнату, где на маленьком столике возле окна стояла открытая картонная коробка. Майкл жестом предложил заглянуть внутрь.
– Какая прелесть! – Она вынула из коробки маленького белого фарфорового ангела с едва заметным румянцем на щечках и позолоченными крылышками. Потом заметила тонко расписанную фигурку Санта-Клауса и крошечную фарфоровую куколку, наряженную в настоящий красный бархат. – Изумительные игрушки. Откуда они? – Она взяла в руки золотое яблочко и чудесную пятиконечную звезду.
– Они у меня целую вечность. Я учился еще в колледже, когда начал их коллекционировать. Я даже не предполагал, что они предназначены для этого дерева, для этого зала, но так оно и есть. Вот, выбирай первую игрушку. Я без тебя не начинал. Хотел, чтобы мы сделали это вместе.
– Выбираю ангела, – сказала она, приподняла игрушку за крючок и понесла к дереву, чтобы лучше рассмотреть в мягком освещении.
Ангелок держал в своих ручках крошечную позолоченную арфу, а на его маленьком личике все было нарисовано как полагается: тонкие красные губки, голубые глазки. Она подняла игрушку как можно выше и зацепила крючок, ставший невидимым в темноте, за пружинящую ветку. Ангел вздрогнул и застыл в воздухе, словно колибри в полете.
– Ты думаешь, ангелы тоже зависают в воздухе, как колибри? – спросила она шепотом.
– Да, скорее всего, – сказал он. – Ты же знаешь, каковы они: любят покрасоваться, к тому же могут делать все, что им захочется.
Майкл подошел сзади и поцеловал ее волосы.
– И как только я жила здесь без тебя? – спросила она.
Его руки обвились вокруг ее талии, и она обхватила их, с удовольствием ощущая выпуклость мускулов и длинные сильные пальцы, которые держали так крепко. Несколько секунд глаза ее видели только гигантское дерево и прелестное мерцание огоньков под сенью темно-зеленых лап, а уши слышали только печальную мелодию рождественской песни. Время будто остановилось, как маленький ангел в бесшумном полете. Не было ни прошлого, ни будущего.
– Как я рада, что ты вернулся, – прошептала она, закрывая глаза. – Без тебя здесь было невыносимо. Когда тебя нет, все теряет смысл. Никогда больше не оставляй меня одну.
Острая боль пронзила Роуан насквозь, но тут же ушла глубоко внутрь, когда она повернулась и прижалась к его груди.

46

Двадцать третье декабря. К вечеру ожидается сильный мороз. Как раз вовремя, когда все Мэйфейры приглашены на коктейль и рождественские песни. Страшно представить, как все эти машины будут скользить по обледенелым улицам. Но все равно прекрасно, что на Рождество выпадут ясные холодные дни. К тому же все предрекают снегопад.
– Снег на Рождество. Только представь! – Надевая свитер и кожаную куртку, Майкл выглянул в окно спальни. – Снегопад может начаться даже сегодня.
– Это будет чудесная вечеринка, – сказала Роуан, – и великолепное Рождество.
Она уютно устроилась в кресле возле газового камина, набросив на плечи плед. Щеки ее раскраснелись, и сама она словно бы вся округлилась и сделалась мягче. Сразу можно было сказать: женщина ждет ребенка и вся светится от этого, словно впитав отблески пламени в камине.
Никогда она не казалась такой спокойной и радостной.
– Это будет нам с тобой еще один подарок, Майкл.
– Да, еще один подарок, – повторил он, по-прежнему глядя в окно. – Знаешь, все уверены, что так и случится. И я тебе скажу еще кое-что, Роуан. В тот год, когда я уехал отсюда, тоже шел снег на Рождество.
Он вынул из ящика шерстяной шарф и замотал им шею, затем достал теплые перчатки на шерстяной подкладке.
– Никогда не забуду, – сказал он. – Я тогда впервые увидел снег. И отправился гулять. Я пришел сюда, на Первую улицу, а когда вернулся домой, оказалось, что отца больше нет.
– Как это случилось? – Роуан нахмурилась, а в голосе ее прозвучали нотки сочувствия. У нее была такая гладкая кожа, что стоило ей лишь слегка расстроиться, как тут же казалось, что на лицо упала тень.
– Загорелся склад на Чупитулас-стрит, – сказал он. – Я до сих пор не знаю подробностей. Кажется, начальник велел им убираться с крыши, которая вот-вот должна была рухнуть. Один парень то ли упал, то ли еще что, и мой отец попытался помочь ему. Вот тогда крышу и начало корежить. Рассказывали, будто она вздыбилась, как океанская волна, а затем рухнула. Все взлетело на воздух. В тот день они потеряли троих пожарных, а я как раз в это время прогуливался по Садовому кварталу, наслаждаясь снегом. Вот почему мы уехали в Калифорнию. К этому времени из рода Карри никого не осталось – тетушки и дядюшки покоились на кладбище Святого Иосифа. Всех их хоронила контора «Лониган и сыновья». Всех до одного.
– Все это, наверное, было для тебя ужасно.
Он покачал головой.
– Самое ужасное – это то, что мы радовались, когда уезжали в Калифорнию. Мы понимали, что никогда не сумели бы уехать, если бы не смерть отца.
– Ладно, садись и выпей шоколад, а то остынет. В любую минуту появятся Беа и Сесилия.
– Мне пора двигать. Слишком много дел. Сначала заеду в магазин, посмотрю, прибыл ли товар. Да, еще нужно подтвердить заказ на обслуживание вечеринки… Забыл им позвонить.
– Не нужно. Райен обо всем позаботился. Он и так говорит, что ты слишком много на себя взваливаешь. Сегодня он пришлет водопроводчика обернуть все трубы.
– Я сам люблю делать эту работу, – сказал Майкл. – Все равно трубы замерзнут. Черт. Это, наверное, будет самая суровая зима за последние сто лет.
– Райен говорит, что тебе следует считать его своим личным менеджером. Он велел официантам явиться в шесть. Так что если кто из гостей появится раньше…
– Отличная идея. Я к этому времени вернусь. Ладно. Позвоню тебе из магазина. Если вдруг понадобится прихватить что-нибудь по дороге…
– Эй, ты не можешь уйти, не поцеловав меня.
– Конечно. – Он наклонился и обрушился на нее с поцелуями, грубовато и поспешно, тем самым заставив ее тихо рассмеяться. Потом поцеловал ее в живот. – До свидания, Малютка Крис, – прошептал он. – Скоро наступит Рождество…
В дверях он остановился, чтобы натянуть перчатки и послать Роуан воздушный поцелуй.
В этом кресле с высокой спинкой, в котором она устроилась с ногами, Роуан смотрелась как картинка. Даже губы стали ярче, а когда она улыбнулась, он увидел на ее щеках ямочки.

На улице даже пар шел изо рта от холода. Впервые за много лет он ощутил бодрящий морозец. Небо сияло голубизной. Майкл с сожалением подумал, что в этом году они потеряют все банановые пальмы, зато красавицы камелии и азалии стужи не боятся. Садовники успели подсеять зимнюю траву, и теперь лужайка смотрелась как бархатная.
Он задержал на секунду взгляд на миртовых деревьях с облетевшими листьями. Что это – неужели опять слышится грохот барабанов с праздника Марди-Гра?
Он прогрел машину пару минут, прежде чем тронуться с места, а затем покатил прямо к мосту. До Оук-Хейвена минут сорок пять езды, если на прибрежном шоссе удастся выжать хорошую скорость.

47

– А в чем состояла суть соглашения и обещания? – спросила Роуан.
Она стояла в спальне, устроенной в мансарде, – чистой и светлой, с белыми стенами и окнами, смотрящими на крыши домов. Не осталось и следа от пребывания здесь Джулиена. Все старые книги унесли прочь.
– Сейчас это не важно, – ответил он. – Предсказание вот-вот должно исполниться – и ты откроешь дверь.
– Я хочу знать, в чем заключались условия соглашения.
– Это просто слова, передаваемые из поколения в поколение.
– Да, но что они означают?
– Это было соглашение между мной и моей ведьмой. Я обещал исполнять ее малейшие прихоти, если только она родит девочку, которая унаследует ее силу и способность видеть меня и управлять мною. Я должен приносить ей все богатства, даровать ей всевозможные милости. Я должен заглядывать в будущее, чтобы и она его знала. Я должен мстить за любую нанесенную ей обиду или проявленное к ней пренебрежение. А взамен ведьма постарается родить девочку, которой я смогу служить и поклоняться, как служил ее матери, а это дитя будет видеть и любить меня.
– И это дитя окажется сильнее матери и сделает следующий шаг к числу тринадцать.
– Да, все-таки я разгадал тайну этого числа.
– Разве ты не знал о нем с самого начала?
– Нет. Это я узнал позже. Я узнал силу, которая со временем становится мощнее и совершеннее, и понял, что эту силу дают мужчины семьи. Я видел Джулиена, который был так силен, что затмевал свою сестру, Кэтрин. Я видел Кортланда. Я видел путь к порталу. А теперь и ты здесь.
– А когда ты рассказал своим ведьмам о числе тринадцать?
– В эпоху Анжелики. Но ты не забывай: мое собственное осознание того, что я видел, было примитивно. Я едва мог объясниться. Слова были для меня внове, как и сам процесс мышления. Так что предсказание оставалось для меня туманным не по своей сути, а в силу определенных причин. И вот теперь ему суждено исполниться.
– И в течение веков ты обещал только  служить?
– Разве этого мало? Неужели ты не понимаешь, что принесло мое служение? Ты живешь в доме, созданном мною, моими усилиями. Ты мечтаешь о больницах, которые построишь с помощью принесенных мною богатств. Ты сама сказала Эрону, что я – создатель Мэйфейрских ведьм. Ты сказала ему правду. Только взгляни на многочисленные ветви этой семьи. Все их благосостояние пришло от меня. Моя щедрость кормила и одевала несчетное множество мужчин и женщин, носящих одну фамилию, которые ничего обо мне не знают. Достаточно, что ты  знаешь меня.
– И больше ты ничего не обещал?
– Что еще я могу дать? Когда я обрету плоть, я буду тебе служить, как служу сейчас. Я буду твоим любовником и наперсником, твоим учеником. Никто не сможет одолеть тебя, пока я буду оставаться рядом.
– А что там говорилось насчет какого-то спасения? Будто бы, когда откроется портал, ведьмы будут спасены.
– И снова ты произносишь затертые слова, старые обрывки.
– Да, но ты ведь помнишь все. Вернись для меня к началу, когда родилась эта идея… о том, что ведьмы будут спасены.
Молчание.
– В момент моего триумфа тринадцать ведьм обретут признание. А их верный слуга – Лэшер – получит награду: Сюзанна и Дебора будут отмщены. Когда Лэшер переступит через порог, это будет означать, что Сюзанна погибла не напрасно. И Дебора тоже.
– Но что подразумевается под словом «спасены»? Каково его истинное значение?
– У тебя уже есть полное объяснение.
– Как же все произойдет? Ты утверждаешь, что узнаешь обо всем, когда узнаю я, но, уверяю тебя, мне ничего не известно.
– Вспомни, что ты говорила Эрону: что я живое существо, порожденное природой, и что мои клетки могут слиться с осязаемыми клетками, и что произойдет изменение вида и подчинение одного другому.
– Так вот в чем дело. Ты боишься этого подчинения. Ты боишься оказаться запертым в оболочке, из которой не сможешь удрать. Ты ведь сознаешь, не правда ли, что означает быть из плоти и крови? Что тогда ты можешь лишиться своего бессмертия? Что ты можешь погибнуть даже в момент перехода?
– Нет, я ничего не потеряю. А когда я обрету новую форму, то открою путь и для тебя. Ты всегда это знала. Еще до того, как впервые услышала старинное предание от своих родственников. Ты знала, почему там двенадцать склепов и одна дверь.
– Ты хочешь сказать, что я могу стать бессмертной.
– Да.
– И ты это предвидишь?
– Я всегда это предвидел. Ты для меня идеальный партнер. Ты сильнее всех ведьм. В тебе сочетается сила Джулиена и сила Мэри-Бет. Ты унаследовала красоту Деборы и Сюзанны. Все души умерших сосредоточились в твоей душе. Познав все тайны клеточного развития, они нашли тебя, сформировали и довели до совершенства. Ты сияешь так же ярко, как Шарлотта. Ты красивее Мари-Клодетт и Анжелики. В тебе горит более жаркий огонь, чем в Маргарите или моей бедняжке Стелле; твое воображение развито гораздо больше, чем у моей прелестницы Анты или Дейрдре. Ты единственная .
– В этом доме живут души умерших?
– Души умерших покинули эту землю.
– Тогда что же Майкл видел в этой комнате?
– Он видел лишь впечатления, оставленные мертвыми после себя. Эти впечатления ожили через предметы, до которых он дотрагивался. Они подобны бороздкам патефонной пластинки: иголка попадает в бороздку – и начинается песня, хотя никакого певца там нет.
– Но почему они столпились вокруг него, когда он дотрагивался до кукол?
– Я уже сказал, это всего лишь впечатления. Их оживила сила воображения Майкла, который управлял ими, как марионетками. Они возродились только благодаря ему.
– Зачем в таком случае ведьмы хранили этих кукол?
– Чтобы играть в ту же самую игру. Ты ведь хранишь фотографию матери, а когда подносишь ее к свету, кажется, что мать смотрит на тебя как живая. Вот ведьмы и верили, наверное, что каким-то образом можно соприкоснуться с душами умерших, что за пределами этой земли лежит царство вечности. Лично я своими глазами не вижу никакой вечности. Я вижу только звезды.
– Я думаю, через кукол они взывали к душам мертвых.
– Все равно что молились. Чтобы воспоминания не потускнели. А большее просто невозможно. Душ мертвых здесь нет. Душа моей Сюзанны пролетела мимо меня вверх. Душа моей Деборы поднялась как на крыльях, когда ее нежное тело упало с церковной башни. Куклы – это всего лишь сувениры, не более. Но разве ты не понимаешь? Все это теперь не имеет значения. Куклы, изумруды – это все символы, а мы с тобой покидаем царство символов, сувениров и пророчеств. Мы обретаем новое существование. Вообрази силой воли ту дверь, через которую мы шагнем из этого дома и окажемся во вселенной.
– И этот переход можно повторить. Ты надеешься, что я в это поверю?
– Ты и без меня это знаешь, Роуан. Я читаю книгу жизни через твое плечо. Все живые клетки воспроизводятся. Я повторюсь в человеческом образе, и мои клетки смогут соединиться с твоими, Роуан. Перед нами откроются возможности, о которых мы сейчас даже не смеем мечтать.
– И я стану бессмертной.
– Да. Моей подругой. И моей возлюбленной. Бессмертной – как и я.
– Когда это должно случиться?
– Когда ты будешь знать, тогда и я узнаю. И случится это очень скоро.
– Ты так уверен во мне? Я не знаю, как это сделать. Я уже повторяла тебе.
– А что говорят тебе сны?
– Мне снятся кошмары. В них полно непонятного. Я не знаю, откуда взялось тело на столе. Не понимаю, что делает там Лемле. Я не знаю, чего от меня ждут, и не желаю видеть, как избивают Яна ван Абеля. Все это кажется мне полнейшей бессмыслицей.
– Успокойся, Роуан. Позволь мне утешить тебя. Сны тебе все расскажут. Точнее, в конце концов ты сама себе все расскажешь. Правда родится в твоем мозгу.
– Отойди от меня. Просто поговори со мной. Сейчас мне только это от тебя нужно.
Он не ответил.
– Только ты одна откроешь дверь, моя возлюбленная. Я жажду обрести плоть. Я устал от своего одиночества. Разве ты не чувствуешь, что час почти пробил? Моя мадонна, моя красавица… Пришло время мне родиться.
Она закрыла глаза, чувствуя его губы у себя на затылке, чувствуя, как его пальцы проводят по позвоночнику. Теплые руки проникли под одежду и принялись нежно ласкать грудь, губы прижались к губам.
– Позволь мне обнять тебя, – прошептал он. – Сейчас придут люди, и ты на несколько часов будешь принадлежать им, а мне придется тосковать поодаль, и не сводить с тебя глаз, и ловить слова – словно капли воды, падающие с твоих губ, утоляющие мою жажду. Позволь мне сейчас обнять тебя. Подари мне эти часы, моя красавица Роуан…
Она почувствовала, как ее ноги отрываются от пола и она взмывает в воздух; вихрем закружилась темнота, сильные руки повернули ее, лаская все тело. Для нее больше не существовало земного притяжения; она почувствовала, как Лэшер набирает силу, как вокруг становится все жарче…
Холодный ветер гремел ставнями на окнах. Огромный пустой дом, казалось, наполнился шепотом. Роуан парила в воздухе. Она перевернулась, хватаясь за руки, сплетенные в темноте, чувствуя, как что-то сильное раздвигает ей ноги, проникает в ее рот.
Да, сделай это.
– Что значит – час почти пробил? – шепотом спросила она.
– Скоро узнаешь, моя дорогая.
– У меня ничего не получится.
– Ты все сумеешь, моя красавица. Сама знаешь. Вот увидишь…

48

Когда он вышел из машины, уже смеркалось, дул пронзительный ветер, но знакомый дом, из окон которого струился теплый желтый свет, выглядел уютным и приветливым. В дверях его поджидал Эрон в шерстяном сером кардигане и кашемировом шарфе вокруг шеи.
– Вот, это для вас, – сказал Майкл. – Счастливого Рождества, друг мой. – Он вложил в руки Эрону небольшую бутылку в яркой зеленой обертке. – Боюсь, подарок не очень оригинален, но это лучший коньяк, который я смог найти.
– Вы очень любезны, – поблагодарил Эрон, слегка улыбнувшись. – Я буду долго его смаковать. Каждую каплю. Пройдем в дом, а то холодно. У меня тоже есть для вас кое-что. Ничего особенного, позже покажу. Заходите, прошу вас.
Внутри Майкла сразу окутало приятное тепло. В гостиной стояла довольно большая ель, великолепно украшенная золотыми и серебряными игрушками. Все это удивило Майкла, потому что он не знал, как Таламаска отмечает такие праздники, если вообще отмечает. Даже на каминных полках стояли композиции из веточек остролиста. А в самом большом камине ярко пылал огонь.
– Это старый-старый праздник, Майкл, – сказал Эрон с улыбкой, предвосхищая его вопрос. Он поставил подарок на стол. – Восходит еще к дохристианским временам. Зимнее солнцестояние – время, когда все силы земли находятся на своем пике. Наверное, поэтому Сын Божий выбрал именно этот день, чтобы родиться.
– Хм, как раз сейчас мне бы не помешало немного веры в Сына Божия, – сказал Майкл. – И еще немного веры в силы земли.
Как все-таки здесь хорошо. После Первой улицы он чувствовал себя действительно уютно в этом плантаторском доме с низкими потолками, незатейливыми лепными украшениями и глубоким камином, который топили не углем, а настоящими большими поленьями.
Майкл снял кожаную куртку, перчатки, отдал все это Эрону, а сам протянул ладони к огню, чтобы согреться. Насколько он мог судить, в главных комнатах не было ни души, хотя из кухни доносились какие-то слабые звуки. Ветер бил в стеклянные двери, ведущие на террасу. В рамке из инея можно было разглядеть далекий пейзаж в бледно-зеленых тонах.
Их ожидал поднос с кофе, и Эрон жестом пригласил Майкла занять кресло слева от камина.
Как только Майкл опустился на мягкое сиденье, он сразу почувствовал, что напряжение внутри ослабло. Еще немного – и он готов был разрыдаться. Он сделал глубокий вдох, окидывая взглядом все вокруг и ничего не видя, и начал без всяких преамбул.
– Это происходит, – сказал он дрожащим голосом, едва веря, что дошел до того, чтобы обсуждать ее поведение, и тем не менее продолжил: – Она мне лжет. Он там, с ней, и она все время лжет. С тех пор как я вернулся домой, она только и делает, что обманывает меня.
– Давайте по порядку. – Эрон сразу посерьезнел. Голос его звучал сочувственно. – Что произошло?
– Она даже не поинтересовалась, почему я так быстро вернулся из Сан-Франциско. Ни разу не заговорила об этом. Как будто все знает. А ведь я был в отчаянии, когда звонил ей из отеля. Будь оно все проклято, я рассказывал вам тогда, что случилось. Мне казалось, что эта тварь пытается убить меня. А Роуан даже ни разу не спросила, что со мной было.
– Расскажите еще раз, подробно.
– Господи, Эрон, я теперь точно уверен, что тогда видел Джулиена и Дебору. У меня нет больше никаких сомнений. Не знаю, что там у них за соглашение и о каком обещании речь, знаю только, что Джулиен и Дебора на моей стороне. Я видел Джулиена. Он смотрел на меня из окна автобуса, и знаете, что странно, Эрон, мне показалось, будто он хочет заговорить, подойти, но не может. Ему словно что-то мешало, перед ним словно вырос какой-то барьер.
Эрон помолчал. Он сидел, положив руку на подлокотник кресла и обхватив пальцами подбородок. Вид у него был встревоженный и одновременно задумчивый.
– Продолжайте, – наконец попросил он.
– Главное в том, что этих нескольких секунд хватило, чтобы вернуть забытое. Правда, я помню не все, что было тогда сказано. Но я вспомнил ощущение. Они хотят, чтобы я вмешался. Они еще говорили о «старых как мир человеческих средствах в моем распоряжении». Я снова услышал эти слова. Их произнесла Дебора, обращаясь ко мне. Да, это была Дебора, только совсем не похожая на тот портрет, Эрон. А сейчас я приведу самое убедительное свидетельство.
– Слушаю…
– Что вам говорил Ллуэллин? Вспомните. Он рассказывал, что видел Джулиена во сне и тот был совсем не похож на Джулиена в жизни. Помните? Так вот, в этом-то все и дело. В том моем видении Дебора была другой. А на проклятом перекрестке в Сан-Франциско я почувствовал их обоих, и они были такими, какими я их помню: мудрыми, добрыми и все понимающими. Они знают, что Роуан в ужасной опасности и что мне следует вмешаться. Господи, стоит только вспомнить выражение лица Джулиена, когда он смотрел на меня через окно. Его взгляд был таким… обеспокоенным и в то же время невозмутимым. Не нахожу слов, чтобы описать его. В нем читалась озабоченность – и в то же время безмятежность…
– Мне кажется, я знаю, что вы пытаетесь сказать.
– Ступай домой, говорили они, ступай домой. Ты нужен там. Эрон, почему он не взглянул мне прямо в глаза тогда на улице?
– Причин может быть много. Вся суть заключена в том, что вы рассказали. Если они где-то существуют, им трудно прорываться в наш мир. Хотя Лэшеру это не составляет никакого труда. Вот самое важное для нашего понимания происходящего. Но об этом позже. Продолжайте…
– Вы ведь уже и сами догадались? Приезжаю домой. Частный самолет, лимузин, все по высшему разряду – кузен Райен побеспокоился, словно я рок-звезда… А она даже не спрашивает, что случилось. Потому что это не прежняя Роуан. Теперешняя Роуан поймана в ловушку, она притворно улыбается и смотрит на меня своими огромными печальными серыми глазами. А самое худшее, Эрон, – это то…
– Продолжайте, Майкл.
– Она любит меня, Эрон, и словно молча взывает ко мне, умоляя не мешать ей. Она знает, что я прекрасно вижу, когда лгут. Господи, стоит мне дотронуться до нее, как я чувствую обман! И она знает об этом. И молча просит меня не загонять ее в угол, не заставлять ее лгать. Она словно молит меня, Эрон. Она в отчаянии. Я мог бы поклясться, что она даже боится.
– Да, она попала в омут. Она сама призналась мне в этом. Видимо, когда вы уехали, между ними началось какое-то общение. Возможно даже, оно началось до вашего отъезда.
– Так вы знали? Почему же, черт возьми, вы ничего не сказали мне?
– Майкл, мы имеем дело с некой субстанцией, которой известно даже то, о чем мы говорим сейчас.
– О господи!
– От этого существа нам никуда не спрятаться, – продолжал Эрон. – Разве что в тайнике наших собственных мыслей. Роуан многое мне рассказала. Но самое трудное то, что исход битвы зависит только от Роуан.
– Эрон, но мы тоже можем что-то сделать, обязаны сделать. Мы ведь знали, что это случится, знали, что дойдет до этого. Лично вы знали об этом, еще когда меня в глаза не видели.
– В том-то все и дело, Майкл. Она единственная способна что-то сделать. Любите ее, оставайтесь рядом с ней – это и будут те самые «старые как мир средства, имеющиеся в вашем распоряжении».
– Этого недостаточно! – Разговор становился невыносимым. Майкл поднялся, походил по комнате, затем уперся руками в каминную полку и уставился в огонь. – Вам следовало позвонить мне, Эрон. Вы должны были мне рассказать.
– Послушайте, выплесните свой гнев на меня, если вам от этого станет легче, но факт остается фактом: Роуан запретила мне под страхом смерти связываться с вами. Она дошла до угроз. Некоторые из них были завуалированы под предупреждение: ее невидимый друг, мол, хочет убить меня, что вскоре и сделает, – но все равно это были самые настоящие угрозы.
– Господи, когда это случилось?
– Не имеет значения. Она велела мне возвращаться в Англию, пока еще не стало слишком поздно.
– Она осмелилась сказать вам такое? А что еще она велела вам сделать?
– Я предпочел ослушаться. Хотя… Я действительно не представляю, чем еще могу быть здесь полезен. Знаю, она хотела, чтобы вы оставались в Калифорнии. По ее мнению, там вы были в безопасности. Но, видите ли, ситуация слишком осложнилась, чтобы интерпретировать ее слова буквально.
– Я вас не понимаю. Что еще за буквальная интерпретация? Какая еще бывает интерпретация? Ничего не понимаю.
– Она говорила загадками. Это был не разговор, а скорее демонстрация силы. И снова я должен напомнить вам, что это существо, если захочет, может оказаться сейчас здесь, с нами, в этой комнате. Нет такого безопасного места, где мы могли бы вслух обсудить, как действовать против него. Представьте себе, если сумеете, боксерский поединок, в котором противники способны читать мысли друг друга. Представьте войну, где любой стратегический план заранее известен неприятелю.
– Это не такая уж невероятность – просто растут ставки и усиливается возбуждение.
– Согласен. Но мне не следует сообщать вам все, что сказала тогда Роуан. Достаточно отметить, что Роуан – самый умелый противник, который когда-либо был у этого существа.
– Эрон, вы давным-давно предупреждали ее, чтобы она не позволяла этой твари вмешиваться в нашу жизнь. Вы предупреждали, что Лэшер постарается разлучить ее с теми, кого она любит.
– Именно так. И я уверен, что она помнит эти слова, Майкл. Роуан одна из тех, для кого ничто не проходит даром. Поверьте, я не раз спорил с ней с тех пор. Я объяснял ей самым простым языком, почему она не должна позволить этому существу видоизмениться. Но решение остается за ней.
– Вы хотите сказать, что нам придется только ждать и позволить ей бороться в одиночку.
– Я хочу сказать, что вы должны делать то, что вам предназначено. Любите ее. Будьте рядом. Напоминайте ей одним своим присутствием о всем том, что хорошо и естественно. Идет борьба между естественным и неестественным, Майкл. Не важно, из чего состоит это существо, не имеет значения, откуда оно приходит… Это борьба между природой и отклонением от нее. Между эволюцией, с одной стороны, и катастрофической интервенцией – с другой. И обе эти стороны имеют свои тайны, свои чудеса, и никто лучше Роуан в этом не разбирается.
Он встал и опустил руку на плечо Майклу.
– Присядьте и выслушайте меня, – сказал он.
– Я и так слушаю, – резко ответил Майкл, но подчинился. Он присел на край кресла и, невольно сжав правую руку в кулак, вдавил его в левую ладонь.
– Всю свою жизнь Роуан противостояла разрыву между природой и отклонением от нее, – произнес Эрон. – Роуан по своей сути склонна к консерватизму. А создания, подобные Лэшеру, не меняют человеческую природу. Они способны лишь использовать в своих целях уже имеющиеся черты характера. Роуан больше всех мечтала о прелестной свадьбе с белым платьем. Роуан больше всех жаждет создать нормальную семью. Никто сильнее ее не ждет ребенка, которого она вынашивает.
– Она даже не заговаривает о ребенке, Эрон. С тех пор как я вернулся, она ни разу не упомянула о его существовании. Я хотел сегодня вечером сообщить семье радостную новость, но она запретила. Говорит, что еще не готова. А что касается сегодняшнего приема, я чувствую, для нее это мука. Она все делает через силу. Если бы не Беатрис, которая втравила ее в это, не было бы никакого приема.
– Да, я знаю.
– Я все время говорю о ребенке. Я целую ее и болтаю о Малютке Крисе – это я придумал ему такое имя… А она улыбается, но как чужой человек. Эрон, я потеряю и ее, и ребенка, если она проиграет эту битву. Я ни о чем другом не могу думать. Я ничего не знаю об этих ваших мутациях, монстрах и… и привидениях, которые хотят стать живыми.
– Отправляйтесь домой и будьте рядом с ней. Не отходите ни на шаг. Делайте то, что вам предназначено.
– И не перечить ей? Вы это хотите сказать?
– Вы только вынудите ее лгать. Или еще хуже.
– А что, если нам с вами поехать туда вместе и попытаться урезонить ее, попытаться заставить ее отвернуться от этой твари?
Эрон покачал головой.
– У нас с ней уже состоялся откровенный разговор, Майкл. Вот почему я принес Беа свои извинения на этот вечер. Если бы я принял приглашение, то это был бы вызов и Роуан, и ее зловещему другу. Я бы все-таки пришел, будь от этого хоть какая-то польза. Я бы рискнул чем угодно, если бы знал, что могу помочь. Но я бессилен.
– Почему вы так уверены в этом?
– Теперь я вне игры, Майкл. Не у меня были видения. У вас. С вами говорили Джулиен и Дебора. Вас любит Роуан.
– Не знаю, как я сумею все это выдержать.
– Думаю, сумеете. Приложите все силы, но выдержите. И оставайтесь рядом с ней. Дайте ей понять каким-то образом – жестом или еще как, – что вы делаете все это ради нее.
Майкл кивнул.
– Ладно, – сказал он. – Знаете, я как будто столкнулся с ее изменой.
– Вы не должны видеть все в таком свете. Отриньте свой гнев.
– Я и сам себе это твержу.
– Мне нужно сказать вам еще кое-что. В конце концов это может оказаться не столь уж важным, но я все равно хочу поставить вас в известность. Если со мной что-нибудь случится, вам следует знать….
– А разве с вами должно что-то случиться?
– Если честно – не знаю. И тем не менее выслушайте меня. В течение веков мы задавались вопросом о природе этих якобы бестелесных существ. На земле нет ни одной культуры, которая не признавала бы их наличия. Но никто не знает, что они на самом деле собой представляют. Католическая церковь считает их демонами. Их появление католики объясняют сложными теологическими теориями и видят в них только зло, подлежащее уничтожению. От всего этого можно было бы легко отмахнуться, если бы Католическая церковь очень мудро не объяснила поведение и слабость этих существ. Но я ухожу от темы.
Дело вот в чем: мы в Таламаске всегда считали, что эти существа очень похожи на души умерших людей. Мы верили и не сомневались, что и те и другие являются бестелесными созданиями, обладающими интеллектом и запертыми в некое пространство вокруг живущих.
– То есть Лэшер может быть привидением – вы это имеете в виду?
– Да. Но самое главное, что Роуан, видимо, удалось добиться какого-то прорыва в исследовании природы и сути этих существ. Она утверждает, что Лэшер обладает клеточной структурой и основными компонентами органической жизни.
– В таком случае он просто какое-то неизвестное явление. Я правильно понимаю?
– Не знаю. Но мне пришло в голову, что, возможно, так называемые души умерших состоят из тех же самых компонентов. И мыслительный компонент, покидая тело, забирает с собой частичку жизни. Скорее всего, мы претерпеваем какую-то метаморфозу, а вовсе не физическую смерть. И все эти издавна знакомые слова – эфир, дух, астральное тело – всего лишь термины, обозначающие тонкую клеточную структуру, которая остается после разрушения плоти.
– Это выше моего понимания, Эрон.
– Да, я, наверное, чересчур ударился в теорию. Главное, что я пытаюсь сказать… Какими бы способностями это существо ни обладало, возможно, эти же способности есть и у мертвых. Или, что более важно: даже если Лэшер имеет клеточную структуру, он тем не менее может быть злобным духом какого-то некогда жившего человека.
– Это все для ваших научных трудов, что хранятся в Лондоне, Эрон. Однажды мы, вероятно, сможем встретиться в Англии, посидеть у камина и поболтать обо всем этом. А сейчас я поеду домой и не отойду от Роуан ни на шаг. Я выполню все, о чем вы мне говорили и о чем говорили они. Ибо это самое лучшее, что я могу для нее сделать. И для вас. Я не верю, что она позволит этой твари навредить вам, или мне, или еще кому-нибудь. Но, как вы говорите, лучшее, что я могу сделать, – это быть рядом с ней.
– Да, вы правы. Но я все никак не могу забыть, что сказали те старики. Насчет спасения. Какая странная легенда.
– Здесь они ошиблись. Роуан способна открыть эту дверь. Я почти сразу об этом догадался, стоило мне увидеть семейную усыпальницу.
Эрон только вздохнул и покачал головой, давая понять Майклу, что такое объяснение его не удовлетворяет, что остались вопросы, которые он хотел бы обсудить. Впрочем, какое это теперь имело значение? Роуан сейчас в доме – наедине с тем существом, которое пытается разлучить ее с Майклом, и она уже знает все ответы. Лэшер объяснил ей значение всего происходящего, а Майклу нужно ехать к ней домой.
Майкл с беспокойством наблюдал, как Эрон тяжело поднимается и идет к шкафу, чтобы достать куртку и перчатки гостя.
Стоя на пороге, Майкл посмотрел на рождественскую ель, огни на которой ярко сверкали даже при свете дня.
– Почему все это началось так скоро? – прошептал он. – Почему именно сейчас, в это время года?
Но он и сам знал ответ. Все, что происходит, как-то взимосвязано. Все эти подарки, как и его бессилие, связаны с финальной развязкой.
– Прошу вас, будьте очень осторожны, – сказал Эрон.
– Ладно. Завтра вечером я буду думать о вас. Знаете, для меня канун Рождества как канун Нового года. Не знаю почему. Наверное, во мне говорит кровь ирландца.
– Кровь католика, – уточнил Эрон. – Но я понимаю.
– Если откупорите коньяк завтра вечером, выпейте рюмочку за меня.
– Обязательно. Можете не сомневаться. И еще, Майкл… Если по какой-либо причине вы с Роуан захотите приехать сюда, знайте: дверь для вас всегда открыта. Днем и ночью. Считайте этот дом своим убежищем.
– Спасибо, Эрон.
– И еще одно. Если я вам понадоблюсь, если вы решите, что я должен быть рядом… Что ж, я готов.
Майкл хотел было запротестовать, сказав, что Эрону лучше оставаться здесь, но тот уже отвел глаза. Лицо его внезапно просветлело, и он указал на полукруглое окошко над передней дверью.
– Снег идет, Майкл, посмотрите, настоящий снег. Прямо не верится. Даже в Лондоне нет снегопада, а здесь – поглядите, настоящая зима.
Он открыл дверь, и они вместе вышли на широкую террасу. Снег падал большими хлопьями, опускавшимися на землю медленно и грациозно. Снег мягко садился на черные ветви дубов, окутывая их пушистым белым слоем, и на тропу между двумя рядами деревьев, которая вела к дороге.
Поля успели укрыться белым одеялом, и небо над ними, светлое, лишенное красок, словно растворилось в снегопаде.
– И это за день до Рождества, Эрон, – сказал Майкл. Он постарался охватить взглядом всю картину: древние величественные деревья в аллее поднимают свои темные узловатые руки навстречу подрагивающим в легком кружении снежным хлопьям. – Надо же случиться этому маленькому чуду именно сейчас. Господи, как было бы замечательно, если бы…
– Пусть все чудеса для нас будут маленькими, Майкл.
– Да, маленькие чудеса лучше больших. Вы только посмотрите, снег не тает на земле – он остается лежать. Нет, все-таки у нас будет настоящее снежное Рождество.
– Погодите минуту, – спохватился Эрон, – чуть не забыл. Ваш рождественский подарок. Он у меня с собой. – Он вынул из кармана маленькую – не больше сложенной пополам долларовой банкноты – плоскую коробочку. – Откройте же. Я знаю, мы оба замерзли, но мне бы хотелось, чтобы вы взглянули на подарок сейчас.
Майкл разорвал тонкую золотую обертку и увидел старинную серебряную медаль на цепочке.
– Святой архангел Михаил!.. – Он улыбнулся. – Эрон, подарок чудесный. Он взывает прямо к моей суеверной ирландской душе.
– …Изгоняющий дьявола в ад, – сказал Эрон. – Я нашел эту медаль в лавчонке на Мэгазин-стрит, когда вы были в отъезде, и сразу подумал о вас. Я решил, что она вам непременно должна понравиться.
– Спасибо, дружище. – Майкл принялся разглядывать грубоватое изображение. Медаль была затерта, как старая монета, но он все равно разглядел крылатого Михаила с трезубцем, который тот занес над рогатым дьяволом, поверженным в огонь. Майкл расправил цепочку, оказавшуюся такой длинной, что не пришлось расстегивать замочек, и надел на шею, опустив медаль под свитер.
Он посмотрел на Эрона, а затем обнял его и прижал к себе.
– Будьте осторожны, Майкл. Позвоните мне поскорее.

49

Кладбище закрывали на ночь, но это не имело значения. Темнота и холод не имели значения. В боковых воротах замок будет сломан, так что она просто толкнет створку, затем прикроет ее за собой и пойдет по заснеженной тропинке.
Она замерзла, но это тоже не имело значения. Снег был так красив. Ей хотелось увидеть склеп, покрытый снегом.
– Ты ведь найдешь его для меня? – прошептала она.
Почти совсем стемнело. Скоро начнут съезжаться гости, и у нее оставалось совсем мало времени.
– Ты сама знаешь, где искать, Роуан, – прозвучал в ответ тихий голос.
Она действительно знала. Он прав. Роуан остановилась перед склепом, замерзая от холодного ветра, продувавшего насквозь ее тонкую рубашку. Двенадцать маленьких аккуратных надгробий, по одному для каждой могилы, а над ними – резьба по камню: дверь в форме замочной скважины.
– Никогда не умирать.
– Это обещание, Роуан, это соглашение, которое существует между тобой и мной. Еще немного – и мы сможем начать…
– Никогда не умирать… А что ты обещал остальным? Ты ведь что-то пообещал им. Я тебе не верю.
– О нет, моя возлюбленная, для меня теперь важна только ты. Все остальные мертвы. Их кости покоятся под замерзшей чернотой. А холодное тело Дейрдре, пока не тронутое тленом, пропитанное химическими веществами, лежит внутри обитого атласом ящика. Холодное и мертвое.
– Мама.
– Она не слышит тебя, красавица, ее уже нет. Остались ты и я.
– Как я смогу открыть дверь? Мне всегда было суждено открыть дверь?
– Всегда, дорогая, и час почти пробил. Ты проведешь со своим ангелом из плоти и крови еще одну ночь, а затем станешь моей навеки. Звезды в небесах не стоят на месте. Они перемещаются и скоро примут идеальное расположение.
– Я не вижу звезд. Все, что я вижу, – это падающий снег.
– Но они там. Сейчас самый разгар зимы, когда все живые существа, которые должны возродиться к жизни, спокойно спят в снегу.
Мрамор был холоден как лед. Она обвела пальцами каждую буковку: «ДЕЙРДРЕ МЭЙФЕЙР». До вырезанной двери в форме замочной скважины ей было не дотянуться.
– Идем, дорогая, вернемся в дом, в тепло. Пора. Скоро они все приедут – мои дети, великий клан Мэйфейров, все мое потомство, разбогатевшее под моим крылышком. Вернемся теперь к камину, любимая, а завтра… Завтра ты и я останемся одни в доме. Ты должна будешь отправить архангела прочь.
– И ты покажешь мне, как открыть дверь?
– Ты сама знаешь, моя дорогая. В своих снах, в своем сердце ты всегда это знала.
Она быстро пошла обратно, утопая в снегу, ноги промокли, но это не имело значения. Пустынные улицы сияли огнями в серой полумгле. Снегопад настолько поредел, что казался теперь миражом. Скоро начнут съезжаться гости.
Неужели малыш в ее чреве тоже замерз?
Лемле тогда сказал: «Тысячи, миллионы зародышей сбрасывают как мусор в сточные канавы по всему миру – и мы безвозвратно теряем весь этот материал».
Уже темно. Гости вот-вот приедут. Важно притвориться, что все хорошо. Она ускорила шаг. В горле у нее пересохло, но холодный ветер остужал внутренний жар.
А вот и дом, погруженный в темноту и ожидание. Успела вовремя. Ключ наготове в руке.
– А что, если мне завтра не удастся заставить его уйти? – прошептала она.
Роуан остановилась у ворот и посмотрела на темные окна. Как в тот первый вечер, когда Карлотта сказала: «Заходи».
Сделай свой выбор. 
– Но ты должна заставить его уйти. Завтра, с наступлением темноты, моя дорогая. Иначе я убью его.
– Нет, ты никогда, никогда не посмеешь. Даже не говори такое. Слышишь? С ним ничего не должно случиться! Слышишь?
Она стояла на крыльце и говорила вслух сама с собой. А вокруг нее падал снег. Снег в раю: он оседал на замерзших листьях банановых деревьев, дрейфовал вдоль высоких, густо росших стеблей бамбука. Но разве могло быть красиво в раю без прелести снегопада?
– Ты меня понял? Ты не должен навредить ему. Я запрещаю. Обещай мне. Заключи со мной договор. Майкл останется цел и невредим.
– Как пожелаешь, моя дорогая. Я так тебя люблю. Но он не должен встать между нами в эту самую главную ночь. Звезды перемещаются, их расположение уже почти идеально. Они мои вечные свидетели, мои ровесники, и мне хочется, чтобы в самую главную минуту – в минуту моего выбора – они проливали на меня свой свет. Если хочешь спасти своего земного любовника от моего гнева, позаботься, чтобы он убрался подальше.

50

Гости не расходились до двух часов ночи. Он никогда еще не видел так много радостных людей, совершенно не подозревающих, что на самом деле происходит.
А что на самом деле происходило? Огромный теплый дом наполнился смехом и пением, во всех каминах пылало пламя, за окном медленно кружил снег, покрывая деревья, кусты и тропинки сверкающим белым одеялом. И почему бы им всем не веселиться?
Как все смеялись, когда скользили по заснеженным плитам и проваливались сквозь лед в канавки. Дети даже поиграли в снежки. В теплых шапочках и рукавичках они катались, как на коньках, по замерзшей корке, покрывшей лужайку.
Даже тетушке Вив понравился снег. Она выпила чересчур много хереса, и в эти минуты до ужаса напоминала Майклу его мать. Впрочем, Беа и Лили, ставшие ее лучшими подругами, видимо, не обратили на это внимания.
Роуан весь вечер держалась безупречно: пела у рояля рождественские песни с гостями, позировала для фотографий на фоне ели.
Об этом он как раз и мечтал: о доме, полном радостных лиц и звенящих голосов. У него собрались люди, знающие цену подобным минутам, – и бокалы звенели, а гости целовались, поздравляя друг друга под меланхоличные мелодии старых песен.
– Как мило, что вы затеяли все это так скоро после свадьбы…
– …Все собрались, как в старые добрые времена.
– Рождество по всем правилам.
Гости восхищались украшениями, и, хотя их заранее просили не беспокоиться, под елью росла гора маленьких подарков.
Были минуты, когда он просто не мог выдержать все это. В один из таких моментов он отправился на третий этаж, вылез из окна северной спальни на крышу и замер возле парапета, разглядывая огни города. Снег на крышах, снег на подоконниках, фронтонах и трубах; сколько глаз хватало – везде падали полупрозрачные красивые снежинки.
О таком Рождестве он когда-то мечтал. Как и о пышной, богатой свадьбе. И вот теперь, когда мечта осуществилась, он чувствовал себя глубоко несчастным. Эта тварь словно держала его за горло. От отчаяния Майкл был готов проломить кулаком стену. Горечь, одна только горечь поселилась в душе.
Скрываясь наверху от гостей, проходя по тихим комнатам, он чувствовал присутствие Лэшера, знал, что стоит ему коснуться дверной ручки или задеть косяк, как из тени на мгновение появлялся ненавистный образ.
– Ты здесь, Лэшер. Я знаю. Ты здесь.
Нечто неуловимое отпрянуло в тень, заигрывая с ним, ускользая от него вверх по темным стенам, а затем растворилось, рассыпалось в воздухе. Майкл остался один в тускло освещенном коридоре.
Если бы кто-либо наблюдал за ним в эту секунду, то решил бы, что перед ним сумасшедший. Майкл расхохотался. Наверное, Дэниел Макинтайр выглядел так же, когда спился и состарился. И что делали остальные недотепы-мужья, которые догадывались о тайне? Кто шел к любовнице, кто умирал, кто вообще исчезал в небытие. А что, черт возьми, ждет его самого?
Но это еще не финал. Это только начало, Роуан наверняка старается выиграть время. Ему остается только верить, что за безмолвными мольбами скрывается ее любовь к нему, которая ждет своего часа, чтобы вновь заявить о себе.
Наконец гости разошлись.
А до этого были тактично отвергнуты последние приглашения на рождественский обед и обещаны встречи в самом скором будущем. Тетушка Вив отобедает на Рождество с Беа, так что им не нужно о ней беспокоиться. Этот праздник они встретят только вдвоем.
Гости обменялись поляроидными снимками, собрали уснувших детей со всех диванов, в последний раз перецеловались и ушли в ясную морозную ночь.
Майкл долго возился, запирая дом, – сказались волнение и усталость. Хватит, больше не нужно улыбаться, не нужно строить из себя бог знает кого. Господи, а каково ей после такого напряжения?
Он со страхом думал о том, что придется идти наверх. Обошел дом, проверив все окна и зеленые огоньки сигнализации, затем открыл краны, чтобы не замерзли трубы. Постоял в зале перед красиво освещенной елью. Никогда прежде он не испытывал такой горечи и одиночества на Рождество. Если бы кто ему сказал, что все так и было задумано, он пришел бы в ярость.
Он прилег ненадолго на софу, поджидая, пока догорит камин, а сам беззвучно вел беседу с Джулиеном и Деборой, спрашивая их, наверное, в тысячный раз за сегодняшний вечер, что ему делать.
Наконец он поднялся по лестнице. В спальне было темно и тихо. Роуан лежала, укрытая одеялом, спиной к нему, так что он увидел только волосы на подушке.
Сколько раз за этот вечер он безуспешно пытался перехватить ее взгляд? Неужели никто не заметил, что он и Роуан не то что словом, даже звуком не обменялись? Все были абсолютно уверены, что они счастливы. Еще недавно он сам был в этом уверен.
Он тихо подошел к окну и отдернул тяжелую портьеру, чтобы в последний раз посмотреть на снегопад. Время перевалило за полночь – наступил канун Рождества. И сегодня настанет та волшебная минута, когда он подведет итог своим достижениям и определит мечты и планы на следующий год.
«Роуан, это еще не конец. Это всего лишь небольшая размолвка. Нам с самого начала было столько известно… гораздо больше, чем остальным…»
Майкл отвернулся от окна и увидел на подушке ее изящную руку с чуть согнутыми пальцами.
Он бесшумно приблизился к жене. Ему хотелось дотронуться до руки, ощутить пальцами ее тепло и крепко обнять, словно ее уносило от него прочь в каком-то темном бурном море. Но он не посмел.
Сердце подпрыгивало, в груди разлилась теплая боль. Он оглянулся, чтобы еще раз посмотреть на снегопад, а затем перевел взгляд на ее лицо.
Глаза Роуан были открыты. Она внимательно разглядывала его в темноте. Ее губы медленно раздвинулись в широкой зловещей улыбке.
Он оцепенел. Тусклый свет из окна освещал белое как мрамор лицо, застывшую улыбку и глаза, поблескивавшие, как два стеклышка. Сердце бешено забилось, а теплая боль разлилась еще дальше. Он продолжал смотреть на нее, не в силах оторвать взгляд, а затем непроизвольно выбросил вперед левую руку и схватил ее запястье.
Роуан изогнулась всем телом, с лица исчезла зловещая маска. Внезапно она села, взволнованная и смущенная.
– Что такое, Майкл? – Она уставилась на свое запястье, и он медленно разжал пальцы. – Я рада, что ты разбудил меня, – прошептала она дрожащими губами, широко открыв глаза. – Мне приснился ужасный сон.
– Что тебе снилось, Роуан?
Она сидела, уставившись перед собой, а потом вдруг сцепила руки, словно борясь с чем-то. Он смутно припомнил, что когда-то уже видел этот жест отчаяния.
– Не знаю, – прошептала она. – Не знаю, что это было. Все происходило в прошлом… много веков тому назад, какие-то врачи собрались вместе. И тело на столе… такое маленькое. – Она говорила очень тихо, мучительно выдавливая слова, а потом подняла на него взгляд, и из глаз ее брызнули слезы.
– Роуан…
Она протянула руку, а когда он присел рядом с ней на кровать, прижала пальцы к его губам.
– Молчи, прошу тебя, Майкл, молчи. Не говори ни слова. – Она в отчаянии затрясла головой.
Чувствуя огромное облегчение и боль, он просто обнял ее, а когда она склонила голову, сам едва не разрыдался.
– Ты же знаешь, я люблю тебя, тебе известны все слова, которые я хочу сказать.
Когда она успокоилась, он взял ее руки в свои, крепко сжал их и закрыл глаза.
Доверься мне, Майкл. 
– Все хорошо, милая, – прошептал он. – Все хорошо. – Он неловко освободился от одежды и забрался к ней под одеяло, ощутив теплый аромат чистого тела.
Он лежал с открытыми глазами, чувствуя ее дрожь, и думал, что так и не сумеет отдохнуть, но время шло, ее тело постепенно расслабилось, он увидел, что она закрыла глаза, и сам забылся тревожным сном.

Проснулся он поздно, днем. Один в теплой спальне. Принял душ, оделся и спустился вниз. Жены не было. Огни на елке горели, но в доме было пусто.
Он обошел все комнаты, одну за другой. Вышел из дома на холод и прошелся по замерзшему саду, где снег превратился в твердый блестящий слой льда, затянувший все тропинки и газоны. Вернулся, обогнув старый дуб, повсюду искал ее, но напрасно.
Наконец он надел теплое пальто и отправился на прогулку.
Небо притягивало своей неподвижной синевой. Дома поражали великолепием: все они оделись в белое, точно так, как в то далекое Рождество, последнее его Рождество в этом городе.
Его охватила паника.
Наступил канун Рождества, а у них абсолютно ничего не готово. Правда, в кладовке у него припрятан подарок: серебряное ручное зеркальце, которое он обнаружил в своем магазине в Сан-Франциско и тщательно упаковал задолго до отъезда. Хотя какой в этом смысл, когда у нее столько драгоценностей, золота, богатств, которые даже трудно себе представить? А он остался один. Его мысли вернулись на круги своя.
Канун Рождества… Часы буквально летели.
На Вашингтон-авеню он зашел в переполненный магазин, где люди в последнюю минуту делали покупки, и как в тумане взял индейку и все, что к ней полагается. У кассы он шарил по карманам в поисках денег, словно пьяница, который не может расплатиться за бутылку. А кругом смеялись, обсуждая нежданный снегопад, люди. Белое Рождество в Новом Орлеане. Он поймал себя на том, что внимательно рассматривает людей, словно перед ним экзотические диковинки. Царящее вокруг веселье заставляло его чувствовать себя совсем маленьким и одиноким. Повесив тяжелую сумку на плечо, он отправился домой.
Не прошел он и нескольких шагов, как увидел пожарное депо, где когда-то работал его отец. Дом был перестроен, и он едва узнал его – просто место было то же самое да еще осталась огромная арка, через которую с ревом выкатывались на улицу машины, когда он еще был мальчишкой. Они с отцом частенько сидели на стульях с прямыми спинками, выставленных на дорожке перед зданием.
Теперь он точно вел себя как пьяница, раз забрел сюда и уставился на депо, когда даже у пожарных хватало здравомыслия сидеть в теплых домах. Как много лет прошло с тех пор, как его отец на Рождество погиб в огне…
Когда Майкл снова взглянул на небо, то увидел, что оно теперь сделалось стального цвета: день клонился к вечеру. Канун Рождества, а у него все, абсолютно все шло не так, как надо.

В доме на его зов никто не откликнулся. Только ель мягко мерцала в зале. Он вытер ноги о коврик и прошел по длинному коридору на кухню. Руки и лицо ныли от холода. Открывая сумку и вынимая индюшку, он думал, что традиции нужно соблюдать и он сделает для этого все, как и прежде, – и сегодня в полночь будет готово пиршество, именно в тот час, когда в прежние времена они толпились в церкви, где служили полуночную мессу.
И пусть у них не будет Святого причастия, зато у них будет совместный ужин, и сейчас канун Рождества, и этот дом не посещают привидения, и он не погружен в темноту.
Пройди весь ритуал.
Как священник, продавший душу дьяволу, идет к алтарю Господа, чтобы отслужить мессу.
Он сложил пакеты в шкаф. Пора начинать приготовления. Он достал свечи. Нужно еще найти к ним подсвечники. Наверняка Роуан где-то поблизости. Возможно, она тоже выходила на прогулку и уже вернулась домой.
В кухне было темно. Снова падал снег. Майклу хотелось включить свет. Вернее, ему хотелось включить свет повсюду, наполнить светом весь дом. Но он не шелохнулся. Стоял как вкопанный посреди кухни и смотрел сквозь стеклянную дверь на задний двор, где падавший снег тут же таял, опускаясь на поверхность воды в бассейне. По краям голубого зеркала образовалась корочка льда. Он смотрел, как она блестит, и думал, как, должно быть, холодна сейчас вода, нестерпимо холодна.
Так же холодна, как вода в океане в то воскресенье, когда он стоял над обрывом, опустошенный и немного испуганный. Как много времени прошло с той минуты. И сейчас ему казалось, будто у него нет ни сил, ни воли, будто он пленник в этой холодной комнате и не может даже пальцем шевельнуть, чтобы согреться и почувствовать себя уютно и в безопасности.
Да, как давно это было. Он присел за стол, закурил сигарету и смотрел, как сгущается тьма. Снег больше не шел, но землю вновь укрыла чистая свежая белизна.
Пора что-то делать, пора готовить обед. Он понимал это и тем не менее не мог шевельнуться. Выкурил еще одну сигарету, успокаиваясь от вида красной горящей точки, потом затушил окурок и просто сидел не шевелясь, ничего не делая, как сидел часами в своей комнате на Либерти-стрит, поддаваясь приливам безмолвной паники, не способный ни думать, ни двигаться.
Он не знал, как долго просидел там. В какой-то час зажглась подсветка в бассейне, ярко осветив черноту ночи и огромный кусок голубоватого стекла над водой. Темная листва под белыми шапками ожила вокруг. И земля осветилась каким-то призрачным лунным светом.
Теперь он был не один. Он понял это, почувствовал ее присутствие. Он знал, что стоит ему повернуть голову – и он увидит ее у дальней двери, ведущей в кладовку. Ее силуэт со сложенными руками выделяется на фоне светлых шкафов, а дыхание едва слышно.
Такого страха он не испытывал никогда в жизни. Он поднялся, сунул в карман пачку сигарет, а когда посмотрел в ту сторону, ее уже не было.
Он пошел за ней, быстро миновав неосвещенную столовую и коридор, и только тогда увидел в свете елочных огней, что она остановилась у входной двери.
Высокая белая дверь в форме замочной скважины очертила четкие границы вокруг нее, и сама она в этой раме казалась очень маленькой. Майкл все ближе и ближе подходил к ней, пугаясь ее неподвижности. Он был в ужасе от того, что увидит, когда наконец приблизится настолько, что сможет разглядеть в прозрачной темноте черты ее лица.
Но он увидел вовсе не то ужасное мраморное лицо из прошлой ночи. Она просто смотрела на него, и мягкие цветные огоньки с елки наполнили ее глаза тусклым отраженным светом.
– Я собирался приготовить ужин. Все купил, сложил на кухне. – Как неуверенно и жалко звучал его голос. Он попытался взять себя в руки: набрал побольше воздуха в легкие и сунул большие пальцы в карманы джинсов. – Слушай, я могу начать готовить сию минуту. Это всего-навсего небольшая индюшка. Она будет готова через несколько часов – у нас все есть. Все там, на кухне. Выставим на стол красивый сервиз. Мы еще ни разу не пользовались нашим фарфором. Ни разу не ужинали за большим столом. Сейчас ведь… канун Рождества.
– Тебе придется уйти, – сказала она.
– Я… я тебя не понимаю.
– Тебе придется сейчас уйти отсюда.
– Роуан!
– Ты должен уйти, Майкл. Мне нужно остаться одной.
– Милая, я не понимаю, о чем ты говоришь.
– Уходи, Майкл, – сказала она совсем тихо и твердо. – Я хочу, чтобы ты ушел.
– Но сегодня канун Рождества, Роуан. Я не хочу уходить.
– Это мой дом, Майкл, и я велю тебе покинуть его. Я велю тебе уйти.
За несколько секунд, пока он молча смотрел на нее, лицо ее изменилось, поджатые губы скривились. Она прищурилась и, слегка наклонив голову, глядела на него исподлобья.
– В твоих словах, Роуан, нет ни капли здравого смысла. Ты хоть сама понимаешь, что говоришь?
Она сделала навстречу ему несколько шагов. Он сжался, отгоняя страх, который уже начал перерастать в гнев.
– Убирайся, Майкл, – прошипела она. – Убирайся из этого дома и дай мне сделать то, что я должна сделать.
Внезапно ее рука взметнулась и, прежде чем он понял, что происходит, резко ударила его по лицу.
Боль обожгла его. Он вскипел от гнева, впервые чувствуя такую горечь и обиду. Уставился на нее в шоке и ярости.
– Это не ты, Роуан! – сказал он, потянувшись к ней.
И вновь взметнулась ее рука, а когда он пытался защититься от удара, то почувствовал, как Роуан отшвырнула его к стене. Он посмотрел на нее в недоумении. Она подходила ближе, глаза ее горели в полутьме.
– Убирайся отсюда, – прошептала она. – Ты слышишь меня?
Остолбенев, он смотрел, как ее пальцы впиваются ему в руку. Она подтолкнула его к входной двери с такой силой, что он был изумлен, но физическая сила была здесь ни при чем. От нее вновь исходила угроза, а лицо исказила прежняя маска ненависти.
– Сию минуту убирайся из этого дома, я приказываю, – сказала Роуан. Она отпустила его и, схватившись за дверную ручку, распахнула дверь навстречу холодному ветру.
– Как ты можешь так поступать со мной?! – взмолился он. – Роуан, ответь. Как ты можешь так поступать?
В отчаянии он потянулся к ней, и на этот раз его ничто не остановило. Он поймал ее и затряс так, что голова ее дернулась к плечу, но Роуан тут же обернулась и посмотрела прямо ему в глаза, словно бросая вызов: «Только посмей!» – и молча приказывая отпустить ее.
– Зачем ты мне нужен мертвый, Майкл? – прошептала она. – Если любишь меня, уйди. Вернешься, когда я позову. Я должна сделать это одна.
– Не могу. Ни за что.
Она отвернулась от него и двинулась по коридору, Майкл последовал за ней.
– Роуан, я никуда не уйду, слышишь? Что бы там ни было, я тебя не оставлю. Ты не можешь просить меня об этом.
– Я знала, что ты не согласишься, – тихо произнесла она, входя в темную библиотеку. Тяжелые бархатные портьеры были задернуты, и Майкл едва мог разглядеть ее силуэт, когда она подходила к столу.
– Роуан, мы не можем продолжать этот разговор. Мы разрушаем нашу жизнь и самих себя! Роуан, выслушай меня.
– Майкл, мой красавец-ангел, мой архангел, – произнесла она, стоя к нему спиной, и поэтому ее было плохо слышно. – Ты скорее предпочтешь умереть, чем довериться мне?
– Роуан, я готов сразиться с ним голыми руками, если понадобится.
Он подошел к ней. Где здесь зажигается свет? Он протянул руку, пытаясь нащупать медную лампу возле кресла, но Роуан развернулась и обрушилась на него.
Он увидел занесенный над ним шприц.
– Нет, Роуан!
В ту же секунду в его руку вонзилась игла.
– Боже, что ты со мной сделала?!
Ноги у Майкла подкосились, и он рухнул на бок, а вслед за ним упал светильник.
Лежа на полу, глядя немигающим взглядом на острые шипы разбитой лампочки, он попытался произнести имя жены, но губы не слушались.
– Спи, мой дорогой, – донесся до него голос Роуан. – Я люблю тебя. Люблю тебя всей душой.
Где-то очень далеко набирали номер телефона. Ее голос звучал очень слабо, а слова… что она там говорит? Она позвонила Эрону. Да, Эрону…
И когда его подняли, он произнес имя Эрона.
– Ты едешь к Эрону, Майкл, – прошептала она. – Он о тебе позаботится.
– Без тебя не поеду, Роуан… – начал было он, но опять куда-то провалился, а потом машина тронулась с места…
– Вы поправитесь, мистер Карри, – произнес какой-то мужчина. – Мы едем к вашему другу. Пока просто лежите спокойно. Доктор Мэйфейр сказала, что с вами ничего не случится. Все будет отлично.
Отлично, отлично, отлично…
Продажные наемники! Вы ничего не понимаете. Она ведьма. Она навела на меня порчу своим проклятым ядом. То же самое Шарлотта проделала с Петиром. А вам она солгала.

51

Огни горели только на елке, весь дом спал в теплой темноте, если не считать этого мягкого света. Холод стучался в окна, но не мог войти.
Она сидела в центре дивана, скрестив ноги и сложив руки, и не мигая смотрела в высокое зеркало на другом конце комнаты, едва различая бледные отблески люстры.
Стрелки напольных часов медленно двигались к полуночи.
«Вот и наступила ночь, которая так много значила для тебя, Майкл. Ночь, которую мы должны были встретить вместе. А теперь ты так далеко от меня, словно оказался на другом конце света. Все простое и красивое сейчас далеко от меня. Точно так было в тот канун Рождества, когда Лемле вел меня в свою темную секретную лабораторию. Но какое отношение все эти ужасы имеют к тебе, мой дорогой?»
Всю оставшуюся жизнь – долгую ли, короткую или почти никакую, – всю свою жизнь она будет помнить лицо Майкла в ту минуту, когда ударила его; она будет помнить его голос, когда он умолял ее; она будет помнить потрясенный взгляд, когда она всадила иглу шприца ему в руку.
Так почему в ней не осталось чувств? Почему внутри только эта иссушающая пустота? Мягкая фланелевая ночная рубашка висела на ней свободно, босые ноги утопали в теплом китайском ковре. И все же ей было холодно и неуютно, будто никогда больше ей не суждено ощутить тепло и покой.
В центре комнаты возникло какое-то движение. Ель вздрогнула всеми ветвями, и в тишине раздался едва уловимый звон серебряных колокольчиков. Крошечные ангелы с позолоченными крылышками заплясали на своих длинных золотых нитях.
Сгущалась тьма.
– Мы приближаемся к заветному часу, моя возлюбленная. Настает время выбора.
– О, да у тебя душа поэта, – сказала она, прислушиваясь к слабому эху собственного голоса в огромной комнате.
– Поэзии я научился у людей, любовь моя. У тех, кто в течение тысяч лет воспевает эту ночь всех ночей.
– А теперь ты намерен научить меня науке, ведь я не знаю, как провести тебя через барьер.
– Неужели? А разве ты не всегда знала это?
Она не ответила. Ей казалось, что вокруг нее сгрудились собственные сны: промелькнет какой-то образ – и тут же исчезнет… И от этого холод и острота одиночества становились еще более невыносимыми.
Тьма постепенно сгущалась. В плотных крутящихся вихрях она различила какие-то очертания. Как ей показалось, это были человеческие кости. Сначала они словно танцевали в свете елочных огней, соединяясь вместе, потом начали обрастать мышцами, а потом вдруг на нее уставились яркие зеленые глаза – появилось его лицо.
– Час почти пробил, Роуан, – сказал он.
Она в изумлении смотрела, как шевелятся губы. Увидела, как блеснули зубы. Не сознавая, что делает, она поднялась с дивана и подошла к нему совсем близко, завороженная красотой его лица. Он смотрел на нее сверху вниз слегка потемневшими глазами, и его светлые ресницы казались при этом освещении золотыми.
– Оно почти совершенно, – прошептала Роуан.
Она дотронулась до его лица, медленно провела пальцем по щеке и остановилась на твердом подбородке. Ее левая рука очень осторожно легла ему на грудь. Она закрыла глаза, прислушиваясь к биению сердца, и буквально увидела его внутри грудной клетки. А может, это была всего лишь копия сердца? Крепче зажмурившись, она представила себе, как кровь проходит через артерии и клапаны сердца, разливаясь по всему телу.
– Тебе только и нужно, что сдаться! – Она смотрела на него не мигая, а его губы растянулись в улыбке. – Не сопротивляйся, – сказала она. – Разве ты не видишь, что ты уже все сделал!
– Неужели? – спросил он. Лицо работало идеально: мускулы сокращались и выпрямлялись, глаза прищуривались, как у всякого человека, когда он сосредоточен. – Ты думаешь, что это тело? Это копия! Скульптура, статуя. Это ничто, сама знаешь. Ты думаешь, что можешь заманить меня в эту оболочку из мельчайших безжизненных частиц, чтобы командовать мной? Хочешь сделать из меня робота? Чтобы потом уничтожить?
– Что ты такое говоришь? – Она отпрянула. – Я не могу тебе помочь. Я не знаю, чего ты хочешь от меня.
– Куда направилась, дорогая? – спросил он, слегка вздернув брови. – Думаешь, от меня можно убежать? Взгляни на часы, моя красавица, Роуан. Ты знаешь, чего я хочу. Скоро наступит Рождество, моя прелесть. Еще немного – и пробьет час, когда в этом мире родился Христос, когда мир наконец обрел плоть. И я тоже буду рожден в этот час, моя прекрасная ведьма. Я покончил с ожиданием.
Он метнулся вперед, его правая рука сомкнулась у нее на плече, а другую он положил ей на живот, и тогда ее пронзило обжигающее, тошнотворное тепло.
– Прочь от меня! – прошептала она. – Я не могу это сделать. – Она призвала весь свой гнев и всю волю, впившись взглядом в глаза существа, что стояло перед ней. – Ты не можешь заставить меня делать что-либо против моей воли! – сказала она. – А без меня у тебя ничего не выйдет.
– Ты знаешь, чего я жду и всегда ждал. С оболочками, как и с грубыми иллюзиями, покончено, Роуан. Живая плоть находится внутри тебя. Какая другая плоть на всем этом свете может мне подойти, где найдется еще такая пластичная, поддающаяся изменениям, состоящая из миллионов и миллионов мельчайших клеток, которые она не сможет использовать должным образом, какой другой организм вырос за первые несколько недель своего существования в тысячу раз и готов теперь распуститься, как бутон, вытянуться и раздаться вширь, когда мои клетки сольются с ним?
– Убирайся от меня. Прочь от моего ребенка! Ты, тупое, безумное существо! Ты не смеешь трогать моего ребенка! Ты не смеешь трогать меня!
Она дрожала, не в силах сдержать вскипавший внутри гнев. Влажные ступни заскользили по голому паркету, когда она отступила назад, пытаясь направить свою ярость на отвратительное и страшное существо.
– Неужели ты думала, что сможешь провести меня, Роуан? – терпеливо вопрошал он своим мелодичным голосом в прежнем образе красавца. – Я о том маленьком спектакле, что ты разыграла перед Эроном и Майклом. Неужели ты и вправду думала, что я не сумею заглянуть в самые дальние закоулки твоей души? Это ведь я создал твою душу. Я выбрал гены, которые вошли в тебя. Я выбрал твоих родителей, я выбрал твоих предков. Я создал тебя, Роуан. Я знаю, где в тебе соединяются плотское и духовное начала. Я знаю твою силу, как никто другой. И ты всегда знала, что мне от тебя нужно. Ты знала, когда читала досье. Ты видела в лаборатории Лемле плод, спящий в колыбели из трубочек. Ты знала! Ты знала, когда убегала из той лаборатории, что твой блестящий ум и смелость могли бы сделать и без меня, даже не подозревая, что я жду тебя, что я люблю тебя, что у меня для тебя припасен величайший дар. Я сам, Роуан. Ты поможешь мне, иначе это дитя умрет, когда я войду в него! А этого ты ни за что не допустишь.
– Господи! Господи, помоги мне! – прошептала она, не сводя с него глаз и закрывая руками живот, словно защищаясь от удара.
Умри, сукин ты сын, умри! 
Стрелки на часах тихо щелкнули, передвигаясь на одно деление, и маленькая стрелка встала в одну линию с большой. Прозвучал первый удар.
– Христос родился, Роуан, – прокричал Лэшер громовым голосом, теряя свой образ, растворяясь в огромном кипящем облаке темноты, которое заслонило часы, поднялось до потолка и закружилось воронкой.
Роуан закричала, прислонившись к стене. Стропила сотряслись от грохота, как при землетрясении.
– Нет, Господи, нет! – Ее охватила паника, она метнулась в коридор и ухватилась за ручку входной двери. – Помоги мне, Господи! Майкл! Эрон!
Кто-то должен был услышать ее крики. Они оглушали ее саму, разрывая на части.
Но грохот становился сильнее. Она почувствовала, как невидимые руки схватили ее за плечи и швырнули вперед. Она больно ударилась о дверь и выпустила дверную ручку, падая на колени. Боль пронзила все тело. Вокруг нее собиралась темнота, с каждой минутой становилось все жарче.
– Нет, только не мой ребенок. Я уничтожу тебя с моим последним вздохом, уничтожу. – Она обернулась с отчаянной яростью в темноту и плюнула в нее, приказав ей умереть, но незримые руки обвились вокруг ее тела и повалили на пол.
Она заскользила вниз, упираясь затылком в дверь, а затем больно ударилась головой о пол, когда ее дернули за ноги. Она пыталась подняться, отгоняя невидимого противника, но темнота вокруг только сгущалась.
– Будь ты проклят, Лэшер, провались в ад! Умри, как та старуха! Умри! – кричала она.
– Да, Роуан, ваш с Майклом ребенок!
Голос обволакивал Роуан, как жаркая темнота. Голову ее с силой оттянули назад и при этом снова больно ударили о доски, а руки развели в стороны и буквально пригвоздили к полу.
– Ты моя мать, а Майкл – отец! Настал час ведьмовства, Роуан. Часы бьют полночь. Я обрету плоть. Я буду рожден на этот свет.
Темнота свернулась в спираль и метнулась вниз, обрушившись на нее, насилуя ее, разрывая пополам. Словно гигантский кулак, она ворвалась в матку, и тело Роуан забилось в конвульсиях от боли, сомкнувшейся вокруг нее ярким светящимся кругом, который она видела даже закрытыми глазами.
Жара становилась невыносимой. Вновь накатывала боль, приступ за приступом, и она почувствовала, как из ее тела на пол хлынули кровь и вода.
– Ты убил его, чертова злобная тварь, ты убил моего ребенка, будь ты проклят! Господи, помоги мне! Прогони его в ад!
Она пыталась подняться на скользком мокром полу, хватаясь руками за стену. Жара душила ее, обжигала легкие, когда она ловила ртом воздух.
Дом был охвачен огнем, не иначе. Она сама была охвачена огнем. Огонь сжигал ее изнутри, и ей казалось, что она видит, как вздымаются вверх языки пламени, но на самом деле это был просто луч зловещего красного света. Кое-как ей удалось подняться на четвереньки, она уже поняла, что тело ее опустошено, ребенка больше нет и теперь она борется только за собственную жизнь. Преодолевая невыносимую, беспощадную боль, она в отчаянии снова потянулась к ручке двери.
– Майкл, Майкл, помоги! Я пыталась провести его, пыталась убить. Майкл, он в нашем ребенке.
Ее атаковал новый приступ боли, снова хлынула кровь. Всхлипывая, она, как пьяная, опустилась на пол, руки и ноги не слушались, внутри все горело, а в ушах стоял громкий плач. Это плакал ребенок. Тот самый ужасный плач, который она так часто слышала в своих снах. Мяукающий плач младенца. Задыхаясь от жары, она закрыла руками уши и постанывала, не в силах больше слышать его, ожидая, что он прекратится.
– Дай мне умереть, – прошептала она. – Дай мне сгореть в этом огне. Забери меня в ад. Пусть я умру.
«Помоги мне, Роуан. Я теперь живой. Помоги мне, иначе я умру. Роуан, ты не можешь сейчас отвернуться от меня». 
Она крепче зажала уши, но не смогла заглушить тихий голос, который вторил в ее голове детскому плачу. Локоть поскользнулся на крови, и она упала лицом прямо в липкую лужицу. Перевернулась на спину, глядя в раскаленную тьму и слушая детский плач, который становился все громче, словно ребенок плакал от голода или боли.
«Роуан, помоги! Я твой ребенок! Ребенок Майкла. Ты нужна мне, Роуан». 
Она знала, что увидит, еще до того, как обернулась. Сквозь слезы и обжигающую тьму она разглядела карлика, уродца.
«Это не я родила, это вышло не из моего тела. Я не…»
Он лежал на спине, вертя из стороны в сторону головой взрослого человека, из которой вырывался детский плач, тоненькие ручки удлинялись прямо у нее на глазах, крошечные пальчики росли, растопыриваясь и хватая воздух; ножки брыкались, как у младенца, и росли одновременно, с них стекала кровь и слизь, стекала она и с пухлых щечек, и с блестящих темных волос. Все эти крошечные органы, словно бутончики внутри тела… Все эти миллионы клеток делились и сливались с его клетками. Внутри организма из плоти и крови, внутри мутанта, рожденного ею, происходило что-то вроде атомной реакции.
«Роуан, я жив, не дай мне умереть. Не дай мне умереть, Роуан. Ты способна спасать живое, а я жив! Помоги мне!» 
Она с трудом потянулась к нему, все еще изнемогая от острой боли, ее рука пыталась поймать маленькую скользкую ножку, колотившую воздух, а когда ее пальцы ощутили мягкую, гладкую детскую кожу, на нее снова навалилась темнота. Закрыв глаза, она увидела все строение этого организма, увидела, как развиваются клетки, увидела все органы, увидела древнее как мир чудо, когда клетки сливаются вместе, образуя и кровяные тельца, и подкожную ткань, и костную ткань, и легкие, и печень, и желудок, и соединяются с его клетками, его энергией, синтезируется ДНК, и при слиянии ядер образуются цепи хромосом, и всем этим управляет она, так как знает весь процесс досконально, как композитор знает свою симфонию, ноту за нотой, такт за тактом, крещендо за крещендо…
Под ее пальцами вздрагивала плоть – живая, дышащая через поры. Плачущий голос становился грубее, ниже, разносясь эхом по всему дому. Она на секунду потеряла сознание, но вновь поднялась и принялась второй рукой шарить в темноте, пока не наткнулась на его лоб, нащупала густую шевелюру, нащупала глаза, заморгавшие под ладонью, нащупала полуоткрытый рот, из которого вырывались рыдания, и грудь, и сердце в груди, и длинные мускулистые руки, хлопавшие по полу… Да, это создание теперь выросло настолько, что она могла бы положить голову на его вздымающуюся грудь… С трудом приподнявшись, она легла на него, обхватив обеими руками, чувствуя, как вздымается и опускается его грудная клетка, как дышат легкие, как стучит сердце, а потом ее вновь оплела поблескивавшая в темноте паутина, сотканная из химии, тайн и реальности, – и Роуан погрузилась в темноту, в покой…
Кто-то заговорил с ней тихим, проникновенным голосом:
– Останови кровотечение.
Она не могла ответить.
– Ты истекаешь кровью. Останови кровотечение.
– Я не хочу жить, – сказала она.
Дом наверняка объят пламенем. Иди же сюда, старуха, неси свою лампу. Подожги портьеры.
– Я никогда не утверждал, что это невозможно, знаете ли. – Это голос Лемле. – Стоит только предсказать новый шаг в науке, как он неизбежен. Миллионы клеток. Эмбрион – вот ключ к бессмертию.
– Ты все еще можешь убить его, – сказал Петир.
Он стоял над ней, глядя сверху вниз.
– Они плоды твоего воображения, твоего сознания.
– Я умираю?
– Нет, – рассмеялся он тихим, приятным смехом. – Ты слышишь? Я смеюсь, Роуан. Я теперь умею смеяться.
Забери меня в ад. Дай мне умереть.
– Нет, моя дорогая, моя драгоценная красавица, останови кровотечение.

Ее разбудил солнечный свет. Она лежала на полу в гостиной, на мягком китайском ковре. Значит, дом все-таки не сгорел. Чудовищный жар не поглотил его. Особняк каким-то образом выстоял.
В первую секунду она не поняла, что у нее перед глазами.
Рядом сидел мужчина и смотрел на нее. У него была гладкая, чистая кожа ребенка, а лицо взрослого человека, и это лицо напоминало ее собственное. Она еще ни разу не видела человека, который был бы так похож на нее. Впрочем, имелись и различия. Глаза у него были большие, голубые, с темными ресницами, и волосы тоже были темные, как у Майкла. Это были волосы Майкла. Волосы и глаза Майкла. Но стройность он унаследовал от нее. Гладкая, безволосая грудь с двумя яркими розовыми сосками была узкая, как когда-то у нее, в детстве, и руки были тонкие, хотя и мускулистые, и длинные пальцы, которыми он задумчиво поглаживал свою губу, тоже были узкими, как у нее.
Но он был выше ее, ростом со взрослого мужчину. А все его тело покрывала засохшая кровавая слизь…
Она пошевелилась и невольно застонала. Внезапно стон перешел в крик. Поднимаясь с пола, она кричала. Кричала все громче и громче. Такого дикого крика не породил даже страх прошлой ночью. В этом крике, вырывавшемся из груди, звучал весь ужас того, что она видела и помнила.
Его рука закрыла ей рот и с силой придавила к ковру. Роуан не могла шевельнуться. Крик рвался наружу, как рвота, которой она могла захлебнуться. По телу пробежала конвульсия от глубоко засевшей боли. Она замолкла и лежала обессиленная. Он склонился над ней.
– Больше так не делай, – прошептал он.
Тот же голос. Конечно, это его голос, его неповторимые интонации.
Гладкое лицо казалось абсолютно невинным и выражало только удивление: блестящие щеки без единого изъяна, прямой тонкий нос, огромные голубые глаза, которые смотрели на нее мигая. Глаза открывались и закрывались, как у того карлика на столе в ее снах. Он улыбался.
– Ты нужна мне, – сказал он. – Я люблю тебя. Ведь я твое дитя.
Чуть помедлив, он убрал руку.
Роуан села. Ночная рубашка стояла колом от засохшей крови. Повсюду был запах крови. Так пахнет в приемном отделении скорой помощи.
Она уселась на ковре, подогнув колени и уставившись на него.
Соски идеальны, да, гениталии тоже идеальны, хотя настоящую проверку они пройдут в постели. Волосы идеальны, да, но как насчет внутренностей? Как насчет взаимосвязанности всех органов?
Роуан придвинулась ближе и принялась рассматривать его плечи, вздымавшуюся грудь, глаза… Но не для того, чтобы поймать его взгляд, – ей было все равно, куда он смотрит, – она просто изучала ткань, из которой он сделан. Положив руку ему на грудь, она прислушалась. Сильные, ритмичные удары.
Он не попытался остановить ее, когда она приложила обе руки к его голове. Череп мягкий, как у младенца, – такой выдержит даже удар, способный убить двадцатипятилетнего мужчину. Интересно, как долго он пробудет в таком состоянии?
Она прижала палец к его нижней губе, открыла ему рот и осмотрела язык. Затем снова опустилась на ковер, безвольно сложив на согнутых коленях руки.
– Тебе больно? – спросил он очень нежно. Он прищурил глаза, и на секунду в его лице промелькнуло что-то взрослое, но это выражение тут же сменилось детским удивлением. – Ты потеряла так много крови.
С минуту Роуан молча смотрела на него.
– Нет, мне не больно, – пробормотала она и потом долго вглядывалась в него, не произнося ни слова. – Мне кое-что нужно, – наконец сказала она. – Мне нужен микроскоп. Я должна взять образцы крови. Я должна посмотреть, из чего состоят теперь твои ткани! Господи, мне столько всего нужно! Мне нужна полностью оборудованная лаборатория. И мы должны уйти отсюда.
– Да. – Он кивнул. – Это следует сделать в первую очередь. Уйти отсюда.
– Ты можешь подняться?
– Не знаю.
– Что ж, нужно попытаться.
Она с трудом встала на колени и, схватившись за край мраморной полки, поднялась с пола.
Роуан взяла его руку и почувствовала крепкое пожатие.
– Ну же, вставай, не думай ни о чем, просто начни двигаться, положись на то, что твое тело знает, что делать. У тебя есть мускулатура – вот, что полностью отличает тебя от новорожденного, у тебя есть скелет и мускулатура мужчины.
– Хорошо, я попробую, – сказал он.
Вид у него был испуганный и в то же время восторженный. Содрогнувшись, он встал сначала на колени, как она, а затем поднялся во весь рост, но тут же оступился и не упал только потому, что поспешно сделал несколько шагов назад.
– У-у-у… – пропел он. – Я хожу, так и есть, я хожу…
Она бросилась к нему, обняла и прижала к себе. Он затих, глядя на нее сверху вниз, затем поднял руку и ласково провел по щеке – жест неуверенный, совсем как у пьяного, но пальцы мягкие и трепетные.
– Моя красавица Роуан, – сказал он. – Посмотри, у меня на глазах слезы. Настоящие слезы. О Роуан!
Он попытался высвободиться, чтобы наклониться и поцеловать ее. Она поймала его и помогла удержать равновесие, когда его губы сомкнулись на ее губах. В ту же секунду ее тело испытало чувственное потрясение, что происходило каждый раз при его прикосновении.
– Роуан, – громко простонал он, крепко прижимая ее к себе, и снова покачнулся, так что она едва удержала его.
– Идем, у нас мало времени, – сказала она. – Нам нужно найти безопасное место, где нас никто не знает…
– Да, дорогая, да… Но, видишь ли, все так ново и красиво. Позволь мне опять обнять тебя, позволь поцеловать…
– Нет времени, – сказала она, но шелковые, как у ребенка, губы снова прижались к ней, она почувствовала, как он возбужден, и отпрянула, увлекая его за собой. – Вот так, – сказала она, глядя на его ноги, – не думай об этом. Просто смотри на меня и иди.
На секунду оказавшись в дверном проеме и еще раз обратив внимание на его необычную форму в виде замочной скважины, Роуан припомнила прежние споры о том, что бы это значило. Перед ее глазами прошла вся жизнь, полная несчастий и красоты, борьбы и клятв.
Но теперь это была новая дверь. Это была дверь, которую она мельком видела миллион лет назад, в детстве, когда впервые открыла волшебный том научных трудов. Теперь дверь была открыта, и Роуан больше не интересовали ни ужасы лаборатории Лемле, ни голландцы, собравшиеся вокруг стола в мифическом Лейдене.
Она медленно направила его в открытую дверь и повела вверх по лестнице, терпеливо шагая рядом.

52

Он пытался проснуться, но каждый раз, поднимаясь к поверхности, вновь погружался на дно, забываясь тяжелым сном на мягкой перине. Временами его охватывало отчаяние, но потом отпускало.
Только тошнота окончательно его разбудила. Казалось, он целую вечность просидел на полу в туалете, прислонившись к двери. Его так сильно рвало, что болели ребра. Потом рвать уже было нечем, но тошнота не отпустила.
Голова сильно кружилась. Наконец дверь взломали и подняли его с пола. Он хотел извиниться за то, что машинально заперся, хотел объяснить, что пытался сам открыть дверь… Но слова не шли у него с языка.
Полночь. Он разглядел часы на комоде. Полночь рождественской ночи. Он пытался сказать, что этот час очень важен, но смог лишь подумать о той твари, стоявшей за яслями в алтаре. А потом вновь провалился в сон, упав головой на подушку.
Когда он в следующий раз открыл глаза, с ним говорил доктор, но Майкл никак не мог вспомнить, где он его видел раньше.
– Мистер Карри, вы имеете хоть какое-то представление, что это был за укол?
«Нет. Я решил, что она хочет убить меня. Я думал, что умру».
Но от одной попытки шевельнуть губами ему снова стало плохо. Он только покачал головой, и от этого тоже стало хуже. За окнами, затянутыми инеем, стояла ночная тьма.
– …По крайней мере, еще восемь часов, – говорил доктор.
– Спите, Майкл. Ни о чем не волнуйтесь. Спите.
– Все остальное в норме. Если попросит пить, только прозрачную жидкость. При малейшем изменении…
Подлая ведьма. Все уничтожено. Он улыбался ему из-за яслей. Конечно, это был заветный час. Тот самый час. Майкл понял, что навеки потерял ее. Полуночная месса окончена. Мать плакала, потому что погиб отец. Теперь ничто не будет как прежде.
– Просто поспите. Мы здесь, рядом.
Я проиграл. Я не остановил его. Я потерял ее навсегда.

– Сколько я здесь пробыл?
– Со вчерашнего вечера.
Рождественское утро. Он смотрел в окно, боясь пошевелиться, чтобы снова не затошнило.
– Снегопад прекратился? – спросил он и едва сумел разобрать ответ, что снег перестал идти под утро.
Он приказал себе сесть. Ничего страшного – не то что прежде. Головная боль и легкая расплывчатость перед глазами. Не хуже обычного похмелья.
– Погодите, мистер Карри. Прошу вас. Позвольте мне позвать Эрона. Вас захочет осмотреть доктор.
– Да, прекрасно, но я все равно оденусь.
Вся его одежда была в шкафу. Маленький дорожный несессер в шкафчике в ванной комнате. Он принял душ, борясь с головокружением, быстро побрился одноразовой бритвой и вышел из ванной. Ему хотелось снова прилечь, но он произнес:
– Я должен туда вернуться и выяснить, что там произошло.
– Прошу вас, не торопитесь, – сказал Эрон, – поешьте немного, посмотрите, как будете себя чувствовать.
– Не важно, как я себя чувствую. Вы можете одолжить мне машину? Если нет – поеду автостопом.
Он посмотрел в окно. Снег пока не растаял. Дороги будут опасными. Все равно нужно ехать.
– Послушайте, я не знаю, как благодарить вас за все, что вы для меня сделали.
– Что вы собираетесь предпринять? Ведь вы даже представления не имеете, что может там ожидать. Вчера вечером она предупредила, что если я желаю вам добра, то не должен позволить туда вернуться.
– К черту ее предупреждение. Я еду.
– Тогда и я с вами.
– Нет, вы останетесь здесь. Это дело касается только нас двоих – меня и ее. Подгоните машину, я уезжаю прямо сейчас.

Ему достался громоздкий серый «линкольн». Вряд ли он сам выбрал бы такую машину, хотя мягкие кожаные сиденья были удобны и ход у нее был неплохой, так что он быстро доехал до скоростной магистрали. До развилки Эрон следовал за ним на лимузине. Но теперь, когда Майкл обгонял одну машину за другой, Эрона не было видно.
По обочинам дороги лежал грязный снег, но ледяная корка сошла, а небо над головой было таким голубым, что все вокруг казалось чистым и ясным. Головная боль не отпускала, каждые четверть часа накатывали тошнота и головокружение. Он просто не обращал на них внимания и давил на газ.
Он шел под девяносто на въезде в Новый Орлеан, проехал мимо кладбищ, мимо смешного порождения сюрреализма – крытой спортивной арены «Супердоум», похожей на приземлившуюся среди небоскребов и церковных шпилей летающую тарелку.
На повороте он затормозил слишком резко, и его слегка занесло. Машины едва тащились среди замерзших полосок грязного снега.
Минут через пять он повернул налево, на Первую улицу, и снова машину опасно повело в сторону. Он притормозил и остаток дороги буквально полз по скользкому асфальту, пока не увидел дом, возвышавшийся, словно мрачная крепость, на темном тенистом углу, засыпанном снегом.
Ворота были открыты. Майкл вставил ключ в замочную скважину и вошел в дом.
И… На несколько секунд застыл как вкопанный. Весь пол был в потеках и пятнах крови, на дверной филенке отпечатался кровавый след ладони. Стены покрывало нечто похожее на копоть: густой слой – внизу, потоньше – у потолка.
Запах стоял отвратительный, как в той комнате, где умерла Дейрдре.
Размазанная кровь на пороге в гостиную. Следы босых ступней. Кровь по всему китайскому ковру, на паркете что-то вроде густой слизи, а в другом конце комнаты ель с горящими лампочками – словно рассеянный часовой, слепой и немой свидетель, который не сможет ничего рассказать.
Голова трещала от боли, но это было ничто по сравнению с болью в груди и учащенным биением сердца. По жилам разливался адреналин. Правая рука судорожно сжалась в кулак.
Он повернулся, вышел из зала в коридор и направился к столовой.
В дверном проеме в виде замочной скважины беззвучно возникла фигура и уставилась на него, скользя худой ладонью вверх по косяку.
Странный какой-то жест. Было в этом существе что-то явно неустойчивое, словно оно тоже пошатывалось от потрясений, и, когда выступило вперед на свет с заднего крыльца, Майкл остановился и принялся разглядывать его, пытаясь понять, что же перед собой видит.
Это был мужчина, одетый в мешковатые, помятые брюки и свитер, но Майкл никогда прежде его не видел. Мужчина был высокий, выше шести футов, и непропорционально худой. Брюки были слишком велики для него и, видимо, подвязаны на талии, а старый спортивный свитер из вещей Майкла висел, как туника, на тощей фигуре. У него были густые черные вьющиеся волосы и очень большие голубые глаза, а во всем остальном он напоминал Роуан. Майклу показалось, что он смотрит на близнеца Роуан! Кожа у него была такая же гладкая, молодая, как у Роуан, даже еще моложе, и скулы, как у Роуан, и рот почти такой же, как у нее, только губы чуть полнее и чувственнее. И глаза, пусть даже большие и голубые, смотрели с тем же выражением, что и глаза Роуан… И в том, как этот человек внезапно улыбнулся холодной улыбкой, тоже была Роуан.
Он шагнул навстречу Майклу, но ступал очень нетвердо. От него исходило сияние. Майкл сразу с отвращением понял, что это было: вопреки рассудку, в этом существе с легкостью можно было узнать новорожденного – в нем явственно ощущалась младенческая жизнерадостность. Длинные тонкие руки и шея были гладкими, как у ребенка.
Тем не менее выражение его лица было далеко не младенческим. В нем читались и удивление, и видимость любви, и жуткая насмешка.
Майкл неожиданно бросился к нему и схватил за руки. Он держал его тонкие, жилистые запястья, а когда тот ответил тихим живым смехом, Майкла охватили ужас и недоумение.
«Лэшер жил раньше, жив и теперь, он вновь обрел плоть и победил тебя! Твое дитя, твои гены, твоя плоть и кровь одержали над тобой победу, использовали тебя, спасибо, мой избранный папочка». 
Охваченный слепой яростью, Майкл стоял, не в силах шевельнуться, вцепившись в это существо. А оно пыталось высвободиться и внезапно, разведя руки в стороны, выскользнуло, словно птица.
Майкл взревел:
– Ты убил моего ребенка! Роуан, ты отдала ему наше дитя! – с мукой прокричал он, оглушая самого себя. – Роуан!
А это существо метнулось назад, неловко стукнувшись о стену, снова вскинуло вверх руки и расхохоталось. А потом легко нанесло Майклу удар в грудь огромной гладкой лапой, так что он кувырком полетел через обеденный стол.
– Я твое дитя, отец. Отойди в сторону, посмотри на меня!
Майкл с трудом поднялся.
– Еще чего! Я убью тебя!
Он бросился на это существо, но оно протанцевало в кладовку, выгибая спину и вытягивая руки, словно дразня. Потом снова появилось, вальсируя, из кухонной двери. Ноги его заплетались и тут же выпрямлялись, как у Страшилы, набитого соломой. И снова зазвучал этот смех, низкий, глубокий, полный сумасшедшего веселья. Смех был такой же ненормальный, как и взгляд, в котором читались безумие и бесшабашный восторг.
– Ну же, Майкл, разве ты не хочешь познакомиться со своим ребенком? Ты не можешь убить меня! Ты не можешь убить плоть от плоти твоей! Во мне твои гены, Майкл. Я – это ты, я – это Роуан. Я – твой сын!
Майкл снова ринулся на него и отшвырнул к двери террасы, так что загрохотали рамы. На фасаде дома полопались стеклянные колпачки сигнализации, и она сработала, добавив к шуму побоища оглушительный трезвон.
Существо взметнуло длинными паучьими руками, удивленно глядя на Майкла, когда тот сомкнул руки у него на горле, а потом, сжав кулаки, ударило противника в челюсть.
Майкл тут же оказался поверженным, но, стукнувшись о пол, сразу перевернулся и встал на четвереньки. Дверь на террасу была распахнута, сигнализация продолжала звенеть, а эта тварь вертелась и резвилась, пританцовывая, и до отвращения грациозно двигалась к бассейну.
Майкл не оставил своего врага, пошел вслед за ним и краем глаза заметил, как по ступенькам кухни сбегает Роуан.
– Майкл, не подходи к нему!
– Ты сделала это, Роуан! Ты отдала ему нашего ребенка! Он в нашем ребенке!
Майкл замахнулся, но не смог ее ударить. Так и замер, глядя на нее. Она была воплощением ужаса: бледное лицо, мокрые, трясущиеся губы… Содрогаясь от разрывавшей грудь боли, он беспомощно обернулся и злобно посмотрел на тварь.
Лэшер прыгал взад-вперед по заснеженным плитам у самой воды, подернутой рябью. Склонив голову набок, он уперся руками в колени, а потом показал пальцем на Майкла. Его голос, громкий и ясный, заглушал пронзительный звон сигнализации.
– Ты справишься с этим, как говорят смертные. Скоро перед тобой забрезжит свет, как говорят смертные! Ты породил здорового ребенка, Майкл. Я твое произведение. Я люблю тебя. И всегда любил. Любовь всегда определяла мою цель, для меня эти два понятия слились воедино. Так что позволь представиться тебе с любовью.
Когда Майкл шагнул за порог, Роуан кинулась к нему. Он двигался прямо к Лэшеру, скользя по замерзшему снегу, а когда она попыталась остановить его, вырвался из ее рук. Она отлетела в сторону, словно пушинка, и в ту же секунду его шею кольнула резкая боль. Оказалось, что Роуан схватила медаль святого Михаила и разорвала цепочку, которая теперь очутилась у нее в руке, в то время как сама медаль упала в снег. Роуан всхлипывала, умоляя его остановиться.
Сейчас нет на нее времени. Он развернулся и хуком слева нанес мощный удар в висок твари. Это вызвало еще один взрыв смеха у Лэшера даже несмотря на то, что из разорванной раны брызнула красная кровь. Лэшер закружился, скользя по снегу и сбивая железные стулья.
– Посмотри только, что ты наделал! Ты даже не представляешь, что я сейчас чувствую! Я жил ради этой секунды, этой особенной секунды!
Внезапно повернувшись, он схватил правую руку Майкла и больно вывернул ее назад, при этом брови его взлетели вверх, а губы растянулись в улыбке, открывавшей жемчужные зубы и розовый язык. Все новенькое, сияющее детской чистотой.
Майкл нанес еще один удар левой, направленный Лэшеру в грудь, и услышал хруст костей.
– Так тебе нравится это, злобная тварь? Умри, сукин сын! – Майкл плюнул в него и еще раз ударил левой, так как правая была по-прежнему вывернута у него за спиной. Изо рта чудовища полилась струйка крови. – Да! Теперь у тебя есть плоть… так пусть она умрет!
– Я теряю с тобой терпение! – взвыл Лэшер, злобно оглядывая свитер, заляпанный кровью из разбитой губы. – Посмотри, что ты наделал в своем праведном гневе, строгий папаша!
Он толкнул Майкла вперед, стараясь сбить с ног, не ослабляя железной хватки.
– Тебе нравится? – кричал Майкл. – Тебе нравится, когда у тебя течет кровь? – гремел он. – Кровь моего ребенка, моя кровь! – Не в силах освободить правое запястье, он вцепился левой рукой в горло врага, пережав ему трахею, и ударил коленом в пах. – О, она обо всем позаботилась, когда делала тебя, – трубопровод в порядке!
На секунду перед его глазами мелькнула Роуан, но на этот раз ее сбила с ног эта тварь, когда отпустила наконец Майкла. Роуан упала на балюстраду.
Тварь голосила от боли, закатывала голубые глаза. Не успела Роуан подняться, как Лэшер снова бросился в атаку, втянув голову в плечи:
– Вот как ты меня учишь, отец. Что ж, наука хорошая!
Слова утонули в рычании, когда он бросился на Майкла и головой нанес тому удар в грудь. Майкл полетел в бассейн.
Раздался оглушительный крик Роуан, гораздо громче и пронзительнее, чем сирена сигнализации.
Майкл упал в ледяную воду. Он опускался все ниже и ниже, на самое дно, глядя на блестевшую над ним голубую поверхность. Дыхание перехватило от шока, вызванного холодом. Неподвижный, не в состоянии шевельнуть рукой, он почувствовал, как его тело коснулось дна.
Тогда в отчаянной судороге он попытался вынырнуть, но намокшая одежда тянула его вниз, словно за нее хватались чьи-то руки. А когда его голова прорвала поверхность воды и оказалась в слепящем свете, он почувствовал еще один мощный удар и вновь ушел под воду, откуда ему уже было не вынырнуть – он мог лишь размахивать руками, тщетно цепляясь за тварь, которая удерживала его голову, и глотать хлынувшую в горло ледяную воду.
И опять это случилось, опять он тонет, и опять эта холодная, холодная вода. Нет, только не это, только не это… Он попробовал закрыть рот, но грудь разрывалась от невыносимой боли и вода лилась в легкие. Руки больше ничего не могли нащупать над головой, он уже не различал цвета, не видел свет – он вообще потерял все ощущения. На секунду перед глазами снова возник Тихий океан, бесконечный и серый, и тусклые огни на побережье, которые исчезали за вздымавшимися волнами.
Внезапно его тело расслабилось, он перестал отчаянно бороться: не дышал, не пытался всплыть, ни за кого не цеплялся…

Собственное тело больше ему не принадлежит. Его охватывает знакомое чувство легкости и наивысшей свободы. Только сейчас он не поднимается вверх, не парит в пространстве, как когда-то давно, уносясь в свинцовое небо, к облакам, откуда видна земля с ее миллионами крошечных живых существ…
На этот раз он оказывается в бесконечном туннеле, который его засасывает в душную темноту. В полной тишине Майкл безвольно куда-то погружается, испытывая лишь смутное удивление.
Наконец вокруг него вспыхивает яркий красный свет. Знакомое место. И барабаны, да, он слышит барабаны… Знакомая барабанная дробь, звучавшая во время парада Марди-Гра, когда под конец утомительной ночи маршировали барабанщики, и отблески пламени не что иное, как свет факелов под скрюченными ветвями дубов… А его страх все тот же, что и в детстве… Все вернулось, все, чего он боялся, сейчас происходит. Это не просто обрывок сна, не видение, возникшее в момент прикосновения к ночной рубашке Дейрдре… Все вокруг него происходит сейчас…
Он падает на земную твердь в клубах пара, а когда пытается встать, то видит, что дубовые ветви проросли сквозь потолок гостиной, обвивая люстры спутанными зелеными побегами и окаймляя высокие зеркала. Дом на Первой улице. В темноте извиваются бесчисленные силуэты. Он шагает прямо по ним! В тени и в отблесках пламени извиваются и прелюбодействуют серые обнаженные тела, лиц не видно из-за клубов дыма. Но он знает, кто эти люди. Чья-то юбка из тафты скользнула по его руке. Он спотыкается и пытается удержать равновесие, но рука просто проходит сквозь горящий камень, а ступни погружаются в дымящуюся мерзость.
К нему приближаются монахини, выстроившиеся кружком. Высокие фигуры, одетые в черное, с белыми жесткими апостольниками – монахини, чьи имена и лица он знает с детства. Позвякивая четками и гулко вышагивая по сосновому полу, они подходят и смыкают круг. Вперед выходит Стелла с горящими глазами и завитыми, напомаженными волосами. Она неожиданно тянет его к себе.
– Оставь его, он сам справится, – говорит Джулиен. Вот и он, собственной персоной: вьющаяся седая шевелюра, маленькие блестящие черные глазки, безукоризненный костюм. Он улыбается и манит рукой. – Ну же, Майкл, поднимайся! – Тот же сильный французский акцент. – Теперь ты с нами, все кончено, перестань бороться.
– Да, поднимайся, Майкл, – произносит Мэри-Бет, мазнув его юбкой по лицу. Высокая статная женщина с седыми волосами.
– Ты теперь с нами, Майкл.
А это Шарлотта, блондинка с пышной грудью, выпирающей из декольте. Пытается поднять его, но он сопротивляется, и его рука беспрепятственно проходит сквозь ее тело.
– Перестаньте! Прочь от меня! – кричит он. – Убирайтесь вон!
На Стелле одна лишь тонкая сорочка, спадающая с плеча, полголовы залито кровью, вытекшей из пулевой раны.
– Брось, Майкл, дорогой, ты теперь останешься здесь навсегда. Разве ты не понял? Все кончено, дорогой. Ты отлично потрудился.
Барабанная дробь все ближе и ближе, диксиленд наигрывает похоронную песню, в дальнем углу комнаты стоит открытый гроб с зажженными вокруг свечами. Портьеры вот-вот загорятся от пламени свечей – и весь дом сгорит дотла!
– Бред! Ложь! – кричит Майкл. – Опять ваши фокусы!
Он пытается встать, пытается убежать, но, куда бы он ни взглянул, везде видит окна, двери в форме замочной скважины, ветви дуба, пробившие потолок, стены и весь дом, превратившийся в огромную чудовищную ловушку, окруженную корявыми деревьями, языки пламени, отражающиеся в высоких узких зеркалах, диваны и стулья, заросшие плющом и цветущими камелиями. По всему потолку разрослась бугенвиллея, свесившая плети до мраморных каминов, и дрожащие пурпуровые лепестки осыпаются прямо в дымящееся пламя.
Внезапно его по лицу ударяет тяжелая, как доска, рука монашки. Он приходит в ярость от боли и потрясения.
– Что ты такое говоришь, мальчишка?! Разумеется, ты здесь! Вставай! – вопит она. – Отвечай мне, мальчишка!
– Прочь от меня! – Он толкает ее в панике, но рука проходит насквозь.
Джулиен стоит рядом, сцепив руки за спиной и покачивая головой. А за ним стоит красавец Кортланд. Он насмешливо улыбается, совсем как отец Майкла, с тем же выражением лица.
– Майкл, тебе должно быть совершенно очевидно, что ты превосходно со всем справился, – произносит Кортланд. – Ты затащил ее в постель, привез сюда и сделал ей ребенка. Это именно то, что от тебя требовалось.
– Мы не хотим ссориться, – говорит Маргарита, протягивая к нему руки. Волосы свисают ей на лицо совсем как у старой ведьмы. – Мы все на одной стороне, mon cher. Вставай, будь добр, идем с нами.
– Хватит, Майкл, ты сам заварил эту кашу.
Простушка Сюзанна, моргая огромными глазами, помогает ему подняться. Сквозь ее грязные лохмотья просвечивает голое тело.
– Да, ты сам виноват, сынок, – говорит Джулиен. – Eh bien, вы оба славно потрудились, ты и Роуан, и выполнили в точности все, ради чего родились.
– А теперь ты можешь вернуться вместе с нами, – подхватывает Дебора. Она разводит руками, чтобы все расступились. За ее спиной поднимается пламя, и дым клубится над головой. На фоне синего бархатного платья мерцает и подмигивает изумруд. Девушка с картины Рембрандта, прелестница с румяными щеками и голубыми глазами, такая же прекрасная, как драгоценный камень. – Разве ты не понял? В этом и заключалось соглашение. Теперь, когда он вернулся, мы все сможем сделать то же самое! Роуан знает, как вернуть нас. Тем же способом, каким вернула его. Нет, Майкл, не борись. Ты хочешь остаться с нами, на земле, и ждать своей очереди, иначе ты просто умрешь навсегда.
– Теперь мы все спасены, Майкл, – вступает хрупкая Анта, маленькая, как девочка, в своем простеньком платьице в цветочек. По лицу ее течет кровь из раны на голове. – Ты даже не представляешь, как долго мы ждали. Здесь теряется чувство времени…
– Да, спасены, – вторит Мари-Клодетт.
Она сидит на большой кровати с четырьмя столбиками, рядом с ней – Маргарита. Языки пламени охватывают столбики, поглощая балдахин. Позади кровати стоят Лестан и Морис и смотрят на все происходящее со слегка скучающим выражением на лицах. Пламя лижет края их расклешенных сюртуков с ярко начищенными медными пуговицами.
– Наше имение в Сан-Доминго сожгли дотла, – говорит Шарлотта, ловко расправляя складки прелестного платья. – А река затопила старую плантацию.
– Зато этот дом выстроен на века, – мрачно заключает Морис, оглядывая потолок, лепнину и покосившиеся люстры. – Благодаря твоим стараниям у нас есть это безопасное и чудесное место, где мы можем подождать своей очереди, чтобы вернуться к жизни.
– Мы так рады, что ты с нами, дорогой, – со скучающим видом замечает Стелла, выставляя напоказ бедро. – Ты ведь не захочешь упустить такой шанс.
– Я вам не верю! Это все неправда, это мираж!
Майкл разворачивается и проходит головой сквозь стену нежного персикового цвета. Папоротник в горшках падает на пол. Парочка, извивавшаяся перед ним, огрызается, когда его нога пронзает их насквозь: спину мужчины и живот женщины.
Стелла с хохотом бросается к обитому атласом гробу, укладывается в него и тянется за бокалом шампанского. Все громче звучат барабаны. Отчего же дом не загорается, если везде огонь?
– Потому что это ад, сынок, – отвечает монахиня, поднимая руку, чтобы снова его ударить. – Огонь просто горит и горит себе.
– Прекратите, отпустите меня!
Он налетает на Джулиена, падает, горячее пламя вскидывается, опаляя лицо. Но монашка уже успела схватить его за воротник. В руке у нее медаль святого Михаила.
– Это ты уронил? А я ведь тебе велела беречь ее. И где я ее нахожу? На земле – вот где я ее нахожу!
И опять со всей силы хлопает его по щеке.
Майкл разъярен. Она трясет его, а он падает на четвереньки и не может от нее отбиться.
– Единственное, что ты можешь сейчас сделать, – это остаться с нами, а затем вернуться! – говорит Дебора. – Разве не понятно? Дверь открыта. Сейчас это вопрос времени. Лэшер и Роуан проведут нас. Сначала Сюзанну. Потом пойду я. А потом…
– Э, погодите-ка, я не согласна с таким порядком, – возражает Шарлотта.
– Я тоже, – возмущается Джулиен.
– Кто тут говорит о порядке?! – ревет Мари-Клодетт, отбрасывая в сторону плед и двигаясь к краю кровати.
– Ну почему вы такие глупые?! – со скучающим видом восклицает Мэри-Бет. – Господи, все ведь уже свершилось. Переход теперь можно осуществлять бесконечное число раз. Вы только представьте, какой будет исключительный результат, когда соединятся измененная плоть с измененными генами. Это настоящий переворот в науке, не имеющий себе равных по гениальности.
– Все естественно, Майкл, и понять это означает постичь суть жизни, понять, что все в этом мире… ммм… более или менее предопределено, – объясняет Кортланд. – Разве ты не знал, что был в наших руках с самого начала?
– Это самое важное, что ты должен понять, – резонно заявляет Мэри-Бет.
– Пожар, убивший твоего отца, – продолжает Кортланд, – был вовсе не случаен…
– Не говорите мне этого! – вопит Майкл. – Вы не сделали ничего подобного. Я не верю. Я не принимаю такое объяснение!
– …Чтобы ты оказался в нужном месте. И позаботились о том, чтобы в тебе было необходимое сочетание ума и обаяния, чтобы ты привлек ее внимание и заставил быть менее осторожной…
– Нечего тут с ним разговаривать, – резко обрывает всех высокая монахиня, звякнув четками, висевшими на широком кожаном поясе. – Он неисправим. Предоставьте его мне. Я выбью из него огонь пощечинами.
– Все это неправда, – возражает он, пытаясь защитить глаза от яркого пламени. А барабаны тем временем уже стучат у него в висках. – Никакое это не объяснение! – кричит он. – Вовсе не окончательное толкование! – При этом он умудряется перекричать даже барабаны.
– Майкл, я предупреждала тебя, – слышится жалобный, тихий голосок сестры Бриджет-Мэри, выглядывающей из-под локтя злобной монахини. – Я говорила, что на этих темных улицах водятся ведьмы.
– Иди сюда сейчас же, выпей шампанского, – говорит Стелла. – И прекрати выдумывать все эти сцены из ада. Разве не понятно, что когда ты связан с землей, то сам создаешь свое окружение.
– Да, из-за тебя здесь все так уродливо! – жалуется Анта.
– Нет здесь никакого пламени, – вновь вмешивается в разговор Стелла. – Оно только в твоей голове. Лучше станцуем под барабаны. О, как я люблю такую музыку! Мне так нравятся твои барабаны, твои сумасшедшие барабаны Марди-Гра!
Он взмахивает обеими руками, легкие жжет огнем, грудь, кажется, вот-вот лопнет.
– Ничему не верю. Это все его трюки, невинные шутки, это все его фокусы…
– Нет, mon cher, – говорит Джулиен, – мы окончательный ответ, мы смысл пророчества.
Мэри-Бет печально качает головой, глядя на Майкла.
– Мы всегда существовали.
– Черта с два!
Наконец ему удается подняться. Увернувшись от очередной пощечины, он вырывается из цепких рук монахини, проскальзывает сквозь нее – и вот он уже проносится сквозь Джулиена, на секунду слепнет, но тут же освобождается от его плотного тела, не обращая внимания на смех и барабанный бой.
Монахини смыкают ряды, но он преодолевает и это препятствие. Сейчас его ничто не остановит. Он видит выход, видит свет, льющийся из двери – замочной скважины.
– Не поверю! Ни за что!..
– Дорогой, вспомни, как ты тонул первый раз. – Рядом с ним внезапно оказывается Дебора и пытается поймать его за руку. – Мы все тебе объяснили до того, как ты умер, рассказали, что ты нам нужен, и ты согласился, хотя, разумеется, сознавали, что ты просто боролся за жизнь и лгал нам. Видишь ли, мы все понимали, и если бы не заставили тебя обо всем забыть, ты бы никогда, никогда не исполнил…
– Вранье! Лэшер все врет!
Он освобождается и от Деборы.
До двери остается несколько футов – он справится. Майкл бросается вперед, снова спотыкается, так как весь пол завален телами и ему приходится шагать по спинам, плечам, головам. Глаза слезятся от едкого дыма. Он все ближе и ближе подбирается к свету.
В дверях возникает фигура. Ему знаком этот шлем, эта длинная пелерина, ему знаком этот костюм. Да, все очень знакомое.
– Я иду! – кричит Майкл.
Но губы его едва шевелятся.

Он лежал на спине. Тело вновь и вновь пронзала боль, а вокруг смыкалась морозная тишина. И небо над головой было голубым до головокружения. Он услышал мужской голос над собой:
– Вот так, сынок, дыши!
Да, ему знакомы этот шлем и пелерина, потому что это костюм пожарного. Он лежал у бассейна, растянувшись на холодных плитах, грудь жгло, руки и ноги болели. Пожарный склонился над ним и приставил к его лицу прозрачную маску, а сам давил на кислородную подушку. Пожарный, похожий на его отца, снова произнес:
– Вот так, сынок, дыши!
Остальные пожарные стояли вокруг – темные фигуры на фоне плывущих облаков. Все они казались знакомыми благодаря шлемам и костюмам, все подбадривали его голосами как у отца.
Каждый вдох причинял ему острую боль, но он все равно тянул воздух в легкие, а когда пожарные подняли его, закрыл глаза.
– Я здесь, Майкл, – сказал Эрон, – я рядом.
Боль в груди становилась невыносимой, сдавливала легкие, и руки онемели, но темнота была чистой и тихой, а носилки словно плыли по воздуху, когда его катили к машине.
Переговоры, споры, треск радиостанции. Все это теперь не имело значения. Он открыл глаза и увидел яркое небо над головой. Он проехал мимо замерзшей бугенвиллеи с мертвыми цветками, с которой свисали капающие сосульки. Носилки выехали за ворота, подпрыгивая на неровных плитах.
Кто-то плотнее прижал маску к лицу Майкла, когда его заносили в машину.
– Срочная кардиология, едем прямо сейчас, требуется…
Майкла с ног до головы укутали одеялами.
Голос Эрона, а потом еще чей-то:
– Снова остановка сердца! Проклятье! Пошел!
Захлопнулись дверцы «скорой помощи», его тело качнулось, когда машина отъехала от обочины.
Кто-то нажал на его грудь кулаком – раз, два, еще раз… Накачиваемый через прозрачную маску кислород входил в тело холодной струей.
Сигнализация все еще работала, а может, это выла сирена кареты «скорой помощи» – звуки шли откуда-то издалека, словно отчаянные крики птиц ранним утром, словно карканье ворон на больших дубах, царапающих розовое небо в темной, глубокой, поросшей мхом тишине.

Эпилог

53

Где-то к ночи он понял, что находится в отделении интенсивной терапии, что его сердце остановилось, когда он упал в бассейн, и еще раз – по дороге в больницу, и в третий раз – в приемном покое неотложной помощи. Теперь врачи поддерживали его пульс сильным средством – лидокаином, вот почему он пребывал словно в тумане, не мог сосредоточиться ни на одной мысли.
Эрону позволили каждый час заглядывать к нему на пять минут. Тетушка Вив тоже его навестила. Затем пришел Райен.
Над кроватью склонялись разные лица, к нему обращались разные голоса… Потом снова наступил день, и врачи объяснили, что не нужно пугаться охватившей его слабости. Хорошей новостью было то, что сердечная мышца оказалась почти не поврежденной, и он сразу пошел на поправку. Какое-то время его подержат на лекарствах, регулирующих сердечную деятельность, разжижающих кровь и снижающих содержание в ней холестерина. Покой и лечение – последние слова, которые он услышал, перед тем как отключиться…

Только накануне Нового года он наконец получил все объяснения. К этому времени дозу лекарств уменьшили, и он смог воспринимать то, что ему говорили.
Когда прибыли пожарные, в доме никого не оказалось. Только сигнализация звенела. Не одни стеклянные колпаки полетели, кто-то нажал дополнительные кнопки вызова пожарных, полиции и «скорой помощи». Обежав дом вокруг, пожарные тут же заметили разбитое стекло у открытой двери на террасу, перевернутую мебель и кровь на плитах. Потом они увидели темную фигуру на дне бассейна.
Эрон прибыл примерно в то время, когда они откачивали Майкла. Тогда же появилась полиция. Они обыскали весь дом, но никого не нашли, обнаружили лишь кровь, которую никак не могли объяснить, и следы какого-то пожара. Наверху все комоды и шкафы были открыты, на кровати лежал наполовину уложенный чемодан. Но никаких следов борьбы.
Позже тем же днем Райен убедился, что «мерседес», принадлежавший Роуан, исчез, как и все документы на ее имя. Никто не смог найти ее медицинского чемоданчика, хотя родственники были уверены, что раньше они видели эту вещь в доме.
Не имея хоть какого-то связного объяснения того, что случилось, семья ударилась в панику. Прошло слишком мало времени, чтобы объявлять розыск Роуан, тем не менее полиция начала негласное расследование. К полуночи ее машину нашли на парковке у аэропорта, а вскоре пришло подтверждение, что тем же днем она приобрела два билета до Нью-Йорка и ее самолет благополучно приземлился по расписанию. Клерк вспомнил ее, вспомнил и то, что она летела в сопровождении высокого мужчины. Стюардесса вспомнила обоих, вспомнила, что они болтали и пили весь полет. Не было никакого свидетельства принуждения или нечестной игры. Семье ничего не оставалось делать, кроме как ждать, что Роуан свяжется с ними или что Майкл объяснит им происшедшее.
Три дня спустя, двадцать девятого декабря, из Швейцарии пришла телеграмма от Роуан, в которой она сообщала, что пробудет в Европе какое-то время и что следом вышлет инструкции относительно своих финансовых дел. В телеграмме содержалось одно из кодовых слов, известных только хранителю завещания и фирме «Мэйфейр и Мэйфейр». Это подтвердило, к удовлетворению всех заинтересованных лиц, что телеграмма действительно послана самой Роуан. В тот же день пришли инструкции, по которым в один из банков Цюриха была переведена существенная часть фондов. И снова использовались правильные кодовые слова. Фирма «Мэйфейр и Мэйфейр» не имела оснований подвергнуть сомнению распоряжения Роуан.

Шестого января, когда Майкла перевели из отделения интенсивной терапии в обычную отдельную палату, его навестил Райен, явно испытывавший замешательство и неловкость по поводу того, что ему предстояло сообщить. Райен постарался проявить максимальный такт.
Роуан будет отсутствовать «неопределенное» время. Ее точное местонахождение неизвестно, но она часто связывается с адвокатами «Мэйфейр и Мэйфейр» через юридическую фирму в Париже.
Дом на Первой улице переходит в полное владение Майкла. Ни один член семьи не мог оспорить его исключительное и полное право на эту собственность. Дом должен остаться в руках Майкла, и только в его руках, до дня кончины, по наступлении которой дом вернется, согласно закону, к завещательной собственности.
Что касается текущих расходов Майкла, то он получает карт-бланш исходя из финансовых ресурсов Роуан. Другими словами, он сможет иметь любые суммы, какие захочет или какие когда-нибудь запросит, без определенных ограничений.
Майкл все это выслушал молча.
Райен заверил его, что исполнит малейшее желание Майкла, что инструкции Роуан всеобъемлющи и подробны и что фирма «Мэйфейр и Мэйфейр» готова выполнить их до последней буквы. Когда Майкла выпишут из клиники, ему будет обеспечен максимальный комфорт.
Майкл даже не слышал бо́льшую часть того, что говорил ему Райен. Не мог же он в самом деле объяснить ему – или кому бы то ни было – всю иронию своей судьбы или как он день за днем, пребывая в наркотическом забытьи, думал об одном и том же, вспоминал главные события и повороты своей жизни, начиная с самых ранних.
Стоило ему закрыть глаза – и Мэйфейрские ведьмы снова представали перед ним в огне и дыму. Он слышал барабанный бой, пронзительный смех Стеллы и чувствовал запах гари.
Затем воспоминания рассеивались.
Наступал покой, он мысленно возвращался в раннее детство: вот он идет с матерью по Первой улице, чтобы посмотреть парад Марди-Гра, и любуется прекрасным особняком.
Чуть позже, когда Райен умолк и терпеливо сидел, глядя на Майкла и явно терзаясь роем вопросов, но боясь произнести их вслух, Майкл спросил, как семья отнеслась к тому, что он теперь пожизненный владелец дома. Не хотят ли они, чтобы он отказался от всех прав на особняк?
Райен заверил, что абсолютно никто не высказался против. Все надеются, что Майкл будет жить в доме. Все надеются также, что Роуан вернется и он с ней помирится. Тут Райен пришел в замешательство. В явном смущении и расстройстве он сообщил дрогнувшим голосом, что семья «просто не может понять, что произошло».
В голове у Майкла промелькнуло несколько возможных ответов. Он отстраненно представил, как отпустит пару таинственных фраз, которые отлично дополнят старинные семейные легенды; туманные намеки на дверь и число тринадцать, замечания, которые долгие годы будут потом обсуждать на лужайках, во время семейных обедов, на похоронах. Нет, он не мог так поступить. Сейчас самое главное – промолчать.
А потом он услышал, что произнес на удивление уверенно: «Роуан вернется». Больше он не сказал ни слова.
Утром следующего дня, когда Райен снова пришел, Майкл все-таки выразил одну просьбу: пусть его тетушка Вив переедет в особняк, если сама того пожелает. Он не видел теперь причин, чтобы она оставалась одна в своей квартире. И если Эрон согласится погостить у него в доме, он тоже будет рад.
Райен пустился в длинные юридические объяснения, что дом – собственность Майкла и ему не нужно спрашивать чьего-либо разрешения или одобрения для каких-либо перемен, малейших или кардинальных, касающихся собственности на Первой улице. К этому Райен добавил свою собственную нижайшую просьбу, чтобы Майкл обращался к нему по любому поводу – без исключений и ограничений.
Наступила тишина, и Райена наконец прорвало. Он признался, что никак не может понять, чем семья или он обидели или подвели Роуан. Она начала выводить огромные суммы из-под их контроля. Планы создания медицинского центра отложены в долгий ящик. У него просто в голове не укладывалось, что могло произойти.
Майкл постарался его успокоить:
– Это не ваша вина. Вы не имеете к этому никакого отношения. – После длинной паузы, в течение которой Райен сидел, явно стыдясь своего срыва, и сконфуженно, как побитая собака, смотрел на Майкла, тот снова повторил: – Она вернется. Вот увидите. Это еще не конец.

Десятого февраля Майкла выписали из больницы. Он был все еще очень слаб и расстраивался по этому поводу, зато сердце работало как часы. И здоровье в целом было хорошее. Он ехал в черном лимузине вместе с Эроном.
За рулем сидел темнокожий шофер по имени Генри, которому предстояло поселиться во флигеле на заднем дворе, рядом с дубом Дейрдре, и выполнять поручения Майкла.
День был ясный и теплый. После Рождества снова наступили холода, потом прошло несколько ливней, но теперь установилась чудесная весенняя погода и повсюду цвели розовые и красные азалии. Оливковые деревья полностью восстановили после морозов свой зеленый наряд, и старые дубы расцветились новыми, яркими красками.
Все радуются, сказал Генри, потому что Марди-Гра уже на носу. Совсем скоро начнутся парады.

Майкл обошел сад. Все погибшие тропические растения успели убрать, из темных замерзших пней уже прорастали новые банановые деревья, и даже гардении возвращались к жизни, сбросив сморщенные коричневые листья и обрастая новой блестящей листвой. Костлявые мирты все еще оставались неодетыми, но этого и следовало ожидать. Высаженные вдоль забора камелии были сплошь покрыты темно-красными цветками. А магнолии только недавно сбросили свои огромные, размером с блюдце, цветки и усыпали все дорожки крупными розовыми лепестками.
Дом сиял чистотой и порядком.
Тетушка Вив заняла спальню, когда-то принадлежавшую Карлотте, а Эухения по-прежнему обитала в самом дальнем конце второго этажа, возле лестницы, ведущей в кухню. Эрон поселился в бывшей спальне Дорогуши Милли.
Майкл не захотел вернуться в прежнюю комнату, и ему приготовили старую хозяйскую спальню с северной стороны. Там было довольно уютно, несмотря на высокую деревянную кровать, в которой умерла Дейрдре. Теперь кровать завалили белыми пуховыми перинами и подушками. Ему особенно пришлась по душе маленькая северная терраса, куда он мог выходить и, присев за железный столик, смотреть на угол улицы.
Первые несколько дней он был вынужден терпеть целые процессии визитеров. Беа пришла вместе с Лили, затем явились Сесилия, Клэнси и Пирс, Рэндалл пожаловал вместе с Райеном, который принес различные бумаги на подпись. Заглядывали и другие, чьи имена Майкл с трудом вспоминал. Иногда он разговаривал с гостями, иногда отмалчивался. Эрон отлично справлялся со всеми делами вместо него. Тетушка Вив тоже очень хорошо помогала при приеме гостей.
Но Майкл видел, как глубоко обеспокоены все родственники. Они были очень сдержанны, скованны, а кроме того, сбиты с толку. Им было неуютно в этом доме, а временами даже страшновато. В отличие от Майкла.
Дом был пуст и чист, насколько он мог судить. Он помнил все внутренние переделки до малейшей детали, каждый оттенок использованной краски, каждый восстановленный кусочек лепнины или резьбы. Этот дом был его величайшим достижением, начиная с новых медных желобов на крыше и заканчивая сосновым паркетом, который он собственноручно поднял и протравил. Он чувствовал себя здесь прекрасно.
– Я рада видеть, что вы больше не носите свои ужасные перчатки, – сказала Беатрис.
Это было в воскресенье, во время ее второго визита, когда они сидели в спальне.
– Они мне больше не нужны, – ответил Майкл. – Очень странно, но после происшествия в бассейне мои руки снова стали нормальными.
– Значит, вы больше ничего не видите?
– Нет, – сказал он. – Может быть, я не научился правильно использовать ту силу. Может быть, я не использовал ее вовремя. Поэтому у меня ее и отобрали.
– Наверное, это и к лучшему, – пробормотала Беа, пытаясь скрыть смущение.
– Теперь уже не важно.
Эрон проводил Беатрис до дверей. Майкл случайно оказался на лестнице и услышал ее слова:
– Он постарел на десять лет. – Беа разрыдалась, умоляя Эрона рассказать ей, как произошла трагедия. – Я вполне могу поверить, – лепетала она, – что на особняке лежит проклятие. В нем полно зла. Им не следовало жить в этом доме. Мы должны были остановить их. Постарайтесь заставить его уехать отсюда.
Майкл вернулся в спальню и прикрыл за собой дверь.
Посмотрев в зеркало на старом комоде Дейрдре, он решил, что Беа права. Он действительно выглядит старше. Только сейчас он впервые заметил седину на висках. Пробивалась она и в остальной шевелюре. На лице появились новые морщины. Много морщин. Особенно вокруг глаз.
Внезапно он улыбнулся. Днем он даже не заметил, во что переоделся. И только теперь увидел, что на нем темная атласная домашняя куртка с бархатными лацканами, которую Беа прислала ему в больницу. Тетушка Вив специально выложила куртку для него. Надо же, подумал он, Майкл Карри, ирландский мальчишка, одет в нечто подобное. Такая куртка скорее подошла бы Максиму де Винтеру из Мандерли. Он меланхолично улыбнулся своему отражению, приподняв одну бровь. А седина на висках придает ему… Импозантность?
– Eh bien, месье, – сказал он, стараясь подражать голосу Джулиена, который слышал на улице в Сан-Франциско. Даже выражение лица несколько изменилось. Ему показалось, что в нем теперь есть что-то от сдержанности Джулиена.
Разумеется, это был его Джулиен, тот, кого он видел в автобусе и кого Ричард Ллуэллин однажды видел во сне. Не Джулиен с игривой улыбкой, как на портретах, или злобно хохочущий Джулиен из темного ада, полного дыма и огня. Того ада на самом деле не существовало.
Он спустился по лестнице медленно, как советовал врач, и вошел в библиотеку. Когда вычистили письменный стол после смерти Карлотты, в нем больше ничего не хранили, поэтому Майкл забрал его себе и теперь держал в нем записную книжку. Дневник.
Это был тот самый дневник, который он начал вести после первого визита в Оук-Хейвен. И он продолжал писать в нем, делая записи почти каждый день, потому что это был единственный способ выразить свои чувства по поводу всего случившегося.
Разумеется, он все рассказал Эрону. И Эрон останется единственным человеком, с которым он поделился.
Но ему было необходимо это тихое, неспешное общение с чистым листом бумаги, когда хотелось излить душу. Как прекрасно сидеть в библиотеке, время от времени поглядывая сквозь тюлевые занавески на прохожих, которые направлялись на Сент-Чарльз-авеню – поглазеть на парад Венеры. До Марди-Гра оставалось всего два дня.
Одно ему было не по душе: иногда в тишине он слышал бой барабанов. Так случилось, например, вчера, и ему это очень не понравилось.
Когда он уставал писать, то брал с полки томик «Больших надежд», усаживался на кожаный диван поближе к камину и начинал читать. Пройдет какое-то время, и к нему кто-нибудь заглянет – Эухения или Генри – и принесет перекусить. Может быть, он согласится поесть, а может быть – нет.

54

«Вторник, 27 февраля, праздник Марди-Гра.
Никогда не поверю, что мое второе видение было правдой. Отныне и всегда я буду считать, что это козни Лэшера. Не было никаких Мэйфейрских ведьм, потому что их здесь нет и не ждут они на земле своей очереди, чтобы пройти сквозь портал, хотя, возможно, именно так он лгал каждой из них, когда они были живы. В этом и заключалось соглашение, которое он предложил им, чтобы заполучить их помощь.
Я верю, что после смерти он или она просто переставали существовать или достигали высшей мудрости. И не было никакого намерения содействовать какому-либо плану на этой земле. А если и было, то мне известны попытки расстроить этот план.
Одна из них была сделана, когда Дебора и Джулиен впервые явились ко мне. Они сообщили о плане и сказали, что я должен вмешаться, совратить Роуан, чтобы ее не смог соблазнить своими лживыми речами Лэшер. А потом в Сан-Франциско, когда они велели мне отправляться домой, они тем самым вновь попытались заставить меня вмешаться.
Я верю этому, потому что не существует никакого другого разумного объяснения. Я бы никогда не согласился совершить такое зло, как зачать ребенка, с помощью которого это ненасытное чудовище смогло бы прийти в мир живых. А если бы меня захотели сделать участником этого ужаса, то я бы очнулся не преисполненный чувства долга и рвения, а в полной панике, с глубочайшим отвращением к тем, кто пытался меня использовать.
Нет. Это все Лэшер подстроил, все эти галлюцинации с душами умерших на земле и их уродливой дремучей моралью. Его выдает одна деталь, и я не возьму в толк, почему Эрон этого не понимает: участие монахинь во всем этом адском действе. Монахини, безусловно, там были не к месту. И барабанный бой парада Марди-Гра тоже был лишним. Это все отголоски детских страхов.
Весь адский спектакль был порожден моими детскими кошмарами, а Лэшер перемешал их с Мэйфейрскими ведьмами и создал ад, в котором мне предстояло умереть, утонуть, захлебнувшись отчаянием.
Если бы его план сработал, я бы, разумеется, умер и картина ада, созданная им, исчезла бы, и, возможно, – только возможно! – в какой-нибудь жизни после этой я бы нашел истинное объяснение.
По поводу последнего предположения, однако, мне трудно рассуждать. Я ведь остался в живых. И теперь у меня есть второй шанс, чего бы он ни стоил, остановить Лэшера, просто оставаясь в живых, просто оставаясь здесь.
В конце концов, Роуан знает, что я здесь, и я не верю, что ее любовь ко мне умерла без остатка. Во всяком случае, так мне подсказывает сердце.
Наоборот, Роуан не только знает, что я жду, она хочет, чтобы я ждал, – вот почему она отдала мне дом. Она по-своему попросила меня остаться здесь и продолжать верить в нее.
Больше всего, однако, я опасаюсь того, что теперь, когда этот ненасытный оборотень живет в личине человека, он причинит Роуан зло. Постепенно он перестанет в ней нуждаться и тогда попытается от нее избавиться. Мне остается только молиться и надеяться, что она уничтожит его раньше, хотя чем больше я об этом думаю, тем лучше понимаю, какая трудная стоит перед ней задача.
Роуан всегда пыталась предупредить меня, что у нее предрасположенность к злу, которой я не обладаю. Разумеется, я далеко не невинный агнец, каким она меня представляла. И сама она не является воплощением зла. Самое главное в ней – это… блестящий ум чисто научного склада. Она влюблена в клетки этого создания, я знаю, как может быть влюблен одержимый ученый. Она изучает эти клетки. Она изучает весь организм, его работу, его жизнь в этом мире, и ее интересует только одно: действительно ли он является улучшенной версией человеческого организма, и если это так, то в чем состоит это улучшение и как оно в конечном счете может быть использовано на благо людей.
Почему Эрон не принимает эту версию, я тоже не понимаю. Он полон сочувствия и в то же время упорствует в своей уклончивости. Таламаска на самом деле не что иное, как сборище монахов, и хотя он не устает уговаривать меня уехать в Англию, это невозможно. Я бы ни за что не смог ужиться с ними; они слишком бездеятельны, слишком много занимаются теорией.
Кроме того, для меня очень важно остаться здесь и ждать Роуан. В конце концов, прошло всего каких-то два месяца, а ей, возможно, понадобятся годы, прежде чем она сумеет разрешить эту проблему. Роуан всего тридцать лет, а в наш век это еще молодость.
Зная ее так, как я, и являясь единственным, кто хоть в какой-то мере ее понимает, я убежден, что Роуан придет в итоге к истинной мудрости.
Вот как я толкую происшедшее. Мэйфейрские ведьмы, земные ведьмы, не существуют и никогда не существовали, и все соглашение – сплошная ложь; в моих первых видениях меня посетили добрые существа, которые надеялись, что я сумею покончить с царством зла.
Интересно, злятся ли они на меня теперь? Неужели они отвернулись из-за моей неудачи? А может, они убедились, что я старался изо всех сил, используя единственное средство в моем распоряжении. Видят ли они то, что я вижу? Видят ли они, что Роуан вернется и что это еще не конец истории?
Не знаю. Зато я знаю, что в этом доме не прячется зло и по комнатам не бродят духи. Наоборот, в нем удивительно легко дышится, он кажется чистым и ярким, чего я и добивался.
Я неспешно исследовал все чердаки и обнаружил интереснейшие вещи. Нашел все рассказы Анты. Они потрясающи. Сижу в комнате на третьем этаже и читаю их при солнечном свете, льющемся в окно, и чувствую вокруг себя Анту – не привидение, а живое присутствие женщины, которая писала такую тонкую прозу, стараясь выразить свою муку и борьбу и свою радость от обретения свободы, пусть и недолгой, в Нью-Йорке.
Кто знает, что еще я там найду. Возможно, за какой-нибудь балкой спрятана биография Джулиена.
Жаль только, что у меня так мало сил и я так медлителен. Прогулка по дому превращается для меня в тяжелую работу.
Хотя, конечно, лучшее место для прогулок невозможно и представить. Я всегда это знал.
Сейчас стоят теплые дни, и наш старый розарий возвращается к жизни во всем своем великолепии. Только вчера тетушка Вив призналась, что всю жизнь мечтала на склоне лет ухаживать за розами и что отныне станет заботиться о них. Ей нужна лишь небольшая помощь садовника. Кажется, он еще помнит времена, когда за розами ухаживала «старая мисс Белл», и буквально забрасывает тетушку названиями различных сортов.
Превосходно, что тетушка здесь так счастлива.
Лично я предпочитаю менее капризные цветы. На прошлой неделе, когда на террасе Дейрдре вновь установили сетки, а для меня поставили новенькое кресло-качалку, я заметил, что по новым деревянным перилам вовсю разрослась жимолость, точно так, как когда мы впервые пришли сюда.
А перед домом, на клумбах, под вычурными камелиями расцветает ночная красавица, а еще низкорослая цветная крапивка, которую мы называли из-за ее желто-оранжево-коричневых цветков «яичница с ветчиной». Я велел садовникам не трогать эти растения. Пусть приобретут свой прежний дикий вид. В конце концов, в нашей жизни и так слишком много заранее заданных узоров. Мне кажется, будто я передвигаюсь от многоугольников к прямоугольникам и квадратам, когда брожу по саду, а хотелось бы мягких линий, смазанных границ, утопающих в зелени, как это всегда было в Садовом квартале моего детства.
Кроме того, сад перестал быть достаточно уединенным местом. Когда люди толпами проходят по улицам, направляясь к маршруту парада на Сент-Чарльз-авеню, чтобы посмотреть на проезд короля или покрасоваться в своих карнавальных костюмах, слишком много голов поворачивается в сторону особняка. Сад должен быть более укромным.
Кстати, из-за этого сегодня произошла очень странная вещь.
Но для начала я вкратце опишу прошедший день – все-таки это Марди-Гра, величайшее событие.
Все пять сотен Мэйфейров явились с утра пораньше, так как королевский парад проходит по Сент-Чарльз-авеню около одиннадцати. Райен, как всегда, обо всем позаботился: в девять организовали завтрак а-ля фуршет, в полдень накрыли ланч и весь день подавали чай и кофе.
Все было, по-моему, превосходно, особенно если учесть, что мне не пришлось ничего делать, а только лишь изредка спускаться в лифте, пожимать руки, целовать щеки и, сказавшись усталым, что не было ложью, отправляться обратно наверх – передохнуть.
В своих прежних мечтах я именно так управлял этим домом. Эрон был под рукой, помогал, и тетушка Вив с удовольствием принимала гостей.
С верхней террасы я наблюдал, как дети бегают взад-вперед из сада на улицу, играют на лужайках перед домом и даже купаются в бассейне, пользуясь чудесной погодой. Сам я ни за какие сокровища не приблизился бы к этому бассейну, но мне было приятно смотреть, как в нем плещутся ребятишки, действительно приятно.
Чудесно сознавать, что все это возможно благодаря старому дому, и не важно, есть в нем Роуан или нет. Есть в нем я или нет.
Но около пяти, когда веселье пошло на спад и кое-кто из детей уже успел уснуть, а все остальные ждали последнего парада, моему покою пришел конец.
Оторвавшись от «Войны и мира», я увидел перед собой Эрона и тетушку Вив. Я заранее знал, о чем пойдет речь.
Я должен одеться, должен что-то съесть, хотя бы попробовать блюда без соли, которые Генри с такой тщательностью приготовил для меня. И просто обязан спуститься вниз.
И я должен пройтись до авеню, говорила тетушка Вив, чтобы увидеть хотя бы последний парад Марди-Гра.
Как будто я сам не знал этого.
Эрон, до этого молчавший, предположил, что, возможно, мне будет полезно побывать на параде после стольких лет и выветрить скопившуюся в голове мистику. Разумеется, он будет рядом со мной весь парад.
Не знаю, что на меня нашло, но я согласился.
Я надел темный костюм, галстук, как полагается, расчесал волосы, любуясь на седину, и спустился вниз, чувствуя неуверенность и скованность после стольких недель, проведенных в халате и пижаме. Тут же начались объятия и поцелуи, посыпались теплые приветствия десятков родственников Роуан, которые слонялись повсюду. Как я хорошо выгляжу! Как я окреп! И тому подобные утомительные замечания – все из лучших побуждений.
Майкл, сердечник-инвалид. Я задохнулся от того, что просто спустился по лестнице!
Как бы то ни было, в шесть тридцать я уже медленно брел на парад в компании Эрона. Тетушка Вив вместе с Беа, Райеном и толпой других родственников ушла вперед. Начали бить те самые барабаны, выстукивая дьявольский бешеный ритм, словно сопровождая осужденную ведьму, которую везут в тележке к поленнице дров.
Я ненавидел этот бой всем сердцем, как ненавидел огни, освещавшие парад, но я знал, что Эрон прав. Я должен это увидеть. А потом, я не испытывал никакого страха. Ненависть – это одно, страх – совсем другое. В своей ненависти я был совершенно спокоен.
Народу собралось мало, так как был конец дня и конец праздника, и мы легко отыскали удобное место, чтобы наблюдать за шествием, посреди примятой травы и мусора после целого дня суматохи. Я прислонился к столбу, сложив руки за спиной. Вскоре появились первые платформы.
Жуткие, кошмарные, дрожащие фигуры огромных размеров из папье-маше, совсем как в моем детстве, медленно плыли по улице над ликующей толпой.
Помню, как отец выговаривал мне, семилетнему: «Майкл, ты ведь не боишься ничего того, что настоящее? Значит, ты должен преодолеть свой нелепый страх перед этими парадами». Он был прав, конечно. К тому времени у меня развился жуткий страх перед этими шествиями, я превращался в настоящего плаксу и портил праздник Марди-Гра ему и матери. Это правда. Вскоре, однако, я научился преодолевать свои страхи. Или, по крайней мере, научился с годами прятать их.
И что же я видел теперь, когда факельщики промаршировали с важным видом со своими красивыми чадящими факелами, и барабанный бой становился все громче, возвещая о гордом приближении первого из больших школьных оркестров?
Просто любопытное зрелище, не более. Во-первых, было слишком много света. При таком мощном уличном освещении все эти факелы были всего лишь данью традиции – толку от них никакого. А мальчики и девочки, игравшие на барабанах, были всего лишь симпатичными детьми с яркими мордашками.
Затем под приветственные крики и визг появилась королевская платформа с огромным высоким троном, великолепно украшенным. Да и король тоже смотрелся величественно в своей короне, усыпанной камнями, в маске и длинном завитом парике. Какое расточительство, весь этот бархат. И конечно, он размахивал золотым кубком с таким величественным видом, словно не являлся участником одного из самых нелепых зрелищ во всем мире.
Безобидно, все это было безобидно. Никакой тьмы или ужаса, никого не собираются казнить. Внезапно меня дернула за руку маленькая Мона Мэйфейр. Не соглашусь ли я взять ее на плечи, спросила она, а то ее папочка устал.
С удовольствием, ответил я. Самое трудное было посадить ее на плечи, а затем выпрямиться – задача не для старой развалины. Я чуть не умер! Но все-таки справился, и она отлично повеселилась, с визгом ловя дешевые бусы и пластмассовые стаканчики, сыпавшиеся на нас с проезжавших платформ.
И какие же это были симпатичные старомодные платформы. Прямо из нашего детства, как сказала Беа, без всяких новомодных механических или электрических штучек. Просто милые замысловатые поделки: трепещущие деревья, цветы, птицы, затейливо отделанные блестящей фольгой. Королевская команда, в масках и атласных костюмах, работала без устали, разбрасывая безделки и побрякушки по морю поднятых рук.
Наконец все закончилось. Праздник Марди-Гра завершился. Райен снял Мону с моих плеч, отчитав ее за то, что она побеспокоила меня, а я протестовал, заявляя, что все прошло отлично.
Мы медленно пошли домой. Мы с Эроном плелись поодаль от остальных, а потом, когда гости продолжили веселиться в доме, с музыкой и шампанским, произошло это странное событие.
Я, как всегда, прошелся по темному саду, любуясь азалией, усыпанной белыми бутонами, чудесными петуниями и другими однолетниками, высаженными в клумбу. Дойдя до большой индийской сирени в конце лужайки, я впервые понял, что она наконец ожила после морозов. Весь куст покрывали крошечные зеленые листочки, хотя в свете луны он все еще выглядел голым и костлявым.
Я постоял под ним несколько минут, глядя на улицу, где мимо чугунной ограды проходили последние отбившиеся от праздничной толпы гуляки. Кажется, я обдумывал, не удастся ли мне покурить здесь втихую, а потом вспомнил, что Эрон и тетушка Вив по приказу доктора выбросили все сигареты.
Как бы то ни было, я погрузился в мечтания, наслаждаясь весенним теплом, когда заметил за оградой женщину с ребенком, торопливо бегущих мимо. Ребенок, увидев меня, показал пальцем и начал что-то говорить матери о «том человеке».
Тот человек…
На меня вдруг накатил приступ веселья. Я стал «тем человеком». Поменялся местами с Лэшером. Превратился в человека из сада. Занял его прежний пост, унаследовав его прежнюю роль. Что там говорить, я сделался черноволосым незнакомцем с Первой улицы. Такой расклад чрезвычайно меня позабавил. Я все смеялся и смеялся, не в силах остановиться.
Неудивительно, что сукин сын говорил о любви ко мне. Еще бы ему меня не любить. Он украл моего ребенка, мою возлюбленную жену, а меня оставил здесь, посадив на свое место. Он забрал у меня жизнь и взамен всучил неотвязную службу. Почему бы ему не любить меня после всего этого?
Не знаю, как долго я простоял там, улыбаясь самому себе и тихо посмеиваясь в темноте, но постепенно почувствовал усталость. Стоит мне походить или постоять какое-то время, как я быстро устаю.
А потом на меня навалилась гнетущая печаль из-за того, что такой поворот мог быть неслучаен. Вдруг я с самого начала ошибся и ведьмы все-таки существуют ? Тогда мы все прокляты.
Нет, не верю.
Я продолжил свою ночную прогулку, а позже попрощался со всеми чудесными родственниками, пообещав каждому из Мэйфейров прийти в гости, когда мне станет лучше, и уверив всю компанию, что мы устроим здесь еще один большой прием по случаю Дня святого Патрика, уже совсем скоро, через несколько недель.
Ночь стала тихой и спокойной, как любая ночь в Садовом квартале, а королевское шествие превратилось в воспоминаниях в нечто нереальное, столь красивое, яркое и помпезное в своей серьезности, что это никак не вязалось с миром взрослых.
Да, я победил старого зверя, побывав на параде. И надеюсь, заставил барабаны умолкнуть навсегда.
И я не верю, что все это было задумано и спланировано заранее. Не верю.
Возможно, Эрон в своей пассивности и догматичности может придерживаться теории, что все было предрешено, что даже смерть отца была частью плана и что мне было предписано судьбой стать любовником Роуан и отцом Лэшера. Но я этого не принимаю.
И дело не только в том, что я не верю в это. Я не могу поверить.
Не могу поверить, потому что разум подсказывает мне: такая система, при которой кто-то – Бог, или дьявол, или наше подсознание, или наши гены-тираны – диктует нам каждый шаг, просто невозможна.
Жизнь строится сама по себе, благодаря бесконечным возможностям выбора, бесконечным случайностям. И если мы не можем доказать, что это так, мы должны хотя бы в это верить. Мы должны верить, что способны изменять и направлять наши собственные судьбы, что способны управлять ими.
Ведь все могло случиться по-другому. Роуан могла отказаться помочь той твари. Она могла убить Лэшера. И все еще может убить его. Ее действия, скорее всего, предопределило одно трагическое обстоятельство: как только Лэшер стал живым, она не смогла уничтожить его.
Я отказываюсь судить Роуан. Ненависть, которую я к ней испытывал, улеглась.
И я решаю по собственной воле остаться здесь, ждать ее и верить в нее.
Эта вера в нее является первым догматом моего кредо. Не важно, какой огромной и запутанной кажется эта цепь событий, не важно, как сильно она напоминает узоры на плитах, балюстрадах и литых чугунных оградах, которые преобладают на этом маленьком клочке земли, мои убеждения останутся при мне.
Я верю в абсолютную свободу человеческой воли, в силу Всемогущего, благодаря которому мы ведем себя словно сыновья и дочери справедливого и мудрого Господа, даже если и не существует никакого бога. А благодаря свободной воле мы делаем выбор и творим добро на этой земле, и не важно, что мы все умрем, не зная, куда попадем после смерти, как и того, ждет ли нас там справедливость или объяснение смысла жизни.
Я верю: мы можем нашим разумом постичь, что есть добро, я верю в союз мужчины и женщины, в котором прощение всегда будет доминировать над местью, я верю, что в красивом мире, который нас окружает, мы являемся самыми совершенными созданиями, ведь мы одни способны увидеть прелесть природы, оценить ее и научиться у нее милосердию, мы одни стараемся сохранить и защитить природу.
Наконец, я верю, что мы представляем собой единственную истинную моральную силу в этом физическом мире, являясь создателями этики и моральных представлений, и что мы сами должны быть столь же добродетельны, как боги, которых мы создали в прошлом, чтобы направлять нас.
Я верю, что благодаря нашим усилиям мы сумеем в конце концов создать рай на земле; и мы приближаемся к этому моменту каждый раз, когда любим, каждый раз, когда обнимаем любимого человека, каждый раз, когда решаем что-то создать, а не разрушить, каждый раз, когда ставим жизнь выше смерти и естественное над неестественным, определить которое нам дано в меру наших способностей.
Я верю также, что в конце концов мы учимся уму-разуму, пройдя через все ужасы и потери. Мы становимся мудрее, когда допускаем возможность перемен, верим в свободную волю и случайность; и благодаря вере в самих себя перед лицом опасности мы чаще делаем правильный выбор, нежели ошибаемся.
Ведь мы обладаем властью и славой, потому что способны на идеи и предвидения, которые в конечном итоге прочнее и долговечнее, чем мы сами.
Таковы мои убеждения. Вот почему я верю в свое толкование истории Мэйфейрских ведьм.
Возможно, оно не выдержит критики философов из Таламаски. Возможно, оно даже не войдет в досье. Но такова моя вера, чего бы она ни стоила, и она поддерживает меня. Умри я прямо сейчас, я бы не испытывал страха. Потому что не верю, будто там нас ожидает ужас или хаос.
Если вообще нас ждет там какое-то откровение, оно должно быть не хуже наших идеалов и нашей философии. Ведь природа обязательно должна включать в себя все видимое и невидимое, иначе она не оправдает наших надежд. То, что заставляет распускаться цветы и падать снежинки, должно содержать в себе мудрость и великую тайну, такую же непостижимую и прекрасную, как цветущая камелия или облака в небе, удивительно белые и чистые.
И если это не так, то мы все рабы чьей-то прихоти. И в наших гостиных спокойно могут выплясывать все привидения ада. И дьявол вполне реален. И в людях, которые сжигают других людей, нет ничего плохого. И можно творить все, что угодно.
Но мир слишком прекрасен для этого.
По крайней мере, он мне таким кажется, когда я сижу теперь на террасе, забранной сетками, в кресле-качалке, наслаждаясь тишиной после шумного праздника Марди-Гра, и пишу при свете далекой лампы, что висит в гостиной позади меня.
Только наша способность творить добро столь же прекрасна, как этот легкий южный ветерок, столь же прекрасна, как запах первых капель дождя, упавших на подрагивающую листву под тихий раскат грома где-то вдалеке. Дождь нежно ударяет по листьям – и вот уже сгустившуюся тьму пронизывают серебряные нити струй.
Возвращайся домой, Роуан. Я жду».